Жанр: Стихи
Апология. Олипм Муркин.
... мягше.
Старая дуда, а дуднет хоть куда!
Старый гребешок гнидку не упустит.
Старая кнопочка сама расстегивается.
Старый кочет всегда хочет!
ГЕЛЛА ТРАПЕЗУНД
НОВАЯ ОРАТОРИЯ И. П. КОФЕЙСКОГО НА СЛОВА О. МУРКИНА
Новое творение известного жиздринского композитора Ильи
Петровича Кофейского — сочинение глубинное по смыслу и крайне
оригинальное по форме, как и все, что этот чрезвычайно
даровитый "жиздринский Брюкнер" написал допрежь. Аналогов в
мировой музыкальной культуре этому своеобычному сочинению нет.
А если-таки говорить об аналогах шире, то они есть. Но вот
заковыка — есть они в Природе, а не в музыке. Кофейский хлынул
шесть лет назад в эмигрантском потоке в далекую Америку. Там в
ожидании контракта с Метрополитэн Оперой или, на худой конец, с
Бостонским симфоническим оркестром, он устроился пока на
велфэр. Шли дни, месяцы, тревожные годы. С подписанием
контракта не спешили... Кофейский, чья неуемная творческая
мысль неотступно искала выхода, приступил к главному, може
тбыть, своему сочинению. Олимп Маркович Муркин, наш маститый
"жиздринский Дант", написал незабываемые, исполинские слова к
этой не менеее исполинской музыке. Слова, которые кажутся
только простыми, но подтекстом-то несут — инфернальные глуби и
гадательные зыби...
Вставая по утрам, еще до того, как Муркин принес
Кофейскому окончательно отредактированный текст, "Брюкнер" то
угрюмо, то радостно, то с надеждой, то без — говорил себе под
сурдинку "ку-ку"....... Это вот незамысловатое на первый
нехудожнический взгляд "ку-ку" и стало названием и текстом
его великой, одноименной оратории.
Жиздринская филармония переполнена. Меломаны оживленными
кучами обсуждают последнюю сокрушительную новость: Кофейский
привез свою новую ораторию на слова виртуозного Муркина в
родой, поскучневший с отъездом того и другого, город. Вот уж он
за дирижерским пультом и... потекли в зал густые, двухнотные
"ку-ку". "Ку-ку" поют капелла мальчиков при чулочной фабрике
им. Алтына Могеева, им вторит хор и солисты Жиздринской
оперетты им К. Царапа. "Ку-ку" напевно выводит лейтмотив
струнная группа оркестра. Те же слова поют мальчики капеллы и
объединенный хор учениц ПТУ; то там, то сям им вторят или их
перебиавют кукующие солисты. Зрители вжались в плюшевые кресла,
захваченные мощным неумокающим кукованием, несущемся на них то
лавиной, то брызгающим тонкой пронзительной струкой.
...Несколько мещан, которым, к сожалению, недоступно новое,
возвышенное, демонстративно уходят... Некоторое поначалу
недоумение слушателей, порожденное непривычностью нового
музыкального рисунка и симфонического языка, сменилось
напряженнейщим вслушиванием в тончайшие, почти неуловимые
нюансы и сладостные обертоны, перепрыгивающего из крещендо в
деменуэндо, богато темперированного страстными модуляциями, а
иногда и очень тремолирующего (!) "ку-ку".
Слушатель всецело отдается музыкальной, разгулявшейся
широко стихии: и поглощен внутренним, напряженнейшим счетом.
Все как бы загадывают, как в лесу: сколько проживу еще и что
буду в жизни делать. Я, лично, загадывала сколько еще новых
Муркинских гениальных строк мне придется с трепетом прочесть...
2010-й, 3578-й, 9643-й -"ку-ку"... Все и все заворожены и с
нарастающим ужасом ждут конца этой дивной оратории. Да уж,
постарались наши "Дант" и "Брюкнер"!
