Жанр: Стихи
Хайямиада
...ключается в измерении промежутка от одного весеннего равноденствия
до другого, с тем чтобы календарь по возможности устранял
неточности. За тридцать три года — это промежуток времени
— должно быть четыре високосных года через каждые семь лет и
одни високосный год через пять лет. При таком чередовании лет
получается ничтожно малая разница, скажем в восемнадцать-двадцать
секунд.
— Секунд? — вопросил визирь.
— Да, твое превосходительство.
— И такая точность, по твоему, необходима?
Хаким ответил:
— Его величество распорядился составить точный календарь. И
мы не могли ослушаться его. Мы не могли подвести нашего великого
покровителя, каким являешься ты, твое превосходительство.
Визирь снова залюбовался чистой водою бассейна. Гладкое дно
просвечивало со всеми малейшими подробностями сквозь пятилоктевую
толщу воды. Бассейн манил к себе. И он был целебным и спасительным
в пору зноя...
— Хорошо, — сказал визирь. — Я поговорю с его величеством,
я посоветую ему ускорить введение нового календаря. Ты его назвал
"Джалали"?
— Да, твое превосходительство.
— Это хорошо, но ты должен представить, уважаемый хаким, некоторые
трудности, с которыми будет связано введение календаря.
— Все трудности и пути их обхода в твоих руках.
— В его руках, — поправил визирь и указал на небо.
— Я слишком утомил тебя своими разговорами, — сказал хаким.
— Я не смею больше...
Низам ал-Мулк, который был старше хакима чуть ли не на три
десятилетия, выглядел прекрасно. Голова его была ясна, осанка
вовсе не старческая, плечи крепкие, ноги выносливые. И хаким подумал,
что много еще добрых дел суждено совершить его превосходительству.
Визирь встал, направился вместе с хакимом к другой, противоположной
стороне бассейна, Шел он неторопливо, размеренным шагом,
о чем-то думая. Визирь подвел хакима к самому краю бассейна.
— Ты видишь дно? — спросил он.
— Да, вижу.
— Оно чистое?
— Вполне.
— А толща воды какова? Светлая?
— Очень светлая, твое превосходительство.
— А теперь взгляни наверх.
Хаким запрокинул голову и увидел бирюзовое небо. Это был великолепный
купол над Исфаханом, купол, какого и не вообразишь,
если не запечатлелся он в твоих глазах хотя бы единожды.
— Ты видел это дно и любовался этим куполом. Визирь указал
на бассейн, а потом поднял руку кверху. Говорил он торжественно
и чуть нараспев, как поэт. Что тебе приходит в голову? О чем
твоя мысль?
Хаким не сразу сообразил, чего от него ждут. Чтобы не смущать
ученого, его превосходительство сам ответил за него:
— Первая мысль — о величии аллаха, Вторая мысль — о пов- [А-017]
седневной животворной силе его. И третья мысль — все от аллаха [А-017]
— и сегодня, и во веки веков!
Сказал и отпустил хакима.
24
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ
О НЕКИХ ЗАГОВОРЩИКАХ
Сегодня Хусейн находился в кругу своих истинных друзей. Сегодня,
как ему казалось, мог дать полную волю своим словам и усладить
слух свой правильными речами.
Началось с того, что неистовый Хусейн заявил, как и там, у
Али эбнэ Хасана, что намерен убить подлого совратителя хакима
Омара эбнэ Ибрахима. Того самого, который ведает обсерваторией,
что за рекою Заендерунд, и который, по слухам, является надимом [Н-001]
его величества.
Наверное, это небольшое сборище можно было бы назвать шайкой.
Однако все дело в том, что цели, которые ставились и обсуждались
здесь, нравились кой-кому, Поэтому слово "шайка" не совсем
точно в данном случае. Эти молодые люди представляли собою самое
крайнее крыло исмаилитов. Были они особенно нетерпеливы и
беспощадны. Даже сам Хасан Саббах осуждал таких.
Когда Хусейн произнес имя хакима, хмурый волосатый молодой
человек по кличке Тыква спросил:
— За что ты хочешь наказать его?
