Жанр: Философия
Избранное
...тчет в
том, что такое "капиталистический дух".
Но "капиталистический дух" представляет собой
"исторический индивидуум", т. е. "комплекс связей, которые
существуют в исторической действительности и которые мы в
понятии соединяем в одно целое, под углом зрения их культурного
значения" (RS, 1, S. 30). Такое историческое понятие
Вебер считает невозможным дефинировать по схеме genus
proximum, differentia specifica и предпочитает уяснить его содержание
в ходе исследования. Но для предварительной иллюстрации
того, о чем будет идти речь, он приводит выписки
из двух сочинений Вениамина Франклина: "Необходимые
предостережения для тех, кто хотел бы разбогатеть" (1736) и
"Советы молодым купцам" (1748)°. Так как эти цитаты необходимы
для понимания самого предмета исследования, то и
мы воспользуемся ими как исходным пунктом изложения
дальнейшего хода мыслей Макса Вебера.
"Помни, что время - деньги, - говорит Франклин, - тот,
кто мог бы ежедневно зарабатывать по 10 шиллингов и тем не
менее полдня гуляет или лентяйничает у себя в комнате,
должен, если он расходует на себя всего только 6 пенсов,
учесть не только этот расход, но считать, что он истратил,
или, вернее, выбросил сверх того еще 5 шиллингов. Помни,
что кредит - деньги. Если кто-нибудь оставляет у меня еще
на некоторое время деньги, после того как я должен был заплатить
их ему, то он дарит мне свои проценты или дарит мне
столько, сколько я могу заработать при их помощи за это время.
А это может составить значительную сумму, если у человека
хороший и обширный кредит и если он умеет хорошо
пользоваться им. Помни, что деньги по природе своей плодоносны
и способны порождать новое. Деньги могут родить
деньги, и их отпрыски могут породить еще больше и так далее.
5 шиллингов, пущенные в оборот, дают 6, а если эти последние
опять пустить в оборот, будет 7 шиллингов 3 пенса и
т. д., пока не получится 100 фунтов стерлингов. Чем больше у
тебя имеется денег, тем больше денег порождают они в обороте,
так что выгода растет все быстрее и быстрее. Кто убивает
супоросую свинью, тот уничтожает все ее потомство,
вплоть до тысячного ее члена. Кто изводит одну монету в 5
шиллингов, тот убивает (!) все, что она могла бы произвести:
целые колонны фунтов стерлингов. Помни, что, по пословице,
хороший плательщик - господин кошелька каждого человека.
Тот, о ком известно, что он всегда аккуратно уплачивает в
условленное время, может всегда занять у своих друзей деньги,
которые им в данный момент не нужны. А это иногда бывает
очень выгодно.
Наряду с прилежанием и умеренностью ничто не помогает
в такой степени молодому человеку завоевать себе положение
в жизни, как пунктуальность и справедливость во всех его делах.
Поэтому никогда не задерживай взятые тобою взаймы деньги
хотя бы на один час сверх условленного срока, чтобы гнев
твоего друга не закрыл для тебя навсегда его кошелек.
Следует учитывать самые незначительные действия,
оказывающие влияние на кредит. Удары твоего молотка, которые
твой кредитор слышит в 5 часов утра и в 8 часов вечера, вселяют
в него спокойствие на целых шесть месяцев, но если он увидит
тебя за бильярдным столом или услышит твой голос в трактире в
то время, когда ты должен был бы работать, то он на следующее
же утро напомнит тебе о платеже и потребует свои деньги
в тот момент, когда у тебя их не окажется.
Кроме того, аккуратность показывает, что ты помнишь
о своих долгах, т. е. что ты не только пунктуальный, но и честный
человек, а это увеличивает твою кредитоспособность.
Берегись считать своей собственностью все, что ты
имеешь, и жить соответствующим образом. В этот самообман
впадают многие люди, имеющие кредит. Чтобы избегнуть его,
веди точный учет твоих издержек и поступлений. Если ты
дашь себе труд обращать внимание на все мелочи, то это
будет иметь следующий хороший результат: ты обнаружишь,
какие изумительно маленькие издержки могут вырастать в
огромные суммы, и ты заметишь, что можно было бы сберечь
в прошлом и что можно будет сберечь в будущем"^.