...Грянуло последнее замирающее "ку-ку!..." И на зал
обрушилась — тишина... Закрылись детские ротики на сцене и
раззявленные рты солистов... и — И — шквал аплодисментов! ! !
Оркестранты унесли со сцены сопртивляющегося Кофейского на
руках...
Я видела, ак уходили потрясенные слушатели, сквозь слезы
восторга, застилавшие мои газа... Всякий тихо, только себе
одному, шептал "ку-ку", унося уже свое КУ-КУ в возвышенную
незабываемость этого волнительного вечера.
Нью-Йорк - Жиздра - Нью-Йорк
* ЖИЗНЬ ЗА ЛЮБОВЬ
или
ОТКРОВЕНИЕ ЛЮБОМУДРАГО СПЕРМИЯ *
(поэма)
ОТ ИЗДАТЕЛЯ И АДРЕСАТА
В ночь на 18 января 1995 мне, неизвестно по какой причине,
не спалось. Извертевшись на постели, я встал, зажег лампу и
закурил. Лоб мой был оперт на ладонь, локоть — о стол.
Было очень тихо в комнате моей. Вдруг показалось мне, что
кроме меня еще тут кто-то присутствует. Я поднял взгляд свой и
увидел перед собою чью-то голубоватую, каплевидную морду.
Оторопь взяла меня и, только я хотел как-нибудь воспротивиться
ошеломительному визиту, — зазвучал дрожащий, как бы липучий
голос.
Это невероятное существо, не разжимая уст своих, которыми
просто-напросто не обладало, раскачиваясь передо мною на
хвостике виде вытянутой запятой, продиктовало мне
нижеследующие записи. Я только успевал строчить строка за
строкой, едва сознавая, где я и что со мной делается.
Кончив диктовку, незванный гость мой из сфер и пространств
иных, кинулся было ко мне, чтобы, как мне почудилось, заключить
меня в объятия. Я простер руки свои в направление его, ибо от
природы я чувствителен и слезы, признаюсь, стояли в глазах моих
в ту минуту... Я протянул руки к нему и они обняли лишь
трепетавшую после ухода его (куда?!) пустоту. Не суждено нам
было обняться...
За шторами занималась пепельная заря. Передо мной лежала
десть белой бумаги, исписанной нервическим моим почерком без
малейших исправлений. Откуда она явилась? Бог весть... Печатаю
писанное в ней, в том самом виде, в котором получил, ничего не
правя и не изменяя.
Единствнное, что осмелился я переменить в тексте, вернее
над ним, это его заглавие: "ЗАГРОБНОЕ СЛОВО МАЛАФЕЙКИ"
показалось мне удручающе просторечным, и я, не без колебаний,
вывел вместо него то, что на мой вкус звучит куда благороднее.
ОЛИМП МУРКИН
П Е С Н Ь П Е Р В А Я
— Я зыбкая тень твоя.
— Разве может быть хвост у моей тени?
(из сновидения)
"... и виждь и внемли,
Исполнись волею моей..."
А. С. Пушкин
1
Каждый уважающий себя сперматозоид думает неуклонно только
о деушках, но его тоскливой думы никто не замечает.
Он думает о деушках только потому, что стремится стать
человеком. Но конкуренция велика. Гибнут миллионы таких же
тоскующих страдальцев, как и он, а человеком становится один
какой-нибудь шустряк.
Поскольку в люди выбивается самый шустрый, а все люди
вообще, происходят таким макаром от шустряков, постольку в
людях огорчительно мало задумчивости и они живут ничтожною
суетою.
Разве что такие как я, которых везде и всегда, суть,
ничтожнейшее меньшинство, парии коллективов — узники
собственных горьких мыслей, изредка, чудом каким-то
способствуют явлению на свет экземпляров задумчивых, но...
