Жанр: Стихи
Хайямиада
...на западе до границ Китая на востоке, от Главного Кавказского
хребта на севере до Персидского залива на юге.
Источники сохранили нам описание Исфахана этого времени. Расположенный
в долине в окружении горных цепей, с протекавшей через
город полноводной рекой Заендеруд, Исфахан славился замечательно
чистым воздухом и обилием прекрасной воды, мягким климатом
и пленительной природной панорамой, Крупнейший узел международной
караванной торговли, знаменитый центр ремесленного производства,
Исфахан всегда был наполнен приезжими купцами, наводнявшими
город диковинными товарами и свежими новостями.
Путешественники отзывались об Исфахане с восхищением. Зубчатая
городская стена с двенадцатью широкими железными воротами,
красивые высокие здания, величественная пятничная мечеть на центральной
площади, целые кварталы оживленных базаров, множество
караван-сараев со складами товаров и гостиницами для приезжих,
журчащие водотоки, ощущение простора и изобилия — таким предстал
Исфахан перед Насир-и Хосровом (1004--1072 или 1077), известным
поэтом, посетившим город летом 1052 года. "Во всех странах,
где говорят по-персидски, — записал Насир-и Хосров в своей
"Книге путешествий", — я не видел города красивее, более заселенного
и более цветущего, чем Исфахан".
В эпоху султана Малик-шаха город еще расширился, украсился
нарядными архитектурными сооружениями. Великолепные сады, разбитые
в Исфахане в эти годы, поэты не раз воспевали в стихах. Малик-шах
придал своему двору небывалое еще для иранских династий
великолепие. Средневековые авторы красочно описывают роскошь
дворцового убранства, пышные пиршества и городские празднества,
царские забавы и охоты. При дворе Малик-шаха был огромный штат
придворных: кравчих, оруженосцев, хранителей одежд, привратников,
стражей и большая группа поэтов-панегиристов во главе с одним
из самых крупных одописцев XI века — Муиззи (1049 — ум.
между 1123 и 1127).
В годы правления султана Малик-шаха Исфахан становится животрепещущим
сердцем страны, здесь рождаются и разрабатываются многие
важные социально-административные и культурные реформы. Созидательная
государственная деятельность и широкие просветительские
преобразования, которыми отмечены эти десятилетия, характеризуемые
историками как период наивысшего подъема сельджукидского
государства, были обязаны не султану Малик-шаху (который вряд
ли владел даже элементарной грамотностью), а везиру султана Низам
ал-Мулку (1018--1092), выдающемуся политическому деятелю XI
века.
Низам ал-Мулк, покровительствовавший развитию науки, открыл в
Исфахане, так же как и в других крупнейших городах — Багдаде,
Басре, Нишапуре, Балхе, Мерве, Герате, — учебно-научные академии;
по имени везира они повсеместно назывались Низамийе. Для
исфаханской академии Низам ал-Мулк возвел величественное здание
возле самой пятничной мечети и пригласил в Исфахан для преподавания
в ней известных ученых из других городов. Исфахан, славящийся
ценнейшими собраниями рукописных книг, обладающий прочными
культурными традициями (достаточно упомянуть, что значительную
часть своей жизни провел в Исфахане в начале XI века Абу Али ибн
Сина (980--1037), гениальный Авиценна, читавший лекции в одном
из исфаханских медресе), становится при Низам ал-Мулке активно
действовавшим научным центром, с влиятельной группой ученых.
Омар Хайям был приглашен султаном Малик-шахом — по настоянию
Низам ал-Мулка — для управления дворцовой обсерваторией. Собрав
у себя при дворе "лучших астрономов века", как об этом говорят
источники, и выделив крупные денежные средства для приобретения
самого совершенного оборудования, султан поставил перед Омаром
Хайямом задачу — разработать новый календарь.
В Иране и Средней Азии в XI веке существовало одновременно
две календарные системы: солнечный домусульманский зороастрийский
календарь и лунный, привнесенный арабами вместе с исламизацией
населения. Обе календарные системы были несовершенны. Солнечный
зороастрийский год насчитывал триста шестьдесят пять
дней; поправка на неучитываемые дробные части суток корректировалась
только один раз в сто двадцать лет, когда ошибка вырастала
уже в целый месяц. Лунный же мусульманский год в 358 дней был
совершенно непригоден в практике сельскохозяйственных работ.