"За 6 фунтов стерлингов годового процента ты можешь
получить в пользование 100 фунтов, если только ты
известен как человек умный и честный. Кто тратит без всякой
пользы один грош в день, тот тратит бесплодно 6 фунтов
стерлингов в год, а это - плата за право пользования 100
фунтами стерлингов. Кто ежедневно тратит часть своего времени
стоимостью в один грош - пусть это будет всего несколько
минут, - тот теряет в общей сумме дней возможность
использовать 100 фунтов стерлингов в течение года. Тот, кто
бесплодно растрачивает время стоимостью в 5 шиллингов,
теряет 5 шиллингов и мог бы с тем же успехом бросить их в
море. А кто теряет 5 шиллингов, теряет не только эту сумму,
но все, что можно было бы заработать, вложив ее в дело;
а это могло бы составить к его старости довольно значительную
сумму" ^.
Так проповедует моралист Франклин. Как стала возможна
моральная проповедь такого содержания? И что в этой
проповеди делает ее проявлением "капиталистического духа"?
Конечно, не стремление к наживе, не скупость и алчность,
ибо эти черты сами по себе характерны как раз для
хозяйственной идеологии докапиталистических эпох. Из них
слагается этика традиционализма, с которым капиталистическому
духу в его победоносном шествии пришлось вести жестокую
борьбу. Две основные особенности проповеди Франклина
делают ее классическим образчиком капиталистической
идеологии: идея призвания (Beruf) как цели жизни и сверхличная
трансцендентная концепция наживы.
Каждый человек должен выполнять свой долг; этот
долг заключается в том, чтобы быть дельным работником в
своей профессии, чтобы знать твердо свое место, призвание и
работать во имя его и только во имя его не покладая рук.
Применительно к купцу и предпринимателю это понимание
долга модифицируется следующим образом: следует работать,
чтобы процветала человеческая деятельность данной
профессии, т. е. нужно наживать деньги для того, чтобы наживать
еще деньги, и т. д. Нажива денег- самоцель; "человек
существует для приобретательства, которое является целью
его жизни, а не приобретательство служит человеку как средство
удовлетворения его материальных потребностей"
(RS, I, S. 35-36). На вопрос, для чего же "надо делать из людей
деньги", Франклин, сам уже неверующий, отвечает, однако, в
своей автобиографии библейским изречением, которое ему
часто повторял его отец-кальвинист: "Если ты увидишь человека
дельного в выполнении своего призвания, то поставь его
превыше королей". "Приобретение денег, поскольку оно протекает
в легальной форме, при современном хозяйственном
строе является результатом и выражением деловитости человека
в своем призвании, и эта деловитость составляет альфу
и омегу всей морали Франклина" (RS, 1, S. 36).
Нажива денег как самоцель противопоставляется всякому
непосредственному их потреблению, "освобождается от
всяких эвдемонистических или гедонистических точек зрения
и становится по отношению к "счастью" или "выгоде" отдельного
индивидуума чем-то совершенно трансцендентным и
даже просто иррациональным". Итак, трансцендентное понимание
наживы и Beruf тесно переплетаются в своеобразном хозяйственном
этосе Франклина (S. 35). "Это - рационализация во имя
иррационального (с некапиталистической точки зрения.-А. Н.)
жизненного поведения". Ибо понятые "рациональный" многозначно.
"Нечто является иррациональным не само по себе, а с
определенной рациональной точки зрения. Для нерелигиозного
человека иррационально всякое религиозное жизненное
поведение, так же как для гедониста - аскетический образ
жизни; но если мерить эти типы жизненного поведения по
масштабу их собственной ценности, то они представятся как
различные виды рационализации жизни" (S. 35, Anm. 1).
