Жанр: Стихи
Хайямиада
...ось до него: точно определил продолжительность
года. Баттани объявил: триста шестьдесят пять
дней, пять часов и двадцать четыре секунды. Если он и ошибся, то
на ничтожно малое количество минут и секунд. Разве это не изумительно
само по себе?
Однако самое удивительное будет впереди, а именно: Бируни определит
вращение Земли вокруг воображаемой оси. Но и это не все.
Бируни выскажет почти сказочную догадку, которая опрокинет учение
Птоломея начисто. С его неподвижной Землей и вращающимся
вокруг нее Солнцем и светилами. Бируни скажет: нет, все наоборот!
О чем все это говорит? О движении? Это так. Но есть кое что
поважнее самого движения как такового. Жизнь в ее проявлениях --
бесчисленных, разнообразных. Это утро, эта река, эти рыбаки, это
небо, эта земля... Цель жизни едина и велика: поддерживать
жизнь! Разве это не удивительно?! Разве не прекрасно?
Васети полагает, что если ставить вопрос так, и только так,
то это скорее приведет к грубым заключениям и даже чревоугодию.
А духовное? Как сочетать духовное с низменным, поэзию и музыку с
овсяной лепешкой и глотком воды? Не приведет ли это к чисто животному
интересу в жизни, к ее обыденным и недальновидным желаниям?
Скажем, эти рыбаки...
— Эй, уважаемый! — крикнул Васети рыбаку, который сидел
ближе прочих к ним, удя рыбу и не спуская глаз с поверхности воды.
Тот повернул к Васети рябое костистое лицо, прошамкал :
— Шлушаю тебя, гошподин.
— Ты не мог бы назвать свое самое большое желание?
— Шамое, шамое? — спросил рыбак.
— Да. Именно.
— Поймать хотя бы пяток рыбок.
— А еще?
— Еше штолько же жавтра.
Рыбак снова уставился на воду.
— Слышал? — обратился Васети к Хайяму. — Философия сиюминутной
жизни в чистом виде, не угодно ли?
Хайям возразил:
— Нет, не угодно! Это не философия. Это верх желания голодного
и бедного человека.
— Сделай поправку, Омар: большинства людей.
Омар Хайям сказал, что, если даже рыба предел желаний, это
лучше, чем блаженство рая где-то в отдаленном и очень туманном
будущем.
Васети рассмеялся.
— Это хорошо известно, Омар: ты в кредит не веришь.
— Да, не верю. Предпочитаю наличными и немедленно, пока
бьется мое сердце.
— Это знаем по твоим стихам.
— И ничего вы не знаете! — проворчал Хайям. Он крепко ударил
хворостинкой по воде. И повторил: Не знаете!
— Согласен! — И, смеясь, Васети продолжил: — Мы много не
знаем из того, что ты иногда сочиняешь и куда-то прячешь.
Хайям казался рассерженным.
— И ничего я не прячу! Я просто кидаю их куда попало. Чаще
всего приобщаю к мусору.
Васети перестал смеяться. Положил руку на колено Хайяму. Сказал:
— Мы друзья, Омар?
Тот кивнул.
— Мы давно работаем рядом?
— Скоро двадцать лет.
— Я до сих пор не уразумел одного...
— Только одного? — улыбнулся Хайям.
— Ты не смейся. Только одного...
— Люди иногда всю жизнь живут бок о бок и умирают, так и не
поняв друг друга.
— Омар, ответь мне на вопрос: почему ты делаешь вид, что
стихи не твое дело, что стихи вовсе тебя не касаются ?
Хайям медленно поднял правую руку.
— Это неправда. Я люблю Фирдоуси и некоторые стихи Ибн Сины.
— Я не о том, Омар. Я имею в виду твои стихи, Именно твои, а
не чьи либо другие.
Хайям бросил хворостину в воду, подпер голову руками.
Васети сказал:
— Мы, твои друзья, часто подбираем твои стихи. Прямо с пола.
И храним у себя...
— ...и отдаете переписчикам? - перебил Хайям.
— Только не я. Может быть, ты стесняешься занятия стихами?