В течение пяти лет Омар Хайям вместе с группой астрономов вели
научные наблюдения в обсерватории, и к марту 1079 года ими
был разработан новый календарь, отличавшийся высокой степенью
точности. Этот календарь, получивший название по имени заказавшего
его султана "Маликшахово летосчисление", имел в своей основе
тридцатитрехлетний период, включавший восемь високосных годов;
високосные годы следовали семь раз через четыре года и один
раз через пять лет.
Проведенный расчет позволил временную разницу предлагаемого
года по сравнению с годом тропическим, исчисляющимся в 365,2422
дня, свести к девятнадцати секундам. Следовательно, календарь,
предложенный Омаром Хайямом, был на семь секунд точнее ныне действующего
григорианского календаря (разработанного в XVI веке),
где годовая ошибка составляет двадцать шесть секунд. Хайямовская
календарная реформа с тридцатитрехлетним периодом оценивается
современными учеными как замечательное открытие. Однако она не
была в свое время доведена до практического внедрения.
В долгие часы работы в обсерватории, которая была одной из
лучших в мире в это время, Омар Хайям вел и другие астрономические
исследования. На основании многолетних наблюдений за движением
небесных тел он составил "Астрономические таблицы Малик-шаха"
— "Зинджи Малик-шахи". Эти таблицы были широко распространены
на средневековом Востоке; до наших дней они, к сожалению,
не сохранились.
Астрономия в эпоху Омара Хайяма была неразрывно связана с астрологией,
последняя входила в число средневековых наук, отличавшихся
особой практической необходимостью. Астролог проходил
основательную подготовку, он должен был хорошо знать в качестве
непременных дисциплин, как об этом пишет один из современников
Омара Хайяма; геометрию, науку о свойствах чисел, космографию и
систему звездных предзнаменований, то есть искусство составления
гороскопов, владеть широким кругом специальной литературы,
Омар Хайям входил в ближайшую свиту Малик-шаха, то есть в
число его надимов — советчиков, наперсников и компаньонов, и,
разумеется, практиковал при царствующей особе как астролог. Слава
Омара Хайяма как астролога-прорицателя, наделенного особым
даром ясновидения, была очень велика. Еще до появления его в Исфахане
при дворе Малик-шаха знали об Омаре Хайяме как о высшем
авторитете среди астрологов. Низами Арузи в упомянутом выше сочинении
"Собрание редкостей, или Четыре беседы" рассказывает о
том, как астрологи Малик-шаха, заподозренные султаном в сознательном
искажении звездных предсказаний, умоляли послать когонибудь
с их гороскопами в Хорасан, "к великому Омару Хайяму, --
что он скажет?". Этот довод тотчас убедил султана в честности и
компетентности его придворных звездочетов.
Чтобы представить себе Омара Хайяма в роли астролога, приведем
один эпизод, изложенный тем же Низами Арузи; эпизод этот,
правда, относится к более позднему периоду жизни Хайяма. "Зимою
1114 года в городе Мерве, — рассказывает Низами Арузи в главе
"О науке о звездах и о познаниях астролога в этой науке", --
султан послал человека к великому ходже Садр ад-дин Мухаммаду
ибн Музаффару — да помилует его Аллах! — с поручением: "Скажи [А-017]
ходже имаму Омару, пусть он определит благоприятный момент для
выезда на охоту, так, чтобы в эти несколько дней не было ни дождя,
ни снега. А ходжа имам Омар общался с ходжой и бывал в его
доме. Ходжа послал человека, позвал его и рассказал ему о происшедшем.
Омар удалился, два дня потратил на это дело и определил
благоприятный момент. Сам отправился к султану и в соответствии
с этим определением усадил султана на коня. И когда султан сел
на коня и проехал расстояние в один петушиный крик, набежала туча,
и налетел ветер, и поднялся снежный вихрь. Все засмеялись, и
султан хотел уже повернуть. Ходжа имам Омар сказал: "Пусть султан
успокоит сердце: туча сейчас разойдется и в эти пять дней не
будет никакой влаги". Султан поехал дальше, и туча рассеялась, и
в эти пять дней не было никакой влаги, и никто не видел ни облачка".