Но именно поэтому развитие "капиталистического духа"
нельзя рассматривать только как частное явление в общем
процессе развития рационализма. "Ибо жизнь можно
рационализировать с весьма различных точек зрения и в
очень различных направлениях" (этот простой, но часто забываемый
тезис Вебер рекомендует ставить во главу угла всякого
исследования о рационализме). "Рационализм - историческое
понятие, заключающее в себе целый мир противоположностей"
(S. 62). Может существовать и существовал в действительноеT
рационализм, враждебный "капиталистическому духу". "Нас
интересует здесь происхождение как раз иррациональных
элементов понятия Beruf" (S. 62). С точки зрения личного счастья,
конечно, совершенно иррациональна та мотивировка,
которой современный капиталист мог бы обосновать смысл
своей бесконечной погони за наживой, а именно - что он не
может жить без своего дела и постоянной работы в нем. Ибо
такая мотивировка означает в сущности, что человек живет
длясвоего-дела_а_не-наоборот.А между-тем "идеальнотипический"
капиталистический предприниматель не имеет,
собственно говоря, почти никакого личного удовлетворения,
кроме "иррационального ощущения хорошо исполненного
призвания" (S. 55). (Стремление к власти над людьми свойственно,
по мнению Вебера, лишь немногим романтикам и
поэтам среди капиталистов и является, как и стремление к
роскоши и личному богатству, признаком декаданса, проявлением
упадка капиталистической идеологии.)
Современный капиталист лишен всяких остатков религиозности,
так же как и Франклин уже был лишен их. В наше
время капиталистическая идеология является лишь продуктом
непосредственного приспособления к потребностям капиталистического
хозяйства, и мировоззрение здесь ни при чем.
"Капиталистический дух нашел в современном капиталистическом
предприятии наиболее адекватную себе форму, так же
как капиталистическое предприятие нашло в нем наиболее
адекватную своим потребностям духовную движущую силу"
(RS, 1, S. 49). Но в эпоху возникновения "капиталистического
духа" его связь с потребностями хозяйственного развития
была значительно сложнее; она была опосредствована религиозными
мотивами.
Откуда взялось в самом деле это "иррациональное
ощущение исполненного долга"? И не было ли оно в свое
время гораздо более осознанным и рациональным, чем теперь?
Как объяснить, что в Массачусетсе XVIII в. и в некоторых
американских колониях XVII в. уже сложилась капиталистическая
идеология, несмотря на то, что там господствовали
мелкобуржуазные отношения, крупные промышленные предприятия
почти отсутствовали, банки были лишь в зародыше и
всей экономике этих колоний постоянно грозил натуральнохозяйственный
коллапс? И как объяснить исторически, что в
центре капиталистического развития тогдашнего мира, во
Флоренции XIV-XV вв., в этом рынке денег и капиталов всех
крупнейших политических сил, считалось нравственно сомнительным
или только терпимым то, что рассматривалось какНа все эти вопросы Вебер ищет ответа в истории и содержании
тех религиозных мотивов, которые были формирующими
моментами иррациональных составных частей капиталистической
идеологии. При этом он формулирует свою
основную точку зрения на роль и значение этих мотивов следующим
образом: "Этика, коренящаяся в религии, обещает за
обусловленное ею поведение психологические премии (не
экономического характера), которые являются чрезвычайно
действенными до тех пор, пока жива религиозная вера... Лишь
постольку, поскольку эти премии действуют, и притом, что
самое главное, - лишь в том, уклоняющемся от учения богословов
направлении, в котором они действуют, религиозная этика
приобретает самостоятельное влияние на жизненное поведение
и через него - на хозяйство" (RS, 1, S. 38; Anm. 1; S. 40).