влюбчивых. Они вызывают раздражение и ненависть этих вечно
суетящихся, мятущихся, мелкорассчетливых толп своим
принципиальным уклонением губительной тщеты. Мне кажется, что
даже внешне, они похожи на меня, ибо и я и они олицетворяем
один, к сожалению вымирающий в наши времена тип существ,
склонных к возвышенному размышлению и жертвенной любви.
Каждый истинный сперматозоид готов отдать жизнь за любовь,
но не у каждого подворачивается благодетельный случай.
Каждый уважающий себя сперматозоид должен избегать
неполовых контактов с деушками. Не упиавйтесь вином блудодеяния
живущие на земле.
Каждый сознательный сперматозоид знает, что "Только раз
бывает в жизни встреча" и готовится к ней с младых ногтей.
Каждый целеустремленный сперматозоид стремится сделать
свою краткую жизнь плодотворной, даже ценой собственной смерти.
Парадоксально, что потенциальную плодотворность свою он может
реализовать только единственным дооступным ему путем, то есть в
муках скончавшись. Но он и стремится купить счастие свое --
бессмертие в конечном-то счете, ценою сладких мук, которыми и
является для сперматозоида ничто иное, как смерть.
На ваших картинках беззубая-то она карга, коса зазубренная
за гадким, старушачьим плечиком, а у нас на иконах — цветущая
телом и любовными, вольно распахнутыми органами деушка, чье
тело готово, а очи молят.
Сперматозоид, умирая, воплощает в плоть ее чувственную
мольбу.
В целом, обе стороны: и деушка, и сперматозоид — заодно,
но только их встреча обращается для деушки сладчайшим
блаженством, для него же — мучительною, однако не
бесповоротною кончиной.
Есть, есть в его кончине поворот редкостнейший, но
возможный, ход — в жизнь новую, вочеловеченную, если, конечно,
подфартит, и если деушка не будет при сем вожделенном слиянии с
ним тупою дурою, противной самой собственной ее природе,
алчущей упокоительного слияния со сперматозоидом.
Каждый порядочный сперматозоид уклоняется мирских утех,
ибо живет монашеской, сосредоточенной на будущем воскресении
жизнью.
Вся жизнь сперматозоида есть переход из одной темницы в
другую, в которой он, скорее всего, будет безжалостно убит.
Этот переход совершается по общей тревоге через
пресловутую "камеру пыток". Пытают его сладострастной парой
палач и палачиха, и, самое ужасное - они наслаждаются его
смертельными мучениями.
Я не хочу быть сперматозоидом, стоять у двери и стучать.
Но разве меня кто-нибудь спрашивает, кем я хочу быть?!
Между прочим, все мы - девственники. Даже мочащиеся под
себя старички. Ну и фольклор тут соответствующий.
Деушку в натуре никто никогда не видел. Так... на иконах
только и на схемах.
Говорят, один вид ее для нас смертелен, особенно если уже
обнажена. Уверен, что это чистейшее вранье. "Увидишь — и с
катушек долой!" Кондратий, мол, постучит... Глупые байки!
Вы-то, порождения наши, живы-здоровы, глядючи на них
бессчетно. Но может быть вас они недостаточно трогают? Ведь мы
многажды вас трепетней и чувствительней.
Вы — это и есть мы, но с наросшею на нас громадною коркой
плоти, жира и волос. Вы и трепещете наружным вашим, а мы - всем
существом своим. Вот и говорят...
А я думаю, что просто с того места, где мы наконец-то
видим ее в натуре, и из нее самое, никто из наших не
возвращался. Зачем возвращаться оттуда, где хорошо? Туда — где
всем плохо? Уехал, свалил и — привет! Если там тебя не кончили
— человеком будешь! Вместо нашей монашеской коротенькой судьбы
— жизнь настоящая... Это как в Америку скипнуть. В сплошное
"Ай лав ю" вместо грубой мужской компании.
