Жанр: Стихи
Стихи
...щутили такую
потребность: вам бы никогда не приснился ни этот человек, ни его поэма.
Поэзия должна быть представлена публике в гораздо большем объеме, чем
сейчас. Она должна быть так же повсеместна, как окружающая нас природа, у
которой поэт заимствует свои метафоры, и так же необходима, как
бензоколонки, если не сами автомобили.
Книжные магазины следует открывать не только при университетах или на
главных улицах, но и у заводской проходной. Издания в мягких обложках тех,
кого мы зовем классиками, должны быть дешевыми и продаваться в
супермаркетах. В конце концов, мы и впрямь жи вем в стране массового
производства, и почему бы то, что возможно для автомобилей, не сделать и для
сборников стихов, которые завезут вас намного дальше. Или намного дальше вам
ни к чему? Пусть так, но если это и правда, то лишь потому, что у вас нет
под ходящих средств передвижения, а не потому, что расстояния и пункты
назначения, о которых я толкую, не существуют.
Даже сочувственному слуху все это может показаться блажью или заскоком.
Но это не так; здесь есть здравый экономический смысл. Поэтическая книга
тиражом 2,5 млн экземпляров и по цене, скажем, в два доллара окажется
прибыльней, чем десятитысячный тираж по цене 20 долларов за штуку. Придется
столкнуться, конечно, с проблемой складирования, но, с другой стороны,
потребуется охватить всю страну. Кроме того, если правительство признает,
что собирание библиотеки так же важно для вашей внутренней жизни , как
бизнес-ланч для внешней, налоговые льготы могут быть предоставлены тем, кто
читает, пишет, издает поэзию. В проигрыше, правда, окажутся бразильские
дождевые леса. Впрочем, надеюсь, что дерево, выбирая меж книгой стихов и
грудой канцелярских бумаг, предпочтет первое.
Книга проходит длинный путь. Перепроизводство в культурной сфере
необходимо, поскольку противоположная тенденция ведет к поражению независимо
от того, насколько хорошо изучен спрос. Вполне уместно, не беспокоясь о том,
к кому я обращаюсь с этой т рибуны, предположить, что при нынешней дешевой
технологии открывается возможность превратить наше общество в просвещенную
демократию. Думаю, что возможностью этой следует воспользоваться до того,
как грамотность превратится в видеотизм.
Я предлагаю начать с поэзии не только потому, что так мы повторим
развитие нашей цивилизации: песнь предшествовала рассказу, - но также
потому, что стихи потребуют меньших затрат. Начнем с дюжины славных имен. В
книжном шкафу рядового читателя п оэзии стоят, мне кажется,
тридцать-пятьдесят томиков стихов. Половину этого количества можно поставить
на одну полку, или на камин, или, в худшем случае, на подоконник в каждом
американском доме. Цена дюжины стихотворных книжек в мягкой обложке
приближае тся сегодня, самое большее, к четверти стоимости телевизора. И
если такой книжной полки еще нет, то связано это не с отсутствием вкуса к
поэзии в народе, а с очевидной невозможностью развить его ввиду
недоступности книг.
На мой взгляд, книги должны приходить к каждому крыльцу, как
электричество, как молоко в Англии, наподобие коммунальных удобств, а цена
должна быть минимальной. И в любом случае стихи должны продаваться в аптеках
(хотя бы потому, что они скрасят счет, от которого вы в ужасе). И уж
конечно, антология американской поэзии должна лежать в тумбочке каждого
гостиничного номера рядом с Библией, которая не станет возражать против
такой близости, не жалуется же она на соседство телефонного справочника.