— Он отбил у меня любимую. Купил. Любимую Эльпи. Румийку.
У Тыквы была большая голова и брови нависали над глазами,
словно козырек над входной дверью, и глаза были округлы и хищны,
как у филина. А лицом был рыж к угрист. Он криво усмехнулся.
— А как же еще отбивают женщин? Ясно же деньгами.
— Нет, — возразил Хусейн, — не просто мошной, а нагло, хорошо
зная, что она моя.
— Если твоя, бери ее, — резонно посоветовал Тыква,
— Это не так то просто, — сказал Хусейн.
— Почему ?
— Потому что хаким держит ее на запоре.
Двое головорезов по кличке Пловец и Птицелов поддержали Хусейна:
уж очень не терпелось им перерезать кому-нибудь горло. А
вот Джафар эбнэ Джафар, не желавший скрываться под кличкой, сказал,
что есть у него свое особое мнение. Это был сухощавый молодой
человек. Глаза у него навыкате. Лоб не но годам морщинист.
Приплюснутый нос и большие жилистые руки со вздувшимися венами.
Он сказал, что противно слушать слова Хусейна. Про какую то
там шлюху и ее престарелого любовника. На протестующий жест меджнуна
он ответил испепеляющим взглядом. "Это еще что?! — говорил
его взгляд. — Что за благоглупости в это тревожное время?
Разве перевелись женщины? Разве свет сошелся клином на какой то
Эльпи? Затевать глупую ссору из-за румийки? Да пусть будет даже
ихняя богиня!"
— Не будем морочить друг другу голову, — хрипло произнес
Джафар эбнэ Джафар. — Лучше займемся настоящим делом.
Его отец был великолепным чеканщиком. Да и сам Джафар неплохо
чеканил по меди и железу. Но больше помогал отцу. Самому было
недосуг — его занимало кое-что поважнее. Его знали в тайных
кругах исфаханских исмаилитов как человека крайних действий.
Поэтому можно было понять Джафара эбнэ Джафара, когда он осадил
меджнуна. Что такое меджнун в его глазах? Недотепа, несмышленыш,
кобель. Вот кто меджнун! И он все это высказал в самой резкой
форме Хусейну и своим друзьям.
Джафар вытащил из-за пояса кривой дамасский нож и всадил его
в земляной пол. По рукоять.
— Тот, кто разгласит наши разговоры, получит этот нож. По
самую рукоятку, — мрачно заявил он.
Впрочем, это была обычная угроза исмаилитов на их сходках.
Надо отдать должное: свое слово они держали. Будь это брат их
или отец, приговор приводился в исполнение. Таким образом поддерживалась
дисциплина в их немногочисленных рядах и обеспечивалась
сохранность тайны. Соглядатаи Малик-шаха и его главного визиря
не всегда улавливали подспудные действия исмаилитов, и служи
об их коварстве и жестокостях вызывали недоверие. Между тем
все шло своим чередом: исмаилиты тайно собирались, тайно обсуждали
свои действия, тайно грозили султану и его главному визирю.
Джафар эбнэ Джафар обратился к Хусейну с таким вопросом :
— Что сейчас самое главное в твоей жизни?
— Эльпи, — не задумываясь, ответил тот.
Джафар сделался мрачнее тучи.
— Тыква, вразуми его, — сказал он.
Тыква проблеял несколько слов насчет того, что любовь в такое,
как нынешнее, время только помеха. У него был тонкий голос,
и говорил он нараспев, опасаясь, чтобы легкое заикание, которое
порою возникало у него, не вызвало смех.
— Можно подумать, — говорил Тыква, — что одна румийка, какая
бы раскрасавица ни была она, заменит тебе солнце и луну. Но
это совсем не так! Слышишь, Хусейн? Давай доведем свои замыслы
до конца, и тогда не только румийка, но и весь Кипр будут ползать
у твоих ног. Слышишь, Хусейн?
А Хусейн сделался как чурбан: сидит не дышит, не шевелит ни
единым пальцем, застыл как неживой. Он, наверное, не ожидал такого
приема у друзей. Он к ним со своими горестями, а они окатили
холодной водой. Плюнуть на все и удалиться? Но как жить без
друзей, с которыми обменялся клятвой и каплями крови?