Запечатленный случай из жизни Омара Хайяма показывает, что он
владел знаниями по метеорологии. Как все искусные астрологи, он
должен был быть и тончайшим психологом. Рассказ Низами Арузи для
нас весьма ценен, так как это — одно из немногих воспоминаний,
принадлежащих человеку, лично знавшему Хайяма. Замечательны слова
Низами Арузи, предваряющие эпизод с удачным предсказанием:
"Хотя я был свидетелем предсказаний Доказательства Истины Омара,
однако в нем самом я не видел никакой веры в предсказания по
звездам. И среди великих людей никого не видел и не слышал, кто
бы доверял предсказаниям". Низами Арузи, придворный поэт, сам
нередко выступавший как астролог, заключает приведенный рассказ
следующим трезвым суждением: "Хотя предсказание по звездам --
признанное искусство, уповать на него не следует, А астрологу
надлежит далеко в этой вере не идти и каждое предсказание, кое
он делает, поручать судьбе".
В Исфахане, при дворе Малик-шаха, Омар Хайям продолжает занятия
математикой. В конце 1677 года он завершает геометрический
труд "Трактат об истолковании трудных положений Евклида". Математические
сочинения Омара Хайяма — их сохранилось до наших
дней два (первое мы упоминали выше — алгебраический трактат,
написанный еще в шестидесятые годы) — содержали теоретические
выводы чрезвычайной важности. Впервые в истории математических
дисциплин Хайям дал полную классификацию всех видов уравнений --
линейных, квадратных и кубических (всего двадцать пять видов) и
разработал систематическую теорию решения кубических уравнений.
Именно Омару Хайяму принадлежит заслуга первой постановки вопроса
о связях геометрии с алгеброй. Хайям обосновал теорию геометрического
решения алгебраических уравнений, что подводило математическую
науку к идее переменных величин. Книги Омара Хайяма
долгие века оставались неизвестными европейским ученым, создателям
новой высшей алгебры, и они были вынуждены заново пройти
долгий и нелегкий путь, который за пять — шесть веков до них
уже проложил Омар Хайям.
Еще один математический труд Хайяма — "Трудности арифметики"
(содержание этой своей ранней работы, не дошедшей до нашего времени,
Хайям излагает в алгебраическом трактате) — был посвящен
методу извлечения корней любой степени из целых чисел; в основе
этого метода Хайяма лежала формула, получившая впоследствии название
бинома Ньютона. Также только по ссылкам, имеющимся в сочинениях
Хайяма, известно, что его перу принадлежал оригинальный
трактат, разрабатывающий математическую теорию музыки.
Предоставим право специалистам, изучившим упомянутые трактаты,
высказать свое мнение о месте Омара Хайяма в истории математической
науки: "Мы видим, что Хайяму принадлежит приоритет во
многих выдающихся математических открытиях, представляющих собой
существенные шаги в деле подготовки таких открытий первостепенной
математической и философской важности, как открытие переменной
величины и открытие неевклидовой геометрии". [bibr-030]
В этот исфаханский период Омар Хайям занимался также и проблемами
философии, с особой тщательностью изучая огромное научное
наследие Авиценны. Одно из философских сочинений Авиценны --
"Обращение", посвященное некоторым вопросам учения перипатетиков,
Омар Хайям перевел с арабского на язык фарси, проявив тем
самым своего рода новаторство: роль языка науки. играл в это
время исключительно язык арабский. Известно, что изучал Хайям
также и сочинения прославленного арабского поэта-философа Абу-лАла
ал-Маарри (973--1057).
К 1080 году относится первый философский труд Омара Хайяма --
"Трактат о бытии и долженствовании". Трактат был написан в ответ
на письмо имама и судьи Фарса, одной из южных провинций Ирана.
Судья предлагал "царю философов Запада и Востока Абу-л-Фатху ибн
Ибрахиму Хайяму" объяснить, как он понимает мудрость аллаха в [А-017]
сотворении мира и в сотворении человека и признает ли необходимость
молитв. Это обращение к Хайяму идеолога ислама было вызвано
распространившимися уже в это время антиисламскими высказываниями
авторитетного ученого. Письмо имело своей целью побудить
Омара Хайяма выступить с открытым признанием основных религиозных
положений ислама.