Все это осуществимо, и тем более в Америке. Ибо, помимо всего прочего,
американская поэзия - лучшее, что есть в стране. Требуется взгляд со
стороны, чтобы увидеть некоторые вещи ясно; перед нами одна из таких вещей,
и я именно тот, кто может пос мотреть со стороны. Количество стихов,
созданных на этой земле за последние полтора столетия, затмевает сходное
предприятие в какой-либо другой литературе, и если на то пошло, и наш джаз,
и наше кино, которыми справедливо восхищаются во всем мире. То же относится,
рискну сказать, и к их качеству, поскольку эта поэзия пронизана духом личной
ответственности. Нет ничего более чуждого американской поэзии, чем
европейская специализация на психологии жертвы с ее указующим на чью-то вину
перстом; чередование в злетов и падений, прометеева аффектация и вечное
нытье. То правда, что в американской поэзии есть свои изъяны: обилие
провинциальных визионеров и многословных невротиков. И все же она
превосходное лекарство, а метод однопроцентного распределения плохо ск
азывается на здоровье нации, которая могла бы гордиться поэзией не меньше,
чем свободой.
Поэзия, по определению, глубоко индивидуалистическое искусство, и в
каком-то смысле эта страна - не случайное ее пристанище. И уж, наверное, не
случайно, что в этой стране индивидуализм дошел до своей эксцентрической
крайности, как в модернистах , так и в традиционалистах (он же и породил
модернизм). На мой взгляд, а также и на мой слух, американская поэзия -
бескомпромиссная и неутомимая проповедь обособленности человеческого бытия,
песня атома, если угодно, отвергающая цепную реакцию. Ей прис ущи бодрость и
самообладание, умение глядеть на худшее, не моргая. Ее глаза широко открыты
не от удивления или в предвкушении разгадки бытия, но на случай опасности. В
ней мало утешения (любимый конек европейской поэзии, особенно русской);
изобилие отчет ливых подробностей; отсутствие тоски по какому-то золотому
веку; она учит твердости в поисках выхода. Если подбирать для нее девиз, я
бы предложил строку Фроста из "Слуги служителей": "Наилучший выход всегда
насквозь".
Позволяю себе говорить об американской поэзии в целом не по причине
монолитности и однородности ее корпуса, а потому, что ее путь к читателю -
моя тема. Следует заметить, что известная сентенция о роли поэта и его долге
перед обществом ставит пр облему с ног на голову. Уж если говорить об
общественном назначении того, кто сам себя нанимает, то социальная функция
поэта - сочинение стихов, и он это делает не по призыву общества, а по
собственному призванию. Хорошо писать - вот единственный его д олг, долг
перед языком. Его стихи, написанные на языке его народа, - это и есть шаг
навстречу обществу. А задача общества - выйти ему навстречу, то есть открыть
книгу и прочесть ее.
Если и можно говорить об уклонении от обязанностей, то не по вине поэта,
поскольку он не прекращает писать. Итак, поэзия - самая высшая форма
высказывания в любой культуре. Отказавшись от чтения стихов, общество
обрекает себя на низшие речевые с тереотипы в устах политика, бизнесмена или
шарлатана, т.е. на собственные речевые возможности. Другими словами, оно
лишается своего эволюционного потенциала, ибо то, что отличает нас от
животных, - это дар речи. Обвинения, то и дело предъявляемые поэзии , что
она трудна, темна, герметична и что там еще, говорят не столько о состоянии
поэзии, сколько о том, на какой низкой эволюционной ступени задержалось
общество.
Поскольку поэтический-то разговор никогда не прерывался; кроме того, он
избегает клише и тавтологии. Отсутствие этих вещей как раз и придает
ускорение искусству и отличает его от жизни, чей главный стилистический
прием, если можно так сказать, им енно клише и тавтология, так как жизнь
каждый раз все начинает сначала. Неудивительно, что общество нынче,
сталкиваясь с поэзией, пребывает в растерянности, как будто надо вскочить в
поезд на ходу. Мне уже случалось говорить, что поэзия - не развлечение
и в определенном смысле даже не искусство, но наша антропологическая,
генетическая цель, эволюционный и лингвистический путеводитель. Кажется, мы
ощущаем это в детстве, когда, впитывая и запоминая стихи, овладеваем языком.
Но очень скоро, повзрослев, от казываемся от этой прекрасной практики,
убежденные в том, что мы его освоили. Хотя освоили мы всего лишь стереотипы,
достаточные для того, чтобы перехитрить врага, что-то продать, добиться
того, чтобы с вами переспали, получить повышение по службе, но не
способные вылечить от тоски или вызвать радость. Пока не научишься
набивать предложение смыслом, как фургон, или различать в любимых чертах
"душу-странницу", пока не поймешь, что "Память о блеске былом и значенье /Не
отменяет тщету и забвенье, /Ужас кон ца и твое униженье", пока все это не
впиталось в твою кровь, ты все еще прозябаешь среди безъязыких. И таких
большинство, если в этом есть утешение.