— Поймите, я вроде бы убитый, — пробормотал Хусейн. — И от
чьих рук? От руки этого ученого звездочета. Он издевается над
нею и надо мною, у меня уйма друзей, а я, значит, вытираю мокрые
глаза и остаюсь с позором? Так, что ли?
Тыква и Пловец хотели было успокоить его, но Джафар эбнэ Джафар
с присущей ему прямотой сказал:
— Да, да! Просто-напросто утираешься. Рукавом. Как после
плевка. Это тебе понятно?
Хусейн скорбно молчал.
— Если непонятно, — продолжал Джафар, — слушай меня. И запоминай
каждое слово. А эту шлюху выкинь из головы. Мы в этом
поможем.
Пловец и Тыква согласно закивали головами.
— Значит, так...
Джафар прислушался: все ли спокойно? Поманил своих друзей
поближе к себе, а нож воткнул еще глубже, на самую малость, ибо
он и так уже вонзился по рукоятку.
— Он... — Джафар поднял указательный палец кверху, — он
сказал, что время действовать. Может, этой ночью, а может...
— Действовать кому? — спросил Хусейн, все еще пребывая в
подавленном состоянии.
— И тебе тоже! — рявкнул Джафар. — Проснись, Хусейн! Ты
понял меня?
Хусейн горестно вздохнул. Он сделал вид, что понял все. А на
самом деле перед его глазами как живая стояла Эльпи. Он видел
только ее, а голос Джафара доносился откуда-то издалека.
Джафар схватился за голову, словно опасался, что она вот-вот
лопнет. И, раскачиваясь из стороны в сторону, говорил:
— Жизнь наша подходит к черте. Шла она по одному руслу, а
теперь пойдет по другому. Что сказано в священной книге? "Он --
тот, кто сотворил небеса и землю в истине; в тот день Он скажет:
"Будь! и оно бывает". Вы слышите меня?
Да, друзья слышали. Даже Хусейн. Особенно понравилось ему
слово "будь!". И он выпрямился, сутулость его пропала, он взял
чашу и выпил вина и запил водою. "Будь!" Он посмотрел на нож,
глубоко сидящий в земле, и кое-что отметил про себя. Ведь подобный
нож может пребывать не только в земле. Есть место и в груди.
В чьей-нибудь отвратительной груди!
А между тем Джафар эбнэ Джафар, глубоко убежденный в своих
словах, говорил далее:
— В каждом из нас течет кровь, и каждый из нас есть сын
своей земли. И над нами — сила священной книги. Но не та сила,
которую пытаются изобразить суннитские муфтии, а сила истинная,
которая правит всеми нами и руководит нашими помыслами. Разве
свобода не есть порождение учения пророков? Разве Исмаил жил не
для того, чтобы сказать нам словами аллаха: "Будь!" Это не прос- [А-017]
тое слово!.. Хусейн, о чем ты думаешь?
— О слове "будь!" — не солгав, сказал Хусейн.
— Прекрасно! — И Джафар продолжал свое: — Я говорил с ним.
Я имею в виду вождя нашего. Его беседа была столь же живительна,
сколь мила вода Заендерунда для пустынной земли Исфахана. Он
спросил: "Нет ли колебаний в рядах ваших?" И я ответил: нет! Потому
что это так. Или, может, я ошибаюсь?
Пловец сказал грубым голосом землекопа, грубым голосом человека,
которого родила земля:
— Нет, ты не ошибаешься. И он не ошибается. У меня спрятано
десять ножей из дамасской стали. Я наточил кинжал, который ковали
в Ширазе. Есть и исфаханские клинки. Они не уступают дамас- [Ш-009]
ским! Это говорю я! Когда протрубит труба, я буду готов. Со мною
будут многие. Мы ждем только слова аллаха. Мы ждем этого "будь!". [А-017]
А потом они мирно ели ломти тонкого хлеба и запивали вином и
водою. А потом еще долго молчали. А у бедного меджнуна все кипело
в груди. Как в казане, поставленном на жаркий огонь. Он сказал
себе, что будет ждать этого сигнала: "Будь!" Он дождется
его. И сделает по слову этому...