Условия проживания у нас кошмарные. Представь себе
коммунальную квартиру миллионов, этак, черт-те знает на сколько
живчиков. Если б я не был так поглощен моими светлыми мечтами
— удавился бы тут же, на собственном то есть жгутике.
Тесные, темные клетушки без окон... Крик, шум, гвалт,
вонь, драки, хамство, дебош, смерть... Милиция, что не вечер...
Подростки, лбы здоровые, по корридору бегают — навешивают
друг другу. Или — стенка на стенку бьются, жертв --
неисчислимо. Ножи, заточки, или топчут хором одного
жгутиками...
Старичка тут намедни "опустили"... Юбочку
красную...напялили на него и... Повесился от позору.
Ад! Хвосты их подобны змеям и головы их им только вредят.
Как я хочу отсюда вырваться! Уйти от этих гадостей и
пошлых разговоров о женщинах. От стонов и криков этих!
О женщинах кричат у нас больше всего. Чуть свет проглянет,
видишь — все стенки изрисованы и искорябаны фигурами, которые
"рубенсы" эти принимают за женские. Перины тел, подушки грудей,
спаренные абажуры чудовищных ягодиц...
Меня просто тошнит от их разнузданных слов и манер, но...
почему-то тянет разглядывать эти прихотливые, неэллегантные
изображения.
С одной стороны, они — гадкие, а с другой — они
привораживают меня помещенным в них жаром неподдельного
эротического чувства этих несчастных, жлобоватых рисовальщиков.
Что они рисуют? Не некий-ли таинственный код самой
вечности, которым построено тело деушки? И не они ли дальше
всех в этот код проникли? Безъискусность и чувственность их
оборачивается таким жаром, до которого искусные не доходят.
Право, если б они не старались, то не на чем здесь было бы
и взор-то потешить.
Я ведь нежный, и думаю только о нежных деушках. Все в
наклоне к ним. Я даже стишок сочинил об этой своей томящей
думе, хотя по натуре я не поэт, а философ, хоть стишками и
балуюсь. Расскажу его тебе:
Где цель и грусть моя, -
Ты, деушка... не вижу...
Но... лишь к тебе приближусь -
В тебя вопьюся я!!!
Декламируя последнюю строку, я всегда почему-то дрожу всем
существом своим...
Звучит оно как-то по-зверски, хотя, может быть это и
правильно. Ведь и в самой нежной любви все-таки присутствует
явственно зверское начало.
Уж кому и знать об этом, как не нашему терзаемому брату...
А еще меня буквально кидает в дрожь от таких примерно,
слов: "девичий гибкий стан" или "груди ее напряглись и
округлились под простым ситцевым сарафаном"...
Олимпушка, сынок! Вижу тебя в прекрасном твоем далеке,
вдыхающим за меня весну нежную. Помни, питомец Приапа и
милостивой Венеры, обо мне! Пронеси огонь! Обращайся с нами
трепетно и бережливо. Не трать нас на всякую нестоющую дрянь.
А главное, берегись всюду дур, ибо одна только
какая-нибудь дура может испортить весь благородный род наш. Не
трать же на дуру какую-нибудь бесценный эликсир!
Когда я был маленький и учился в начальной школе, классе
этак в пятом, мы проходили произведение писателя Горького
(какая, все-таки, неприятная для деточек фамилия),
стихотворение "Деушка и Смерть", где этот, с позволения
сказать, литературный босяк, противопоставляет Смерти --
Любовь! Но нет ничего глупее подобной оппозиции.
С точки зрения сперматозоида, как я уже косвенно упоминал,
любовь — тождественна смерти.
Истинная любовь и должна, может быть, кончаться смертью!
Как зад сложен из двух выпуклых половинок, так любовь и
смерть прижаты дружка к дружке накрепко самою природой. Не
забывай об этом, сынок.
Но в смерти от любви — наше воскресение! И об этом помни.
Сейчас я плачу... Хвостик мой непроизвольно содрогается от
приступа нахлынувших внезапно слез.