Во всяком случае, чтение поэзии развивает замечательную лингвистическую
интуицию. И поэзия также наиболее эффективная форма душевного ускорения. На
крохотном пространстве настоящее стихотворение преодолевает колоссальное
душевное расстояние и к с воему концу нередко предлагает вам благую весть
или откровение. Это происходит потому, что в процессе сочинения поэт
использует, по большей части неосознанно, оба основных способа познания,
доступных человечеству: западный и восточный. (Разумеется, то и другое
водится в обоих полушариях, но преобладание одного из них зависит от
традиции.) Первый основывается на рациональном, точном анализе. В
общепринятых представлениях он ассоциируется с мужской самоуверенностью и
обычно иллюстрируется декартовым [cogi to ergo sum]*(1). Второй опирается на
интуитивный синтез, требует самоотрицания и лучше всего персонифицируется
Буддой. Иными словами, поэзия предлагает вам образец совмещенного
непредвзятого человеческого ума в работе. В этом и заключается главная привл
екательность поэзии, помимо использования ритмических и фонетических свойств
языка, которые и сами по себе достаточно выразительны. Стихотворение как бы
говорит читателю: "Будь как я". И в момент чтения вы становитесь тем, что вы
читаете, вы совпадаете с
состоянием языка, которое зафиксировано в стихотворении, и благая весть,
и откровение, скрытые в нем, - теперь ваши. Они все еще ваши и после того,
как вы захлопнули книгу, поскольку вы не можете вернуться к тому положению,
когда вы ее еще не открывали . В этом смысл эволюции.
А цель эволюции - выживание не супермена и не пораженца. Если бы это был
первый, мы бы остановились на Арнольде Шварценеггере; будь это второй, что
этически более приемлемо, нам бы пришлось довольствоваться Вуди Алленом.
Цель эволюции, согласны вы с этим или нет, все-таки красота, которая всех
переживет и окажется единственной правдой в силу того, что представляет
собой сплав духовного и чувственного. Существуя лишь в глазах наблюдателя,
идеально она может быть выражена только в словах: тут-то и выходит на сцену
стихотворение, семантически столь же безукоризненное, как и фонетически.
Никакой другой язык не вобрал в себя так много смысла и благозвучия, как
английский. Родиться в нем или быть усыновленным им - лучшая участь, которая
может достаться человеку. Препятствовать его носителям получить к нему
неограниченный доступ -
антропологическое преступление, а ведь именно к этому и сводится нынешняя
система распределения поэзии. Не знаю, право, что хуже: сжигать книги или не
читать их; думаю, однако, что издание поэзии символическими тиражами - это
что-то промежуточное между
тем и другим. Не пристало выражаться столь радикально, но когда подумаешь
о великих поэтических произведениях, по которым проехал каток забвения, а
затем вспомнишь о чудовищных демографических перспективах, на ум невольно
приходит мысль о близости удруч ающего культурного регресса. И даже не так
меня беспокоит судьба культуры, великих и малых поэтических трудов, сколько
человек, не способный выразить себя адекватно и потому обращающийся к
действию. А так как возможности такого действия ограничены мускул атурой, он
обращается к насилию, применяя оружие там, где мог бы помочь эпитет.
Короче, привычная старая практика должна быть отвергнута. Необходимо
всеобщее распространение поэзии, как классической, так и современной. Оно
должно быть передано, по-видимому, в частные руки, но пользоваться
поддержкой государства. Ориентироват ься следует на всех, кому больше
четырнадцати. Упор должен быть сделан на американскую классику, а что до
того, кого и как издавать, пусть это решают два-три сведущих человека, т.е.
сами поэты. Литературоведов с их идеологической перебранкой лучше держат ь
на расстоянии, ибо в этой области нет другого диктата, кроме вкуса. Красоту
и ее спутницу истину нельзя подчинить какой-либо философской, политической и
даже нравственной догме, поскольку эстетика - мать этики, а не наоборот.