В ответном трактате Омар Харям, заявив себя учеником и последователем
Авиценны, высказал свои суждения с философских позиций
восточного аристотелианства. Признавая существование бога как
первопричины всего сущего, Хайям утверждал, однако, что конкретный
порядок явлений — не есть результат божественной мудрости,
а определяется в каждом частном случае законами самой природы.
Взгляды Хайяма, заметно расходившиеся с официальной мусульманской
догматикой, были изложены в трактате сдержанно и конспективно,
эзоповым языком недомолвок и иносказаний. Несравненно
более смело, нередко вызывающе дерзко, эти антиисламские настроения
ученого находили выражение в его стихах.
Стихи Омара Хайяма... Средневековые авторы именуют Хайяма
ученым, прилагая к его имени почетную научную титулатуру: Ученейший
муж века, Доказательство Истины, Знаток греческой науки,
Царь философов Запада и Востока, Имам Хорасана, хаким, — и ни
один из ранних авторов не называет Омара Хайяма поэтом. Это не
должно удивлять нас. Социальным статусом Хайяма был статус ученого,
именно в этом качестве он состоял на придворной, затем на
городской службе. Поэт же, согласно средневековым представлениям,
был прежде всего придворный профессиональный панегирист,
мастер восхвалительной оды, либо творец крупных поэтических произведений
— эпических и романических поэм, опять-таки создаваемых
по заказу правящих особ, либо, наконец, религиозный деятель,
облачавший свои проповеди в поэтическую форму.
О том, что Омар Хайям писал стихи, мы находим свидетельства в
ранних источниках. Младший современник Хайяма историк Абу-л-Хасан
Бейхаки (1106--1174), также арабоязычный историк Джамал аддин
Йусуф Кифти (1172--1231), арабоязычный теолог Абу Бакр Наджм
ад-дин Рази (ум. 1256) упоминают об арабских стихах Хайяма и его
четверостишиях на языке фарси. Сочинения этих авторов и донесли
до нас самые ранние образцы поэтического творчества Омара Хайяма,
сопровождаемые недвусмысленными характеристиками, как стихи
вольнодумные, противоречащие важным установлениям ислама. Так,
Наджм ад-дин Рази, сокрушаясь о заблуждениях Хайяма, отмеченного,
по его словам, "талантом, мудростью, остроумием и познаниями",
приводит следующие его четверостишия как пример крайней
степени порочных заблуждений:
Приход наш и уход загадочны, — их цели
Все мудрецы земли осмыслить не сумели,
Где круга этого начало, где конец,
Откуда мы пришли, куда уйдем отселе?
(пер. О. Румер) [rum-0037]
Жизнь сотворивши, смерть ты создал вслед за тем,
Назначил гибель ты своим созданьям всем.
Ты плохо их слепил, так кто тому виною?
А если хорошо, ломаешь их зачем?
(пер. О. Румера) [rum-0240]
Омар Хайям писал стихи только в одной форме персидско-таджикской
классической поэзии — в виде четверостиший — рубаи. Философская
лирика и гедоника были основным содержанием его стихотворений.
Доминирующая идея Хайяма-поэта — возвеличение достоинства
человеческой личности, утверждение за каждым живущим на земле
права на радость бытия — позволяет причислить Омара Хайяма к
величайшим гуманистам прошлого.
Каждая человеческая жизнь — ценность, рожденный должен получить
свою меру счастья, говорит поэт. И не в виде туманных перспектив
вечного загробного блаженства, не в мистической нирване
постижения божественной истины, а по-земному, сей день, в усладах
здорового физического естества и увеселении духа.
Почувствуем радость в самом ощущении жизни, говорит поэт,
пусть она и не всегда идет по нашему желанию:
Встанем утром и руки друг другу пожмем,
На минуту забудем о горе своем,
С наслажденьем вдохнем этот утренний воздух,
Полной грудью, пока еще дышим, вздохнем!