Если это так, я никогда не напомню о них,
Омар Хайям погладил бороду, потер лоб обеими руками, точно у
него болела голова. И сказал:
— Это неправда: никто не должен стесняться стихов, в том
числе и я, если они настоящие. Вот мое мнение о поэзии: она сама
жизнь! И тот, кто говорит: я позабавлюсь стихами, а потом обращусь
к настоящему делу, — тот глубоко ошибается. Тот, кто
слагает хорошие стихи, тот живет полной жизнью. Поезжай в Гарм-Сир
до самого моря, сходи в Лур до самого южного залива, поезжай
в Казвин или в противоположную сторону — в Хорасан, и на [Х-012]
всем нескончаемом пути ты встретишь людей, которые поют песни и
читают стихи. Ибо они хотят жить. Они не говорят, что Бируни
сказал то-то и то-то, они не говорят, что Архимед сделал то-то и
то-то, Они читают Фирдоуси и плачут вместе с ним, и радуются
вместе с ним. Когда достопочтенный Санаи пишет стихи, он живет
большой и нужной жизнью. Он при этом и шах, и султан, и хакан, и [Х-002]
раджа. Я хочу сказать, что он царь царей всех народов и стран.
Госпожа Поэзия слишком добра и слишком сурова. Лик ее и мил, и
уродлив. Это смотря по тому, к кому с каким сердцем и с какой
душой поворотится она. Госпожа Поэзия к тому же учительница --
требовательная и скупая на похвалы. И когда меня кое-кто по недомыслию
называет поэтом, я внутренне трясусь от страха и стыда!
Говорю это тебе без ложной скромности: я всего-навсего прилежный
ученый, идущий по стопам великих. А по должности — астролог
его величества. Вот откуда этот страх, о котором говорю тебе.
Васети слушал со вниманием и сочувствием. Все, что бы ни делал
или ни говорил Омар эбнэ Ибрахим, он делал и говорил серьезно,
обдуманно, убежденно. И вместе того чтобы затевать спор со
своим другом, Васети прочитал рубаи. Он читал стоя, торжественно,
правда, не совсем умело.
Рябой рыбак прислушался к Васети. И он крикнул молодому рыбаку,
сидевшему на берегу, чуть поодаль:
— Баба! Поди-ка сюда, здесь идет соревнование поэтов,
Тот, которого звали Баба', живо откликнулся, позвал еще кого-то.
Васети продолжал читать рубаи, и даже лучше, чем наедине с
Хайямом.
Хаким поднял голову и увидел светящиеся глаза, воистину турецкие
красивейшие глаза бедных, тщедушных на вид людей. Они были
рады. Они благодарно взирали на Васети, подбодряли его.
А когда Васети передохнул, один молодой рыбак принялся читать
сам — бейты и рубаи, газели и касыды, Читал нараспев, с [Б-010],[Г-001],[К-006]
удовольствием, самозабвенно. И на конец устал. Тогда слово перехватил
пожилой человек, седобородый и скуластый. Он читал выразительно,
обращаясь ко всем поочередно. Читал про любовь и розы,
про вино и женщин, про битвы и разлуку...
— А теперь ты, уважаемый господин, — попросил он Васети.
Меймуни Васети провозгласил стихами тост за любовь. А потом
он показал, иллюстрируя рубаи, как меджнун разбил чашу о камень.
Это очень понравилось рыбакам.
— Нашстояший мушшина! — сказал рябой.
— Повтори-ка снова, уважаемый господин, — попросили его
друзья,
Васети повторил. Потом прочел про жизнь и про смерть, и про
то, что поэт не верит в рай, а желает рая здесь, на земле, на
зеленой лужайке вместе с сереброгрудой...
Это привело рыбаков в восторг. Они просили, требовали еще,
умоляли еще!..
Васети, кажется, исчерпал рубаи. Он указал на Хайяма :
— Просите его.
Омар Хайям глухо, негромко полупропел рубаи о неверности красавиц.