Однако эти психологические премии могут быть весьма
различны. Реформация создала своеобразные премии,
незнакомые католичеству, - премии за мирскую работу человека
в его Beruf. Она чрезвычайно усилила нравственный акцент
именно на этой работе и тем самым создала самое понятие
Beruf в современном его значении. В теперешнем немецком
слове Beruf, как и в английском calling, означающем и
профессию, и призвание одновременно, звучит наряду с другими
мотивами и религиозный мотив - представление о поставленной
Богом задаче. Подобное понятие Beruf отсутствовало
как у католических народов, так и у народов классической
древности - поэтому почти во всех древних и решительно
во всех новых языках нет соответствующего слова для обозначения
этого понятия. Лишь в древнееврейском и латинском
языках имеются слова, приближающиеся по своему значению
к немецкому Beruf. То, что на немецком языке обозначается
этим словом, т. е. "длительная деятельность человека в какой-либо
профессии", которая обычно является для него
20 Макс Вебер 609
вместе с тем и источником дохода, а тем самым длительной
экономической основой его существования, на латинском языке
выражают наряду с бесцветным словом opus и слова:
officium, munus, professio (RS, 1, S. 63, Anm. 1: S. 64). Последние
термины по своему этическому содержанию нередко
приближаются к немецкому Beruf: но глубокая разница между
ними и понятием Beruf заключается в том, что они лишены
всякой религиозной окраски и имеют исключительно посюсторонний
смысл.
Первую религиозную концепцию понятия Beruf дал
Лютер. Но и у него оно все-таки оставалось до известной степени
традиционно окрашенным. По Лютеру, Beruf - это то, что
человек должен принимать как божеское установление, которому
он должен пассивно подчиняться. Эта идея даже перевешивает
у Лютера представление о .Beruf как о главной и
единственной задаче человеческой жизни, активное разрешение
которой в процессе неустанного труда задано Богом.
Дальнейшее развитие ортодоксального лютеранства усилило
это пассивное толкование понятия Beruf. Правда, и такое толкование
уже внесло нечто новое, но это новое носило чисто
негативный характер: лютеранская концепция Beruf лишь
уничтожила примат аскетического долга над мирскими обязанностями,
но она не была враждебна проповеди послушания
по отношению к властям и пассивного приятия данной
житейской обстановки. Только кальвинизм и пуританство покончили
с остатками традиционализма в толковании понятия
Beruf и создали такую его концепцию, которая и послужила
религиозной основой капиталистической психологии и идеологии.
Это не значит, конечно, что Кальвин или основатели
пуританских сект (Менно, Фоке, Уэсли) сознательно ставили
себе целью пробуждение "капиталистического духа". Ибо им
были чужды не только капиталистические интересы, но и чисто
этические программы. "Исходным пунктом их жизни и деятельности
было спасение души, - говорит Вебер. - Их этические
цели и практические результаты их учения всецело коренились
именно в этом исходном пункте и были лишь следствиями
чисто религиозных мотивов". Но "культурные воздействия
Реформации явились в значительной мере как непредвиденные
и нежелаемые самими реформаторами последствия
их работы; они часто были очень далеки от того,
что проносилось перед умственным взором реформаторов,
а иногда и прямо противоположны их намерениям". "Наше
исследование, - прибавляет Вебер, - могло бы послужить
скромным вкладом в решение вопроса о том, как вообще действуют
идеи в истории, и могло бы дать материал для конкретной
иллюстрации этого процесса" (RS, 1, S. 82). Это заявление
Вебера совершенно законно, ибо в следующей части
своей работы он дает блестящую характеристику того, как
идеи пуританства сыграли огромную роль в истории, превратившись
постепенно в свою собственную противоположность
под давлением потребностей экономического развития.
Вебер ставит в связь с происхождением "капиталистмческого
духа" следующие направления протестантизма: 1) кальвинизм,
получивший в XVI-XVII вв. распространение в Нидерландах,
Англии и Франции; 2) пиетизм, выросший на почве кальвинизма
в Англии и Голландии и в конце XVII в. слившийся в лице
своего немецкого представителя Шпенера, с лютеранством;
3) методизм, возникший внутри англиканской церкви в середине
XVIII в.; 4)перекреш,енство и вышедшие из него секты.
Всем этим направлениям свойственны были аскетические
черты. И все-таки они не были резко отграничены не только
друг от друга, но даже 'и от неаскетических церковных учений
Реформации: кальвинизм и перекрещенство, вначале враждебно
противостоявшие друг другу, в конце XVII в. тесно соприкоснулись
в баптизме, и уже в английском индепендентстве
между ними существовал целый ряд переходов, сближавших
их друг с другом.