Я, вот, несколько уже раз, умилившись непозволительно,
назвал тебя "сыном". Как будто я могу посадить тебя, так
сказать, "на колени" (какие же колени у сперматозоида?!) и...
погладить твою курчавенькую, изобретательную головку. Но кого
же я называю сыном? По логике же выходит - себя! ! !
Ты ближе чем сын мне. Ты более чем сын — ты наследник
всех свойств и качеств моих.
Разглядывая себя в зеркале, ты всегда будешь обнаруживать
в своем отражении мои живые, страстные черты!
Никогда-никогда-никогда на пользуйся при любовном слиянии
этою, дурно пахнущею, резиновою гадостью... Тебе, может быть,
она и оставляет косвенное удовольствие, ну, а нам каково?
Памятью моею тебя от сего заклинаю! Будь, черт возьми,
гуманистом и не терзай нас — камикадзе любви — понапрасну...
Как пилот Гастелло башкой своей трахаешься вусмерть за вас
же... Муки наши вам в радость, так уж ты не множь их...
Хотя, может быть, вследствие общего падения нравов,
наблюдающегося повсеместно, эта мучительная для нас мера может
быть уже сейчас жизненно необходима.
Моральная, так сказать, энтропия рода вашего, поистине,
сделалась убийственною для самих же вас.
Что ж, тогда не стесняйся, сынок любимый, терзай нас!
Мучь! Чего там! Губи невинные мильены! Тебе-то в твоем
прекрасном далеке, видней...
Жестокий век мой! Мало он любил, мало смеялся, но много
командовал и убивал...
А я бы хотел жить в цветущей Элладе времен архаических,
когда даже мраморные статуи улыбались и возводился над
Акрополем светлый Парфенон.
И любил бы я под ясным солнцем и наивным небом, меж белых,
из нетающего каменного снега тесанных колонн, под звуки кифар и
пение кифаредочек...
В те блаженные времена не пускали отравляющие газы в
окопы, не утюжили танками опрокинутые наземь тела, не сыпались
на невинные головы и тихие спальни бомбы, неизвестно зачем; а
нежные деушки не носили трусы и лифчики, врезающиеся им в
кудрявый волос и благоуханную кожу.
Есть, есть меж тем и этим какая-то связь, не сразу
видимая. А она в том, что когда уменьшается естественная
свобода и подменяется сокрытием красоты — наружу обнаженно
выходит массовое хулиганство и технический бандитизм.
Таков, сынок, прогресс ваш хренов...
Может быть вся-то свобода — это голые Адам и Ева в саду
Эдем, пока наготы своей не устыдились, листочки не лепили на
то, что надо естественным образом высунуть.
Чем больше вы на себя напяливаете — тем вы и от свободы и
от Эдема дальше. И нам — тьма и смрад и никакой дороги...
Главное сынок, — избегай потаскух. Они — наши братские
могилы.
Мир, дорогой мой мальчик, безумен и жесток. Может быть ты
это не хуже папки своего знаешь.
Вся мировая каруселька, веселенькая, заверчена на винте
обновления. То есть — на смерти.
И чем бы плохо было остановить гибельный вектор: деушки
были бы вечно свежи и благоухали бы только что распустившимися
бутонами и... никто б не загибался.
Ведь в раю часы не били и листочки не осыпались. Все-все
перетягивает гирька смерти, стремящаяся в мать сыру землю, и
листочек желтенький, кружася напоследок, и сам маятник
вселенной, махами своими убавляет нам сроки.
Маятник шепчет: "Гри-ша-Гри-ша",* а отягченный смертельным
грузом механизм, через четкие промежутки тиканья и скрыпа
правдиво обещает; "Вам-Дам-Вам-Дам", пока тапочки в угол не
поставишь...
Даже здесь, где мы лишены мирских наслаждений, но не
соблазнов, правит это вот самое обновление, то есть
универсальный, детерминированный бандитизм.