Однако меджнуна из рубаи успокаивало одно: он сам неверен
красавицам... Потом прочитал несколько рубаи о гончаре и
жестоком боге, который разбивает свои творения, подобно непригодным
кувшинам. А потом еще о тайнах мироздания, которые отгадывай
— не отгадаешь. И еще о том, что не верит в кредит и требует
от бога наличными здесь, на земле. И наконец, о том, что не
желает славы, что она для истинного меджнуна, влюбленного в
жизнь и красавиц, подобна барабанному бою над ухом..,
— Все! — сказал он и резко поднялся с места.
На него восхищенно смотрели рыбаки, и потрескавшиеся рыбацкие
губы шептали слова благодарности.
— Кто ты? спросил его рябой.
— Случайный гость, — ответил Омар Хайям. И, не говоря
больше ни слова, заспешил назад, к мосту.
А за ним Васети.
14
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ
О ТОМ, КАК ОМАР ХАЙЯМ
ПОБЫВАЛ ВО ДВОРЦЕ В ЧАС
ДОСУГА ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА
Его величество хлопнул в ладоши. Довольно громко. Чтобы услышали
его музыканты. Барабан и рубаб мигом умолкли. А ней продол- [Р-007],[Н-002]
жал звучать еще некоторое время. И тоже умолк. Танцовщицы застыли.
Малик-шах дал понять, что хочет говорить. Он откинулся на низеньком
кресле и обратился к главному визирю, который сидел от
него по правую руку.
— Я задам один вопрос уважаемому хакиму...
Его превосходительство Низам ал-Мулк подал знак стольничему,
и тот повелел удалиться танцовщицам в соседнюю комнату. А музыканты
остались на своих местах.
В зале было светло: горели все светильники — такие высокие,
медные, начищенные мелом и особым горным песком, который мельче
мела, если его растереть в порошок.
Омар эбнэ Ибрахим, казалось, не обратил внимания на музыку,
которая умолкла, и на исчезнувших танцовщиц. По видимому, он думал
о чем-то своем. А иначе как мог он вдруг оглохнуть или ослепнуть?
Он держал в руке прекрасный фиал, украшенный бирюзой, и [Ф-006]
все время смотрел куда то вдаль: не на танцовщиц, которые гибче
лозы, не на музыкантов, чье искусство не знает себе равного от
Хорасана до области Багдада. А в даль. Беспредельную. [Х-012]
Когда его величество изволил сказать: "Я задам один вопрос",
— Омара точно разбудили от сна. Он обратил к его величеству
свое лицо и слегка наклонился вперед, показывая тем самым, что
он весь слух, весь внимание.
Главный визирь, сидевший по правую руку, тоже склонился в
сторону его величества. И он услышал то, что услышал...
— Нельзя ли было бы узнать, — сказал его величество, не
спуская глаз с ученого, — о чем думает в эти минуты господин
Омар Хайям? Я понимаю моего главного визиря, который равнодушен
и к музыке, и к танцам, ибо он слишком правоверен. Ну а что касается
уважаемого хакима, тут я немножко озадачен...
Ученый и рта не успел открыть, как его властно остановил султан.
— Не торопись с ответом, — сказал он. — Я знаю, что ты
сейчас далеко отсюда в своих мыслях, Я вижу то, что вижу. Я не
сидел бы на этом троне, если бы не разбирался в вещах сравнительно
несложных. Я полагаю, что тебе не стоит отпираться, если
все видно и понятно даже постороннему наблюдателю.
Омар Хайям посмотрел на визиря, словно бы ища у него поддержки.
И снова встретился со взглядом его величества. "Неужели ты
должен придумывать свой ответ?" — как бы вопрошал султан.
Омар эбнэ Ибрахим сказал:
— У меня нет мыслей, которые мог бы утаить от твоего величества.
Сердце мое открыто для тебя, как бывает открыта дверь
богобоязненного человека, поджидающего добрых гостей. Я действительно
был далеко отсюда. Я был далеко именно потому, что находился
очень близко.
Левая бровь султана вопросительно приподнялась:
— Как это понимать, уважаемый Омар? — Его величество повернулся
к своему визирю. — Разве "далеко" и "близко" понятия совместимые?
Низам ал-Мулк ничего не сказал, ибо вопрос не был прямо обращен
к нему.