Если вы думаете иначе, по пробуйте припомнить обстоятельства, при которых вы
влюблялись.
О чем, однако, не следует забывать, так это о стремлении общества
назначать на роль большого поэта кого-нибудь одного - на некий период, а то
и на целое столетие. Делается это с тем, чтобы уклониться от чтения других и
даже этого, назначенного, если его или ее темперамент не совпадает с вашим,
тогда как в любую эпоху в любой литературе есть несколько равновеликих
поэтов, по чьим огням вы можете ориентироваться в пути. В конечном счете,
так или иначе будут представлены всем известные темперамент ы, ибо иначе и
быть не может: отсюда и поэтические различия. Милостью языка поэты приходят,
чтобы дать обществу иерархию эстетических норм, чтобы им могли подражать,
игнорировать их или считаться с ними. При этом поэты не столько образцы для
подражания, сколько духовные пастыри, понимают они это или нет - и лучше,
когда не понимают. Общество нуждается в каждом из них; если меры, о которых
я говорю, будут приняты, не должно быть никаких предпочтений. Поскольку на
этих высотах нет табели о рангах, фанфар ы должны звучать для всех
одинаково.
Я полагаю, что общество останавливается на одном, потому что с одним
легче справиться, чем с несколькими. Обществом с несколькими поэтами в
качестве светских святых труднее манипулировать, потому что политику
придется изобрести систему ценностей,
не говоря уже о форме выражения, соответствующую, по крайней мере,
предлагаемой поэтами: систему ценностей и форму выражения, которые уже не
покажутся исключительными. Такое общество будет более справедливой
демократией, чем то, что мы знали до сих пор.
Ибо цель демократии - не демократия сама по себе, что было бы
тавтологией. Демократия должна быть просвещенной. Демократия без просвещения
- это в лучшем случае хорошо патрулируемые полицией джунгли с одним поэтом,
назначенным на должность Тарзана.
Я здесь говорю о джунглях - не о Тарзанах. Для поэта быть забытым - не
такая уж большая трагедия, такие вещи случаются, он может себе их позволить.
В отличие от общества, у подлинного поэта всегда есть будущее, и его стихи в
некотором роде приг лашают нас в него войти. И последнее, может быть,
лучшее, что можно о нас сказать, это то, что мы - будущее Роберта Фроста,
Мариан Мур, Уоллеса Стивенса, Элизабет Бишоп, назову лишь нескольких...
Каждое поколение, живущее на земле, это отчасти будущее т ех, кто сошел со
сцены, и когда мы читаем стихи, мы понимаем, что писавшие их знали нас, что
поэзия, предшествовавшая нам, - это, в сущности, наш генетический источник.
Мы должны время от времени сверяться с ним, а не слепо следовать ему.
Повторяю: поэт никогда не в убытке, он знает, что другие придут ему на
смену и подберут нить там, где он ее оставил. (Именно растущее число других,
энергичных и громкоголосых, требующих внимания, становится причиной его
забвения.) Он способен это
пережить так же, как и то, что его считают маменькиным сынком. Но
общество как раз и не может позволить себе быть беспамятным, оно по
сравнению с духовной прочностью настоящего поэта как раз и оказывается
маменькиным сынком и часто остается в проигрыше.
Для общества, чья основная функция состоит в собственном воспроизводстве,
лишиться поэта - то же самое, что утратить клетку мозга. Это ведет к
нарушению речи, заставляет мычать там, где требуется эстетический выбор,
заполоняет речь сорняками, превращая
вас в благодарных слушателей демагогии или просто шума. Физиология
воспроизводства при этом не страдает.
Очень мало лекарств от наследственных недугов (возможно, неразличимых в
индивиде, но явных в толпе), и то, что я предлагаю здесь, тоже не панацея.
Просто я надеюсь, что это предложение, будучи принятым, несколько замедлит
распространение культурн ого упадка в следущем поколении. Как уже было
сказано, я взялся за эту работу с рвением госслужащего, и, наверное,
зарплата от Библиотеки Конгресса в Вашингтоне повлияла на мой разум.