Джафар эбнэ Джафар перешел далее к спокойному, но строгому
суждению.
Его родители жили в горах Эльбурса, они были далеко и высоко.
Только он один, отщепенец в роду, отбился от рук, уехал из родных
мест и посвятил себя священной борьбе за дело святого Исмаила.
Ибо оно казалось ему главным в жизни. И не только своей, но
и в жизни всех людей на свете. Это же ясно: что самое важное?
Свобода. Что более всего необходимо человеку? Земля. Чего жаждет
всю жизнь крестьянин в пустыне? Воды. Каким же образом можно
добиться этого? Через покорность? Покоряясь аллаху и господи- [А-017]
ну, Мухаммеду и султану с его визирями? Как бы не так! Что завещал
Исмаил?..
Друзья молча слушают Джафара эбнэ Джафара. Почтительно. Не
перебивая. Усваивая все сказанное им. Хотя все это не раз слышали
от Джафара и от других фанатиков исмаилитов.
— Вот ты, — обращается Джафар и Хусейну, — души не чаешь в
этой шлюхе. Аллах с тобой! Люби кого хочешь! Тебе никто не ме- [А-017]
шает. Но вот что: ты полюбил ее, она — тебя, а вместе вы рабы,
живущие безо всякого просвета в жизни. Ты понял?
— Да.
— Разве это жизнь? Разве это любовь?
— Нет, — отвечает Пловец вместо Хусейна.
— А теперь представь себе: ты вполне свободен, она вполне
свободна. Тобой никто не помыкает. Ее никто не продает, как
вещь. Ты можешь представить себе это?
— С трудом, — говорит Хусейн.
— А почему с трудом?
Хусейн не знает. Пловец тоже. И Тыква тоже. Разные бывают люди:
одни соображают быстро, а другие тугодумы. Разве не так?
— Отчасти, — возражает Джафар. — Отчасти, потому что привыкли
к рабской жизни. — И он поочередно тычет пальцем в грудь
каждого из своих друзей.
Пловец молчит. А Тыква согласно кивает головою. Что же до Хусейна,
тот не может ответить на это однозначно, то есть словами
"да" или "нет".
Разъяренный Джафар вскакивает с месте. И грозится кулаками.
— Вы истинные рабы! — орет он в неистовстве. Потому что даже
здесь не смеете открыто признаться в этом. А чего, собственно,
боитесь? Доноса? Но кто из нас донесет? Неужели я? Неужели
Тыква? Или ты, Пловец? Или сумасшедший меджнун? Кто? Я спрашиваю?
Хусейн говорит:
— Надо разобраться. Я, к примеру, посылаю к шайтану любого,
кто вознамерится понукать мною. Я не разрешу, слышите?
Джафар хохочет. И хохоча говорит:
— Несчастный, ты раб давно! Давным-давно! От рождения. И незачем
скрывать это. Ты раб не только султана, но и своей собственной
страсти. Ради пары спелых грудей ты готов забыть о
своем рабстве. Да, да, да! И не смей возражать!
Джафар стоит изогнувшийся, точно тигр перед прыжком. А на кого,
собственно, прыгать, кого разрывать на части? Своих собственных
друзей?
Хусейн недовольно пожимает плечами и отламывает хлеб. Что
спорить с этим одержимым? Ясно же, одержимый!
— А ты? — обращается Джафар к Пловцу. — Может, ты поговоришь
с визирями? Расскажешь, как тяжело ловить рыбу в Заендерунде
и кормить семью, а?
— Это верно, очень трудно.
— Ведь и слова не те! — зло говорит Джафар, — Слова должны
жечь! А ты? Какие слова исторгают твои вялые уста? Какие?
Пловец пытается оправдаться:
— Я же говорю... То есть я не говорю, что волен жить как хочется.
И голод к тому же... И всякое такое...
— По моему, это называется нищенство.
— Может, и так.
— Дураки! — сердится Джафар. — Дураки! Вы ничему не научились.