— Я скажу, — ответил Омар Хайям. — Сидя на этом месте,
слушая музыку и любуясь танцами, то есть всем своим естеством
пребывая в этом зале, возле твоего величества, я думал — причем
невольно — совсем о другом. И это другое я бы определил
словом "далеко".
— Мне нравится ход твоего рассуждения, — сказал султан. И
главный визирь кивнул. — Но надо ли понимать твои слова в том
смысле, что тебе скучно здесь?
— Отнюдь, — сказал Омар Хайям,
— В таком случае поясни свою мысль
— Твое величество, я это сделаю весьма охотно. И если выразить
ее в двух словах, то вместил бы в два противоположных понятия:
"жизнь и смерть".
Его величество удивился.
— Как, ты думаешь за столом о смерти? — сказал он.
Омар Хайям опустил голову в знак согласия.
— Так, — продолжал его величество, все больше любопытствуя.
— Что же напоминает тебе о смерти? Неужели здесь, в этом зале,
есть предмет, который навевает столь мрачную мысль? Укажи на него
— и я распоряжусь убрать его!
— Бесполезно, — проговорил ученый.
— Что бесполезно?
— Убирать этот предмет,
— Почему ?
— Это невозможно...
Его величество подбоченился. Прошелся внимательным взглядом
по стенам, потолку, полу, окнам с причудливыми решетками и дверям,
которые инкрустированы костью и красной медью.
— Я не вижу ничего невозможного...
Одно слово Омара эбнэ Ибрахима, и, казалось, любая вещь вылетела
бы отсюда в мгновение ока.
— Его величество ждет, — напомнил ученому главный визирь.
— Это невозможно по одной причине, — сказал Омар Хайям. --
Предмет, который сию минуту навевает мысль о смерти, — это
жизнь.
— Как?! — воскликнул удивленный султан.
— Жизнь, — повторил Омар.
— Эта жизнь? — Его величество широким жестом обвел рукою
зал.
— В данном случае эта, А в общем, любая жизнь в любой ее
форме.
Султан скрестил руки на груди. На кончике языка его вертелся
один вопрос. Его величество только соображал, кому его задать:
ученому или визирю? И остановил свой выбор на последнем:
— Как это понимать?
Главный визирь сказал, что, как утверждают ученые, еще Платон
доказывал, что жить — это умирать. То есть смерть есть
следствие жизни. Не будь жизни, не было бы и смерти.
— Это ясно, — вздохнул султан, которого вдруг заставили думать
о смерти в этот прекрасный вечер, Стало быть, уважаемый
Омар, наблюдая жизнь в любой ее форме, невольно думает о конце
ее. Иначе говоря, о смерти. Это объяснение верно? — спросил
султан ученого.
— Совершенно. — сказал Омар.
Его величество отпил глоток вина.
— Значит, — как бы размышляя, сказал султан, наша сегодняшняя
беседа, наша скромная трапеза, музыка и танцы наводят на
мысль о смерти? Чьей же? — И он глянул на ученого исподлобья.
Эдак недоверчиво, эдак подчеркнуто вопросительно...
Омар ответил:
— Речь идет о некой субстанции, которая может выразить и
жизнь и смерть. Как если бы из одной вытекала другая.
Его величество признался:
— Слишком тонкая философия. Нельзя ли ее высказать применительно
к этому? — И его величество указал рукою на стол, на
пол, на потолок, на музыкантов.
Молодой ученый кивнул. И начал с того, что поставленный в такой
форме вопрос скорее приведет к поэзии, нежели к философии.
— И это хорошо! — обрадовался султан.
— Это сильно затруднит дело, — сказал ученый.
— Почему же?
— Очень просто, твое величество. Философия отвечает на сложный
вопрос умозрительным заключением. Философия без труда примиряет
эти два понятия — жизнь и смерть, между тем, как поэзия
никогда не приемлет смерти. А почему? Я отвечу: потому что это
слишком жестоко, а все, что жестоко, не может быть принято,
одобрено поэзией в любой форме. Поэзия есть течение мыслей, рожденных
в сердце. А сердце никогда не примирится со смертью.