Возможно, я похож на министра здравоохранения, прилепляющего ярлычок н а
современную упаковку поэзии, наподобие сигаретной пачки. Что-то вроде:
[такой способ ведения дел опасен для здоровья]. Мы живы, но это еще не
значит, что мы здоровы.
Кажется, Сантаяна впервые сказал, что не помнящие истории обречены на ее
повторение. Поэзия не имеет таких претензий. И все же у нее есть нечто общее
с историей: она обращается к памяти и пригождается будущему, не говоря уже о
настоящем. Разумеет ся, она не может справиться с нищетой, но может
справиться с невежеством. А также это единственное средство против
черствости человеческого сердца. Поэтому поэзия должна быть доступна всякому
в этой стране, должна продаваться по низким ценам.
Пятидесятимиллионный тираж антологии американской поэзии по два доллара
за экземпляр может быть продан в стране с населением 250 миллионов человек.
Возможно, не сразу, но постепенно, в течение десятилетия, она разойдется.
Книги находят своих чита телей. А если не разойдется, позвольте ей валяться
повсюду, собирать пыль, истлевать и разлагаться. Всегда найдется дитя,
которое выудит книгу из мусорной кучи. Я был таким ребенком, хорошо это или
плохо, и, возможно, некоторые из вас - тоже.
Четверть столетия назад, в моем предыдущем воплощении, я знал человека,
переводившего Роберта Фроста на русский язык. Я познакомился с ним благодаря
его переводам: то были замечательные русские стихи, и мне захотелось увидеть
переводчика так же с ильно, как прочесть стихи в оригинале. Он показал мне
издание в твердой обложке (кажется, это был [Holt]), которое раскрылось на
странице со стихами: "Счастье добирает высотой / То, чего по длительности мы
/ Недополучили..." На странице отпечатался больш ой, двенадцатого размера
след солдатского сапога. На титульном листе книги стоял штемпель: [STALAG
No. 3B], что означало немецкий концентрационный лагерь для военнопленных
где-то во Франции во время второй мировой войны.
Вот пример поэтической книги, нашедшей своих читателей. От нее лишь
потребовалось оказаться на дороге. Иначе бы на нее не наступили, тем более
не подобрали.
Октябрь 1991
Перевел с английского Дмитрий Чекалов
* Лекция, прочитанная автором в Библиотеке Конгресса в октябре 1991 г.
* 1. Мыслю - следовательно, существую ([лат].).
* "Знамя" N 9, 1999 г.
___
О Сереже Довлатове
"Мир уродлив, и люди грустны"
За год, прошедший со дня его смерти, можно, казалось бы, немного
привыкнуть к его отсутствию. Тем более, что виделись мы с ним не так уж
часто: в Нью-Йорке, во всяком случае. В родном городе еще можно столкнуться
с человеком на улице, в очереди перед кинотеатром, в одном из двух-трех
прилич ных кафе. Что и происходило, не говоря уже о квартирах знакомых,
общих подругах, помещениях тех немногих журналов, куда нас пускали. В родном
городе, включая его окраины, топография литератора была постижимой, и,
полагаю, три четверти адресов и телефонны х номеров в записных книжках у нас
совпадали. В Новом Свете, при всех наших взаимных усилиях, совпадала в
лучшем случае одна десятая. Тем не менее к отсутствию его привыкнуть все еще
не удается.
Может быть, я не так уж привык к его присутствию - особенно принимая во
внимание вышесказанное? Склонность подозревать за собой худшее может
заставить ответить на этот вопрос утвердительно. У солипсизма есть, однако,
свои пределы; жизнь человека
даже близкого может их и избежать; смерть заставляет вас опомниться.
Представить, что он все еще существует, только не звонит и не пишет, при
всей своей привлекательности и даже доказательности - ибо его книги до сих
пор продолжают выходить - немыслим о: я знал его до того, как он стал
писателем.