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0167]
Упоение жизнью! Воображение поэта рисует чаще всего такую
картину земного рая: лужайка, берег ручья, нежная красавица,
звуки лютни и чаша вина, когда уже неясно, что ярче — рубины
губ подруги или расплавленный рубин вина, что пьянит — прелесть
возлюбленной или волшебный сок виноградных лоз? "И да буду я
презреннее собаки, — восклицает поэт в одном из рубаи, — если
в этот миг я вспомню о рае!" Это тема многих четверостиший:
Блажен, кто на ковре сверкающего луга,
Пред кознями небес не ведая испуга,
Потягивает сок благословенных лоз
И гладит бережно душистый локон друга.
(пер. О. Румер) [rum-0196]
Нежным женским лицом и зеленой травой
Буду я наслаждаться, покуда живой.
Пил вино, пью вино и, наверное, буду
Пить вино до минуты своей роковой!
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0200]
Другая сцена увеселения: кабак — "храм вина", кружок близких
друзей, щедрый виночерпий, не дающий пустовать чашам, и доверительная
беседа за глотком вина:
Увы, от мудрости нет в нашей жизни прока,
И только круглые глупцы — любимцы рока.
Чтоб ласковей ко мне был рок, подай сюда
Кувшин мутящего нам ум хмельного сока!
(пер. О. Румер) [rum-0071]
А иной раз поэт — один на один с вином — самым верным наперсником,
который (только он!) никогда не изменит и не покинет:
Виночерпий, бездонный кувшин приготовь!
Пусть без устали хлещет из горлышка кровь.
Эта влага мне стала единственным другом,
Ибо все изменили — и друг, и любовь.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0172]
Центральный компонент этой гедонической поэзии — вино. Хайямовский
образ вина — образ сложный и многомерный, Это и реальный
хмельной напиток — средство отстранения от мирских забот и
печалей. Легкое опьянение при этом прославляется как особое состояние
просветленности разума:
Трезвый, я замыкаюсь, как в панцире краб,
Напиваясь, я делаюсь разумом слаб.
Есть мгновенье меж трезвостью и опьяненьем.
Это — высшая правда, и я — ее раб!
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0216]
В вине — взлет души, сбросившей тягостные узы запретов и условностей:
Лучше сердце обрадовать чашей вина,
Чем скорбеть и былые хвалить времена.
Трезвый ум налагает на душу оковы.
Опьянев, разрывает оковы она.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0149]
Но чаще образ вина в хайямовских четверостишиях следует понимать
расширительно, как олицетворение всех простых и доступных
земных утех.
За этими "винными" стихами — не беспечное эпикурейство, воспевание
чувственных наслаждений, а целая философская система поэта-ученого.
В условиях господства мусульманской догматики, проповедовавшей
ограничение человеческих потребностей, воздержание
от мирских благ, хайямовские призывы к винопитию, запретному для
мусульман, были прямым вызовом религиозной морали, протестом
против физического и духовного закрепощения человека.
Дразня ханжей и святош, Омар Хайям остроумен, задорен, дерзок
до крайности:
Брось молиться, неси нам вина, богомол,
Разобьем свою добрую славу об пол.
Все равно ты судьбу за подол не ухватишь --
Ухвати хоть красавицу за подол!
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0169]
В жизни трезвым я не был, и к богу на суд
В Судный день меня пьяного принесут!
До зари я лобзаю заздравную чашу,
Обнимаю за шею любезный сосуд.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0168]
Поэт бесконечно изобретателен в создании образов опьянения,
эпатирующих ревнителей показного благочестия:
Напоите меня, чтоб уже не пилось.
Чтоб рубиновым цветом лицо налилось!
После смерти — вином мое тело омойте,
А носилки для гроба сплетите из лоз.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0257]
Вино! Любимое, чей облик так пригож!
Тебя я буду пить, а ты мой стыд умножь!
Я выпью столько, что, меня увидев, спросят:
"Кувшин вина, скажи, откуда ты идешь?"
(пер. А. Старостин) [sta-0011]
Вокруг одного из самых бунтарских рубаи Омара Хайяма была
создана легенда, она передается в персидско-таджикской литературной
традиции как факт биографии поэта, Однажды Омар Хайям.
сидя с друзьями вокруг кувшина с вином, читал стихи, Когда он
прочел одно из своих богохульных рубаи, налетевший внезапно порыв
ветра опрокинул кувшин, и собутыльники лишились вина. Раздосадованный
Хайям тут же сложил экспромт:
Кувшин с вином душистым мне ты разбил, господь!