Его величество взял в руки фиал и смочил в нем ту бы. Разго- [Ф-006]
вор, но его мнению, принял слишком отвлеченный характер. Его
вопрос — первоначальный — предполагал более конкретный ответ.
Удовлетворительный ответ пока. не получен, а его величество рассчитывал
именно на него.
— Любуясь танцовщицами, — пояснил ученый, — и вслушиваясь
в гармонию звуков, я невольно думаю о смерти...
— Почему? — перебил его султан.
— Не знаю. Может быть, потому, что хотелось бы вечно наслаждаться
жизнью.
Султан расхохотался.
— И телом?..
— Да, и телом.
— Прекрасно! — Его величество указал на фиал, стоящий пе- [Ф-006]
ред Омаром, и на фиал, стоящий перед визирем.-- Выпьем за чудес- [Ф-006]
ную плоть!
— В наши годы? — прошептал визирь.
Султан расхохотался пуще прежнего.
— А почему бы и нет?! Разве любовь — удел только молодых?
А? Почему мы должны целиком уступить ее господину Хайяму? Только
потому, что он моложе? А? Нет, я не уступлю! А ты?
Главный визирь угрюмо молчал.
Ученый сказал:
— У тебя, твое величество, всегда хорошо. Хорошо для сердца
и ума, для глаз и ушей. Здесь, под твоим добрым взглядом, вырастаешь
на целую голову. И когда я думал о смерти, я хотел сказать,
что невозможно представить себе расставания со всем этим.
Причем расставания навеки. И знать, что больше этой красоты не
увидишь никогда...
— Никогда, — как эхо повторил его величество. И вдруг загрустил.
Он поставил на место фиал. И погрузился в долгое раз- [Ф-006]
думье, уставившись взглядом в какую-то точку на суаре, вышитой
золотом руками хорасанских вышивальщиц. [Х-012]
В зале было тихо — пролетит муха, и ту слышно. Султан обеими
руками резко расправил усы и бороду, тряхнул головой, покрытой
тяжелыми прядями черных пречерных волос. И снова рассмеялся.
Звонко эдак. По-молодому. И глаза его сощурились при этом. И лицо
его просияло...
— Что же из всего сказанного следует? — обратился его величество
к хакиму. — А?
Омар Хайям сказал:
— Из этого следует, твое величество, что надо пить, надо
наслаждаться жизнью и...
Султан весьма повеселел и хлопнул в ладоши. Изволил приказать,
чтобы танцевали, чтобы играла музыка, И сказал визирю:
— Ты слышал?
Тот кивнул.
— Нет, ты слышал? А ну ка повтори, господин Хайям.
Ученый в точности повторил свои слова.
— Слышал? — снова вопросил султан, обращаясь к своему визирю.
Затем ему захотелось узнать: есть ли ответ ученого — ответ
философа или поэта? То есть приходят ли в полную гармонию меж
собою философия и поэзия ?
— Наверняка, — сказал Омар Хайям.
Султан спросил визиря:
— Тебя этот ответ устраивает?
— Пожалуй, ответил визирь.
— Меня тоже, — сказал султан. И опустошил фиал — медленно, [Ф-006]
неторопливо, вкушая сладость вина.
И он увидел перед собою трех красавиц, тела которых были гибки,
как лозы. Одна из них была нубийка, другая туранка, а третья [Т-006]
румийка. Их бедра и груди соперничали меж собою. Красавицы были
слишком земными, чтобы думать о смерти. И если бы груди их могли
звенеть, как колокольчики, они при каждом движении бедер вызванивали
бы серебристыми голосами: "Жизнь! Жизнь! Жизнь!"
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ
ОБ ОДНОМ ГОСТЕ ИЗ НИШАПУРА
Хаким Омар Хайям производил сложные геометрические вычисления,
когда вошел привратник и доложил о прибытии некоего ремесленника
из Нишапура. Хаким терпеть не мог, когда прерывали его
работу. Это он запрещал строго настрого. Однако при слове "Нишапур"
хаким отложил в сторону книгу, которую держал на коленях,
— это был старинный, тяжелый фолиант.