— Он нагибается, хватает чашу, пьет ее до дна. Потом выдергивает
нож из земли, левой рукой подымает подушку, на которой
сидел. — Глядите! Вот этот негодяй. Вы знаете, кто он. Я
даже не хочу называть его имя. Это противно! Мой язык не на помойке
найден, чтобы произносить ненавистные имена! Одним словом,
вот он!
Джафар высоко поднимает подушку, еще больше выкатывает глаза
и вонзает нож в подушку. Джафар подкидывает подушку к потолку. И
сыплется пух. Много пуха. Словно бы снег идет в горах Эльбурса.
— Видали? — злорадно вопрошает Джафар.
Разумеется, все видели. Это же нетрудно...
— Теперь вы поняли, что все это значит?
Молчание.
— Вот так, только так следует расправиться с теми, кто во
дворце. Запомните это. Там, а не в обсерватории главные наши
враги. И так, только так надо разговаривать с врагами!
Джафар садится на место. С него катится пот. Дышит тяжело. И
кажется, вовсе не замечает пуха, который разносится по комнате.
— Я очень зол, — признается Джафар эбнэ Джафар. И ни на кого
не глядит. Уткнулся взглядом в землю.
Хусейн вылавливает пух из наполненной чаши. Его примеру следуют
Пловец и Тыква.
— Выпить, что ли? — улыбаясь, спрашивает Джафар, как будто
ничего не случилось, И уже совсем успокоившись: — Все произойдет
по писанию. Это слово, о котором я говорил, скоро прозвучит
и достигнет ваших ушей. И тогда важно, чтобы вы не оплошали. --
И обращаясь к Хусейну: — А потом ты найдешь возможность и время
рассчитаться с любимой за ее неверность. Надо начинать с
главного. Ты понял?
У Хусейна на уме только одно: "Эльпи, Эльпи, Эльпи..."
— Учтите, — предупреждает Джафар эбнэ Джафар, кинжал имеет
два лезвия. И оба они острые.
Что это значит? И друзья его переглядываются: не их ли касается
угроза?
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ
О ДЕРВИШЕ, КОТОРЫЙ ДЕРЖАЛ
РЕЧИ НА ИСФАХАНСКОМ БАЗАРЕ
— Я скажу вам нечто!..
— Нельзя ли потише?
— Я должен выразить словами то, что накипело на душе!..
— А зачем так кричать?
— Я не кричу. Я только желаю, чтобы слышали все.
— А мы не глухие.
— И поняли бы все!
— Мы не полоумные.
— И зарубили бы себе на носу!
— Ну уж это наглость...
— Я никого не боюсь!
Стоит дервиш на исфаханском базаре посреди мясных рядов и
потрясает руками. Он кривой на левый глаз. Одежда на нем изрядно
потрепана, неопрятна. Держит в руке посох и горланит на весь
базар.
Мясники — народ степенный и состоятельный. Потрошат себе баранов
и не очень обращают внимание на дервиша-крикуна. Однако,
как ни говори, народ есть народ: он любознателен, ему хочется
послушать дервиша, если у того есть что сказать. А по всему видно,
что есть: не станет же орать, если за пазухой пусто!
Иные мясники побросали работу, обступили дервиша. А один из
них попытался урезонить наглеца. Только из этого ничего не получилось:
стоит себе дервиш, чуть не рвет на себе волосы и продолжает
привлекать к себе внимание выкриками и жестами.
Потом к мясникам присоединились зеленщики. Думают про себя:
"Наверное, святой человек, надо бы его послушать".
А что случилось? На что глядеть? Как этот дервиш надрывает
себе глотку? Или потрясает посохом в воздухе? Когда приезжает с
Востока укротитель змей — это зрелище. Когда хаджи, побывавший
в Мекке и Медине, рассказывает о разных чудесах — это успокоение
для души. А что угодно этому дервишу? За то время, пока он
орет, мог бы и поведать кое о чем...
Как ни говори, а на базаре в Исфахане — как на всяком базаре:
падок народ на зрелища и всякие россказни. А почему бы и
нет, тем более если за это денег не просят...
Один из мясников, дюжий молодец с огромным ножом в руке, дергает
дервиша за грязный рукав. Дервиш огрызается:
— Чего тебе?!