Писатели, особенно замечательные, в конце концов не умирают; они
забываются, выходят из моды, переиздаются. Постольку, поскольку книга
существует, писатель для читателя всегда присутствует. В момент чтения
читатель становится тем, что он читает, и ему в принципе безразлично, где
находится автор, каковы его обстоятельства. Ему приятно узнать, разумеется,
что автор является его современником, но его не особенно огорчит, если это
не так. Писателей, даже замечательных, на душу населения приходится д
овольно много. Больше, во всяком случае, чем людей, которые вам
действительно дороги. Люди, однако, умирают.
Можно подойти к полке и снять с нее одну из его книг. На обложке стоит
его полное имя, но для меня он всегда был Сережей. Писателя уменьшительным
именем не зовут; писатель - это всегда фамилия, а если он классик - то еще и
имя и отчество. Лет ч ерез десять-двадцать так это и будет, но я - я никогда
не знал его отчества. Тридцать лет назад, когда мы познакомились, ни об
обложках, ни о литературе вообще речи не было. Мы были Сережей и Иосифом;
сверх того, мы обращались друг к другу на "вы", и из менить эту
возвышенно-ироническую, слегка отстраненную - от самих себя - форму общения
и обращения оказалось не под силу ни алкоголю, ни нелепым прыжкам судьбы.
Теперь ее уже не изменит ничто.
Мы познакомились в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала.
Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ - ныне он профессор того
же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но
алкоголя в ней было мно го. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года, и
мы осаждали тогда одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость,
расположенную где-то на Песках. По причинам слишком диковинным, чтоб их тут
перечислять, осаду эту мне пришлось вскоре снять и уех ать в Среднюю Азию.
Вернувшись два месяца спустя, я обнаружил, что крепость пала.
Мне всегда казалось, что при гигантском его росте отношения с нашей
приземистой белобрысой реальностью должны были складываться у него довольно
своеобразным образом. Он всегда был заметен издалека, особенно учитывая
безупречные перспективы родног о города, и невольно оказывался центром
внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило,
особенно в юности, и его манерам и речи была свойственна некая ироническая
предупредительность, как бы оправдывавшая и извинявшая его физическу ю
избыточность. Думаю, что отчасти поэтому он и взялся впоследствии за перо:
ощущение граничащей с абсурдом парадоксальности всего происходящего - как
вовне, так и внутри его сознания - присуще практически всему, из-под пера
его вышедшему.
С другой стороны, исключительность его облика избавляла его от чрезмерных
забот о своей наружности. Всю жизнь, сколько я его помню, он проходил с
одной и той же прической: я не помню его ни длинновласым, ни бородатым. В
его массе была определенна я законченность, более присущая, как правило,
брюнетам, чем блондинам; темноволосый человек всегда более конкретен, даже в
зеркале, филологические девушки называли его "наш араб" - из-за отдаленного
сходства Сережи с появившимся тогда впервые на наших э кранах Омаром
Шарифом. Мне же он всегда смутно напоминал императора Петра - хотя лицо его
начисто было лишено петровской кошачести, - ибо перспективы родного города
(как мне представлялось) хранят память об этой неугомонной шагающей версте,
и кто-то до лжен время от времени заполнять оставленный ею в воздухе вакуум.
Потом он исчез с улицы, потому что загремел в армию. Вернулся он оттуда,
как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во
взгляде. Почему он притащил их мне, было не очень понятно, поскольку я писал
стихи, С другой сторон ы, я был на пару лет старше, а в молодости разница в
два года весьма значительна: сказывается инерция средней школы, комплекс
старшеклассника; если вы пишете стихи, вы еще и в большей мере
старшеклассник по отношению к прозаику. Следуя этой инерции, пока зывал он
рассказы свои еще и Найману, который был еще в большей мере старшеклассник,
От обоих нас тогда ему сильно досталось: показывать их нам он, однако, не
перестал, поскольку не прекращал их сочинять.
Это отношение к пишущим стихи сохранилось у него на всю жизнь. Не берусь
гадать, какая от наших, в те годы преимущественно
снисходительно-иронических, оценок и рассуждений была ему польза. Безусловно
одно - двигало им вполне бессознательное ощущ ение, что проза должна
мериться стихом. За этим стояло, безусловно, нечто большее: представление о
существовании душ более совершенных, нежели его собстве
...Поділитися у соцмережах