— Из Нишапура, говоришь? — осведомился хаким.
— Да, господин. Он говорит, что привез письмо от мужа твоей
сестры имама Мухаммеда ал-Багдади. [И-004]
Омар Хайям живо поднялся со своего места и сказал слуге:
— Веди его сюда.
И вскоре в комнату вошел человек небольшого роста, худощавый
и загорелый, возрастом лет пятидесяти. Судя по одежде, был он
среднего достатка.
Нишапурец остановился на пороге, словно бы не решаясь переступить
его, низко поклонился и сказал:
— Мир дому сему, в котором изволит проживать знаменитый и
многоуважаемый господин Омар эбнэ Ибрахим.
— Добро пожаловать, — сказал хаким. — Кто ты и правда ли,
что ты из Нишапура?
— Зовут меня Бижан эбнэ Хуррад, — сказал нишапурец и сделал
шаг вперед. — Я призываю аллаха ниспослать тебе здоровья на [А-017]
долгие и счастливые годы.
Хаким двинулся навстречу гостю.
— Да, годы идут, — продолжал гость, — и они неумолимы: все
стареет и меняется под их воздействием. И они уродуют нас до
неузнаваемости. — И повторил, приложив руку ко лбу: — До неузнаваемости...
— Воистину так, — согласился хаким, напрягая свою память,
чтобы распознать, кто же этот пришелец.
Омар Хайям усадил гостя поудобнее, велел привратнику принести
вина и холодной воды.
Бижан эбнэ Хуррад говорил:
— Время делает человека совершенно иным. С одной стороны,
оно как бы наделяет его мудростью, а с другой нагоняет такую немощь,
которая делает почти из лишней эту самую мудрость. Не так
ли, Омар?
— Уважаемый, — ответствовал хаким, — в твоих словах заключена
большая правда. Однако в этом неумолимом воздействии времени
я вижу нечто благотворное. Оно заключается в том, что люди,
объединенные в одно сообщество, имеют в среде своей как всесильную
юность, так и многоопытную старость. Это сочетание необходимо
для жизни, для людей. Невозможно представить себе юность,
которая порхает, как бабочка, без зрелости, которая смотрит на
мир особенными глазами. Что юность без зрелости?
Гость кивнул. И почтительно спросил:
— Если ты, уважаемый Омар, не смог узнать своего друга детства,
то возможно ли расценить время иначе, как беспощадное?
— Друга детства? — удивился Омар Хайям.
Он внимательно пригляделся к гостю, вороша свою память, но
все еще пребывал в полном неведении: кто перед ним, когда они
виделись и где?
— Бижан... Бижан, — повторял хаким. И вдруг заключил гостя
в горячие объятия друга.
Не часто хаким обнимал людей, не часто давал волю своим чувствам.
Все, даже те, кто знал его близко, утверждали, что хаким
чуждается людей, что предпочитает одиночество, что не ищет собеседников,
если к тому не вынуждает его важное дело...
— Да, тот самый Бижан, — сказал гость. — Если припомнишь,
мы ходили в одно и то же медресе, позже — к одному и тому же [М-008]
учителю. Это было в Нишапуре ни много, ни мало тридцать пять лет
назад.
Омар Хайям был рад этой встрече с другом детства. С давних
пор судьба безжалостно развела их: Омар — в Исфахане, а Бижан
занимается тем, чем занимался отец хакима, — ремеслом палаточника.
— Я делаю палатки, — рассказывал Бижан эбнэ Хуррад, — я
шью их так, как учил твой отец, покойный Ибрахим. Их охотно покупают
купцы из Балха и Бухары и даже из самого Самарканда.
Хаким слушал Бижана, а сам думал о тех далеких, но счастливых
годах, когда родной кров казался красивейшим дворцом в мире,
когда ячменная лепешка могла соперничать с лучшими яствами Индии
и Багдада. Хаким вспомнил смуглого мальчонку, с которым бегал по
садам и улочкам, с которым набирался ума разума у седовласого
имама. [И-004]
— Послушай, — говорит Бижан, — я тебя тотчас же узнал.