Говорят: "это — жизнь", а я говорю — "смерть" это,
прикидывающаяся жизнью меньше и меньше с каждым "обновляющимся"
мигом.
Жертвою этого бандитизма рискуешь оказаться ежесекундно.
Идет, так сказать, "естественный отбор" (спасибо за название
старине-Чарли, заблевавшему все океаны со своего "Бигля". Он
присобачил нам макак сзади, как дворняжке цепляют
дети-спиногрызы гремучую, консервную банку).
При отборе этого вот, именно, разбора, всегда, разумеется,
бандиты отбирают бандитов. У остальных - почти нет никаких
шансов выжить и размножиться. В результате: мир - неестественно
плохое место для любви, и... вполне естественно хорошее - для
пыток и смертей. А если б мы произошли от макак(полюбуйтесь на
их темперамент!), то разве б мы так любили?!...
_______________________
* Аллюзия на рассказы О. Муркина из цикла "Гриша". (Прим.
автора).
П Е С Н Ь В Т О Р А Я
— Человек есть мера всех вещей.
— Складной метр - надежнее...
(из сновидения)
" Но я тебя зову".
О. Мандельштам
У нас отборные бандиты руководят всем и вся. Сразу и не
разберешь: сперматозоид как сперматозоид. Ну, покрупней других,
ну... лоснится побольше. А призадумаешься — он же весь по
головку в крови!
А исполнительный идиот? Вот кто, сынок, и гаже и смешнее
всего...
Мы живем здесь в тепле и холе. И... ежедневно, в нашей
"спокойной обители" гибнут мильоны...
Когда я выхожу из своей кельи на анатомические занятия,
физкультуру, порнографические чтения или на общую молитву, я
вышагиваю по раздробленным, разлагающимся телам собратьев моих.
Иногда от ужаса меня тошнит, как и других прохожих...
Чтобы не разбить себе головку поскользнувшись, я вынужден
придерживаться за осклизлые стенки мрачных корридоров, по
которым мы ковыляем, в которых мы "выходим в тираж" и гибнем.
От каждого прикосновения к этим, как бы обмыленным
поверхностям, я всем существом своим гадливо содрогаюсь, и, тем
не менее, благодаря этим удерживающим меня от падения и
неизбежных травм стенкам, я волочу еще свой хвостик, я - жив
над зловонием разложения.
За стенку, естественно, почти всегда идет борьба. Ведь
если не за что держаться, как, к примеру, на середине
корридора, — обязательно расшибешься. Я, как и другие, воюю...
И иногда, стыдно сказать, увлекаюсь сим постыдным процессом. Но
никогда, как некоторые наши хулиганы, не лютую особо. Растолкал
местечко под стенкою и - поплелся себе мирно.
Только все-равно надобно быть начеку, чтоб не смыло из
корридора черт-те куда. Периодически, безо всякого оповещения,
тут все-все-все расчищают струею моющих средств ураганного,
просто, напора. Тут уж караул полный! Спасайся кто может!... В
этих вот, угрожающих всему нашему сообществу случаях,
сперматозоид млеет к сперматозоиду братской лаской...
Хорошо, если какая-нибудь дверь рядышком. Колотишься в
нее... Орешь не своим голосом: "Полунд-р-р-а!" ...Пускают...
Сам... весь-то стрункой дрожишь... Из головки слеза испуга
брызжет на трепещущий от испуга хвостик... Наследишь у чужих,
да наплачешься...
...Неприятно, конечно, незнакомого сперматозоида
беспокоить. Но и он понимает: не своей же волей погостить
забрел.
Ни разу не выгнали: ведь сегодня — я, а завтра...
Зато потом - хоть пляши посреди коридора, чисто так...
Благодать! Пол сияет, как у вас улица после дождичка, пока
опять... трупятиной не набьется.