— Ежели ты хочешь говорить, говори, — ответил мясник --
Сколько же можно кричать?
— А ты кто такой? — взвизгивает дервиш.
— Али эбнэ Хасан. Вот мое имя!
— Ну и что ты этим хочешь сказать?
— Чтобы и ты назвался, кто ты есть.
— Не торопись. Все узнаешь. — Дервиш приосанивается. Бьет
посохом землю. — А ты знаешь, что такое буря в пустыне?
— Положим, нет.
Ты знаешь, что такое мороз в Гуране?
— Скажем, нет.
— А ты ел падаль?
Мясник корчит гримасу и признается:
— Нет, не едал.
— А я все это знаю. Это все у меня здесь! — И дервиш трижды
ударяет себя рукой по шее, да так сильно. что язык вываливается
наружу.
Дервиш потрясает кулаками. Исступление вновь охватывает его!
Но не очень понятно окружающим, что, собственно, приводит его в
исступление и на кого обрушивает он свой гнев. А то, что он гневается,
видно даже слепому: того и гляди полезет в драку. А разве
так ведут себя благочестивые дервиши?
Мясник верзила желает выяснить, что надо страннику. Он обращается
к нему вежливо, даже с некоторой долей почтения, ибо дервиш
чем то взволнован.
— Святой человек, — говорит мясник, — почему ты так негодуешь?
Не проще ли облегчить свою душу и рассказать нам то, что
хочется тебе рассказать? Ежели, разумеется, мы того достойны.
Дервиш вытирает потное лицо подобием рукава, от которого остались
одни суровые нити.
— Ничего особенного я не скажу, — ворчливо отвечает дервиш.
— Дайте мне воды, и я кое что сообщу.
Кто-то подает ему чашку с водой — дервиш даже не взглянул
кто. И не поблагодарил. Потом уселся на корточки. Его окружили
плотным кольцом: были тут мясники, и зеленщики, и всякий сброд,
посещающий базар и охочий до диковинок.
— Я иду из самой Бухары, — начал дервиш. Не всегда меня
брали караванщики, и тогда я шел по пескам, поджариваемый точно
грешник в аду. Я пил горькую воду. Я пил и чистую воду. Ячменная
лепешка была для меня слишком вкусна. Я хотел видеть мир,
каков он есть. И увидел, доложу я вам.
Ему подали еще воды, потому что чувствовалось, что в горле у
него пересыхает. Не то от волнения, не то от зноя.
— И вот что я скажу: много добрых людей на свете. — Дервиш
слова эти произнес громко, почти выкрикивая их. — Но скажу и
другое: немало отпетых негодяев, готовых причинить тебе зло. Эти
душегубы шныряют и в пустынях, и среди людей. Знайте же: это шакалы
в образе человеческом!
Дервиш рассказал о прекрасных городах, которые в этом обширном
государстве. Бухара и Самарканд — чистые жемчуга. И Хива не
уступает им. Нишапур и Балх чудо-оазисы человеческой мысли и бытия.
Исфахан и Багдад многое потеряли бы, ежели б не с чем было
их сравнивать. Аллах устроил мир соответственно: красивое рядом [А-017]
с красивым, уродливое рядом с уродливым. И жизнь познается в
сравнении. И тогда приходят на память слова из священной книги:
"Господи наш! Не уклоняй наши сердца после того, как Ты вывел
нас на прямой путь, и дай нам от Тебя милость: ведь Ты поистине
податель!"
И жизнь построена так, как построена: аллах сделал все для [А-017]
этого, и мы, его песчинки, благодарим его, ибо он всемилостив,
всевидящ и милосерд!
Дервиш продолжал:
— Вот идешь ты. Шагаешь фарсанг за фарсангом, и на каждом [Ф-003]
клочке — его печать: добрая и милосердная. И думаешь ты о мире
его, как бы сотворенном для счастья и довольства. А между тем
душегубы и разбойники на больших дорогах пытаются разрушить эту
гармонию. Пройдите по дорогам, исполните завет аллаха, как он [А-017]
сказал в книге: "Странствуйте же по земле четыре месяца и знайте,
что не ослабите аллаха и что аллах опозорит неверных!" Я ис- [А-017]
пытал то, что испытал, и тяжесть этих испытаний у меня вот
здесь!.