Прямо с порога. Да, это ты, мальчик Омар, только немного повзрослевший.
Поверь мне: твои черты не слишком изменились. И я
тебя узнал бы даже в базарной сутолоке.
Омару Хайяму было вручено письмо от имама Мухаммеда ал-Багда- [И-004]
ди, его шурина. Мухаммед писал, что сестра его жива и здорова,
что оба они, Мухаммед с женою, соскучились по хакиму, слава которого
докатилась и до Нишапура. Шурин выражал надежду, что в
свое время хаким вспомнит свою истинную родину и вернется к ней,
чтобы служить ей наукой и стихами. Мухаммед писал, что это
письмо передаст ему друг детства Бижан эбнэ Хуррад, тот самый
Бижан, который вместе с Омаром ходил в медресе. Бижан славный [М-008]
ремесленник, однако его притесняет местный правитель, и Мухаммед
надеется, что Бижан, друг детства Омара Хайяма, найдет у
последнего хороший прием и защиту, ибо Омар близок к его величеству
и к визирям его величества...
Прочитав письмо, хаким угостил своего гостя обедом и только
за фруктами и разными сладостями начал расспрашивать о деле, которое
привело друга детства в далекую столицу.
Бижан эбнэ Хуррад сообщил, что Мухаммед и его жена, сестра
Омара Хайяма, живут вполне сносно. Мухаммед посвящает много времени
занятиям алмукабалой и геометрией. В этих науках он преуспевает,
и не исключено, что скоро ученый мир прочитает его сочинения.
Соседи, которых, наверное, помнит хаким, все, слава аллаху,
живы, но сильно постарели. Жизнь течет в Нишапуре, как везде:
одних аллах дарует здоровьем, других призывает к себе. Моло- [А-017]
дое поколение сменяет старое. Этот закон, может быть, и хорош
для аллаха, но слишком уж суров. Непонятно, почему аллах одной [А-017]
рукой создает живых существ, а другой — вынимает душу из них?
Нет ли тут несоответствия?
Омар Хайям поддержал старого друга, говоря:
— Полнейшее несоответствие, дорогой Бижан! Если творение рук
твоих нравится тебе, не разрушай его. Если не нравится, если тебя
грызет сомнение, не сотворяй его. Не правда ли?
— Что верно, то верно, — согласился Бижан. Но не пахнет ли
тут богохульством?
— Почему же богохульством?
— Очень просто: мы подвергаем сомнению его деяния.
Хаким промолчал.
— Впрочем, — продолжал старый друг, — тебя обвиняют именно
в богохульстве.
Омар Хайям посмотрел на Бижана испытующе и мягко заметил, что
гость простодушен, что говорит он обо всем искренне, без задней
мысли. Но почел за благо перевести разговор на другую тему:
— Скажи, дорогой Бижан, какая нужда заставила тебя проделать
столь длинный путь от Нишапура до Исфахана? Несомненно,
что-то важное. И чем могу помочь тебе?
Бижан эбнэ Хуррад выпил холодной воды, от вина отказался и
сказал:
— В самом деле, не так-то легко идти с караваном от Нишапура
до Исфахана. Но если ты сидишь на горячем гвозде? Если в боку
у тебя заноза, не дающая тебе ни сна, ни покоя? То как же
тогда? Сидеть сложа руки? Хуже будет! Не обращать внимания, терпеть?
Но это совершенно невозможно. Поверь мне, старый друг, я
тебя никогда бы не побеспокоил, если бы не важная причина. Вот
сюда дошло... И пришелец из Нишапура указал на свой кадык. Это
значило, что нечем уже дышать, что терпение лопается: куда же
выше кадыка?
Хакнм попивал вино мелкими мелкими глотками и думал о жизни,
которая уродует человека раньше времени. Какой же славный и нежный
был поэт Бижан в юные годы. А сейчас он худ и жилист, глаза
его плохо видят — постоянно щурится Бижан, — и пальцы его стали
кривые от трудов, и голос охрип от времени. Омар Хайям глядит
прямо в глаза Бижана, он пытается угадать черты того, юного
Би
...Закладка в соц.сетях