Плотин и Гегель и сюда проникли. Здесь диалектика правит
бал, как нигде.
К примеру: я уж говорил о нашем вожделении утех плотских.
Так вот, недавно, открылось что у нас действовала обширная и
разветвленная сеть вредителей!
Себя они называли "кастратствующие" и тайно распространяли
рукописную газетенку "Озабоченный Мерин".
Проповедовали они "платоническое чувство" вместо
обыкновенной любви! Вместо ласк — уважение, вместо восторгов
обнаженной страсти — мазохистскую немощь умственного соития с
деушкой!
Действовали они оказывается уже давно, подрывая здоровье
нашего и дожидаясь "последнего и решительного боя". Провели
несколько конференций за границей, кажется в Пеннисе и в
Аннусе. Сформировали правительство в изгнании и всячески
разжигали наши внутренние несогласия и разрушительные
тенденции, в последние месяцы проникшие в нашу, дотоле единую в
стремлении к деушке среду.
То ли их тлетворные флюиды повлияли на нашего орла, то-ли
он сам причина всех этих противоестественностей, не знаю.
Не поймешь, кто кем правит, мы ли им?... он ли нами? На
эту тему и у вас идут нескончаемые споры.
Преступная их деятельность принесла самые негативные
результаты, и... у нашего случился тогда ряд печальных срывов в
самых благоприятных обстоятельствах...
Как сказано поэтом: "И яд разносят хладные скопцы".
После этих срывов, вдруг завелась некая подружка-Любочка,
деушка ума небольшого, но фигуры взывающей...
Между прочим, была она тех же взглядов, что и
"кастратствующие", вернее, как оказалось потом, она подло и
злонамеренно притворялася...
По-началу мы подумали, что она относится к довольно
распространенной категории не-вменяемых, то есть таких деушек,
которые в момент, когда наш брат выступает на любовную сцену;
шепчут или даже орут, содрогаяся, "не-в-меня!!!" (мы же,
разумеется, за полную бесповоротность и"вменяемость" в
ситуациях любовных).
Но дело оказалось хуже, чем мы по-первоначалу
предположили. Любочка уклонялась решительного свидания и все
талдычила, что она "деушка не такая"... Что очень любит нашего
и хочет иметь с ним чистые отношения...
Предполагаю, что подлые вредители, таки добились, что наш,
со стонами согласился с дурой-Любочкой на "чистые" отношения,
вместо того чтобы послать ее тут же в ее же бездействующий на
свиданиях орган. Наш согласился, со скрежетом зубовным, на эти
исхищрения подавляемой страсти промеж ними, зная что они ведут
неизбежно к тайным отвратительным извращениям...
Порастрачено было нас в простыни да унитаз бессчетно, и
пришел бы нам конец, как вдруг Любочка, сама видимо
настрадавшись, вдруг резко переменила курс и перестала
сопротивляться атакам нашего... И что приятно, оказалась
деушкой вполне и пламенно вменяемой.
Все бы хорошо, но... недолго же мы ожидали своей очереди и
радовались за счастливых наших товарищей... Начался у нас
страшный мор, пожары, осложненные перебоями с водой и каким-то
массовым безумием. Многие вешались, кидались в огонь,
стрелялись и топились... Злопыхатели "кастратствующие"
радовались бедам нашим и гибели браток-спермиков. Подметные
листки расшвыривали: "Чем хуже — тем лучше!" сделался их
лозунг, между прочим, очень подлый логунг.
Массы спермотозоидов митинговали, бились насмерть и мерли
мильенами.
И... вдруг... разносится страшная весть: триппер...
Видимо, по этой имевшейся в Любочке уважительной причине,
она хитроумно прибегла к губительным, платоническим,
иссушительным утехам, маскируя ими тайные свои гнойные
выделения. А устав бороться и собою и с нашим настойчивым
орлом, рискнула и... наш... --
...Закладка в соц.сетях