Дверь радости и счастья мне ты закрыл, господь!
Ты по земле, о боже, мое разлил вино...
Карай меня! Но пьяным не ты ли был, господь?
(пер. Л. Некора) [nek-0040]
Бог, гласит легенда, не стерпел подобного святотатства — и
лицо поэта почернело. Но и знамение божьего гнева не утихомирило
Хайяма, он произносит новый экспромт:
На свете можно ли безгрешного найти?
Нам всем заказаны безгрешные пути.
Мы худо действуем, а ты нас злом караешь;
Меж нами и тобой различья нет почти.
(пер. О. Румер) [rum-0241]
Хайям вышел в этом споре победителем: устыдил творца и лицо
его обрело прежний вид.
Легенда возникла не на пустом месте. Во многих хайямовских
четверостишиях звучит откровенное издевательство над самыми основными
положениями мусульманского вероучения.
Шариат — свод мусульманских законов — предписывал строго
соблюдать пост в течение "священного месяца" рамазана: с момента
восхода солнца до заката не брать в рот ни крошки пищи и ни
глотка воды. Поэт заявляет, что, полный желания неукоснительно
соблюсти этот обряд благочестия, он постарается так напиться в
конце шабана — предшествующего месяца, чтобы беспробудно проспать
весь рамазан. Или: поэт горит желанием вести предписываемую
шариатом "священную войну" с врагами ислама и пролить их кровь:
ведь вино — враг веры и в Хайяме никогда не найдет утоления
жажда истребления этого врага, он всласть упьется его кровью!
Насмехается поэт и над явной логической несообразностью мусульманского
учения о рае. Если праведникам — за отказ от земных
чувственных удовольствий — будут наградой все услады эдема
с его зелеными кущами, дивным источником, девами-гуриями, песнопениями
и сладким питием, то так ли уж мы погрешим против творца,
если на земле, готовя себя к небесному бытию, не вкусим того
же?
Нам с гуриями рай сулят на свете том [Г-003]
И чаши, полные пурпуровым вином.
Красавиц и вина бежать на свете этом
Разумно ль, если к ним мы все равно придем?
(пер. О. Румер) [rum-0064]
Поэт готов отдать все обещаемые ему блаженства рая (да и будет
ли он?) за простую "наличность" земной благодати: нет ли кого,
спрашивает поэт, желающего совершить такую сделку? — я то в
проигрыше не буду!
Бесконечно варьирующаяся в хайямовских четверостишиях тема
земных удовольствий имела один общий философский исток — неверие
в загробную жизнь. Призыв "лови мгновение!", то есть "осознай
цену времени!", звучит в целой серии стихотворных афоризмов:
Жизнь — мираж. Тем не менее — радостным будь.
В страсти и в опьянении — радостным будь.
Ты мгновение жил — и тебя уже нету.
Но хотя бы мгновение — радостным будь!
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0147]
Дай мне влаги хмельной, укрепляющей дух,
Пусть я пьяным напился и взор мой потух --
Дай мне чашу вина! Ибо мир этот — сказка,
Ибо жизнь — словно ветер, а мы — словно пух...
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0174]
Прочь мысли все о том, что мало дал мне свет
И нужно ли бежать за наслажденьем вслед?
Подай вина, саки! Скорей, ведь я не знаю, [С-001]
Успею ль, что вдохнул, я выдохнуть иль нет.
(пер. О. Румер) [rum-0131]
Поэт ощущает реальность лишь одного — переживаемого — мгновения,
и одного — сегодняшнего — дня. В основе этого ощущения
осознанный Хайямом трагизм быстротечности и невозвратимости жизни,
незаметно истекающей с каждым мигом, "как меж пальцев
песок". И поэт снова и снова утверждает беспредельную самоценность
этой "данной напрокат" жизни, малой меры времени, отпущенной
человеку, рядом с которой богатство и власть — ничто:
Хорошо, если платье твое без прорех.
И о хлебе насущном подумать не грех.
А всего остального и даром не надо --
Жизнь дороже богатства и почестей всех.
(пер. Г. Плисецкий) [pli-0099]
В центр своей философской системы Хайям-поэт поставил мыслящего
человека, чуждого любым иллюзиям и все же умеющего ра
...Закладка в соц.сетях