Дервиш снова ударил себя изо всей силы по затылку, и язык у
него снова вывалился наружу.
Слушающие его подивились силе слов его, и убежденности его, и
оглушающему голосу. Но самое главное: смысл речей незнакомого
дервиша оставался все еще темным. Непонятно было, к чему он клонит,
в какую сторону его поведет. Будет ли это речь о смирении и
долготерпении как лучших человеческих качествах, рожденных исламом,
или же дервиш имеет сообщить нечто необычное, или же обвинит
власть в терпимости к различного рода душегубам?..
Толпа все больше прибывала. И слова дервиша повторялись в
задних рядах для тех, кто стоял еще дальше.
Дервиш кричал:
— Я повидал свет. Я видел мудрых змей в Индиях и людей, которые
по месяцу лежат в могилах и выходят оттуда живыми. Я видел
человека с двумя головами и на четырех ногах. Я жевал лист,
от которого жизнь продлевается до скончания века. Я видел воду,
горящую пламенем, и фонтан огня, бьющий из под земли. Но я скажу
одно: нет прекраснее страны, чем наша, и нет власти справедливее
я могущественнее, чем та, которая дарована нам аллахом че- [А-017]
рез его величество!
Люди немножко поразились. Они сказали про себя так: если ты
решил хвалить власть, то зачем заламывать руки? Зачем исступленно
орать на базаре? Кому не известно, что власть всегда хороша,
что противники ее всегда душегубы? Для того чтобы прийти к такому
выводу, к какому пришел дервиш, вовсе не надо собирать толпу
на базаре. Такие речи можно смело произносить перед дворцом его
величества.
Дервиш, как видно, почувствовал по движению толпы, что разочаровал
ее. И тогда громогласно вопросил:
— Что я этим хочу сказать?
Даже те, кто хотел выйти из плотного круга, остановились, решив
подождать, что же воспоследует за сим вопросом, таким многообещающим
по интонации?
— Слушайте же меня внимательно, — сказал дервиш, протягивая
руку за новой чашей воды. — Я вижу все и знаю многое. Мои
уши привыкли различать походку муравьев, которая у них не одинакова.
Мои глава видят, как наливается соком былинка в степи. Я
слышу голоса ангелов. И я хочу предупредить, ибо топор занесен,
ибо кривой нож наточен, ибо камень висит над нами, готовый раздавить
нас.
Толпа зашумела. Сзади стали напирать, и дервиш оказался в
столь тесном кругу, что начал задыхаться. Он потребовал жестом,
чтобы расступились немного. На это ушло некоторое время. И еще
некоторое. И только после всего этого дервиш продолжал свои речи:
— Знайте же, правоверные, истинно сказано в писании: "Тех,
которые не веруют в знамение аллаха и избивают пророков без пра- [А-017]
ва, и избивают тех из людей, которые приказывают справедливость,
обрадуй мучительным наказанием!" Так сказано в священной книге,
и это справедливо стократ!
Дервиш достал из грязной сумки, висевшей у него на боку, несколько
сушеных виноградин и сжевал их. И оживился. И стал кричать
еще громче.
Мясник верзила потребовал тишины, ибо в задних рядах
зашумели.
Дервиш говорил:
— Что я видел в своих богоугодных путешествиях? Я уже говорил:
процветающую землю и справедливость власти, данной аллахом [А-017]
его величеству. Порядок и справедливость, честность и благоразумие
— вот что я видел. Что осталось от хаоса и душегубства
прошлого? Почти ничего! Его превосходительство, наш благодетель
главный визирь — да ниспошлет ему аллах долгую и счастливую [А-017]
жизнь! — сделал все для того, чтобы правление его величества
сложилось самым лучшим образом, чтобы хотение его величества
претворялось в жизнь. — Дервиш передохнул. — Но все ли так,
как того желают его величество и его превосходительство? Я спрашиваю
вас: все ли так? — И замолчал.
Кто то кр
...Закладка в соц.сетях