Практическая нравственность всех этих направлений
была одинакова. И все же необходимо изучить те различные
догматические корни ее, которые впоследствии стали отмирать,
но сначала имели большое значение. Только их изучение
дает возможность понять, до какой степени вся религиозная
и практическая этика протестантов определялась идеей
потустороннего и как эта идея, модифицируясь в ходе развития,
привела к неожиданным психологическим результатам,
которые продолжали оставаться в силе и после смерти самой
идеи. Ибо хотя религиозное переживание, как и всякое иное,
по природе своей иррационально, тем не менее очень важно
знать, какова та система мыслей, которая направляет эти переживания
по определенному руслу. Не религиозная догма
сама по себе интересует Вебера, а ее влияние на иррациональные
элементы протестантизма. Они в их практическом
проявлении и оказываются в центре его внимания. Вебер изучает
все намеченные выше направления протестантизма, но
так как религиозная и хозяйственная этика каждого из них
представляет собой лишь более или менее ослабленную вариацию
того основного лейтмотива, который яснее всего
звучит в кальвинизме, то мы ограничимся здесь именно его
характеристикой.
Как известно, самой характерной особенностью кальвинизма
является учение о предопределении. Вебер задается
вопросом, в чем заключалось историческое значение этого
догмата, как он произошел и каково его содержание^ . Исходным
пунктом кальвинистского учения о предопределении
611
является своеобразная концепция Бога и мира. Она, в свою
очередь, объясняется своеобразием кальвинизма как активной
религии спасения. В основе кальвинизма лежит представление
о том, что человек может действовать в жизни, надеясь
на всемогущую объективную силу Бога, являющегося
источником всего. И у Кальвина, и у Лютера в начале их религиозного
развития было два представления о Боге: милосердный
спаситель Нового завета как-то сочетался у них с деспотическим
Deus absconditus. Но если у Лютера первый вытеснил в конце
концов второго, у Кальвина, наоборот, победил второй.
Его победа имела огромное значение для дальнейшей
эволюции кальвинизма. Кальвинистский Бог - трансцендентное
существо, абсолютно свободное в своей воле, которая
понятна людям лишь настолько, насколько Он этого хотел.
Почему Он хотел так, а не иначе, людям никогда не может и
не должно стать понятным. Всякие попытки в этом направлении
- дерзость, богохульство и грех. Бог действует по своим
особым законам, свойственным Его непостижимой для нас
сущности. Он открывает нам лишь фрагменты вечной истины;
мир противостоит Богу как дело Его рук, и изучение этого мира
может открыть людям те частицы божественной истины,
которые Бог хотел сделать доступными их пониманию: по делам
Творца можно познать Его величие, но лишь в той мере, в
какой Он сам хотел этого. Поэтому кальвинизм не ставит никаких
границ свободному естественнонаучному исследованию
природы. По той же причине Богу угодно и устроение социального
космоса, в котором живут люди, ибо Он создал мир и
людей исключительно для своей славы, для прославления
себя, и потому Ему угодна деятельность людей, направленная
к совершенствованию людского общежития.
Но все сотворенное людьми само по себе несовершенно.
Богу угодна лишь деятельность, направленная к усовершенствованию
того, что является делом рук людских, но не
самые ее результаты. Ибо в этой деятельности выражается
стремление человека к совершенству, к Богу. У человека нет способов
иначе проявить его, как путем работы в этом несовершенном,
греховном людском космосе. Но, работая в нем, он должен
помнить, что работает не для него, а во имя других
высших целей. Всякое превращение социальной деятельности
в самоцель есть греховное обожествление рукотворного.
В этом противопоставлении трансцендентного, самовластного,
самодержавно-деспотического Бога погрязшим в
грехе людям и их несовершенным творениям уже заключен
собственно in nuce весь догмат предопределения. Наша
мысль станет еще более ясной, если мы вспомним, что кальвинизм
ведь представляет собой одну из религий спасения
души, а следовательно, грозный деспотический Бог должен
каким-то образом выступить в роли спасителя несовершенных,
греховных людей, которых он по непостижимой для них
причине создал таковыми. Как же мыслимо превращение этого
Бога в спасителя? Вот этот логический скачок и выполняет
догмат предопределения.
"Для проявления своего величия, - читаем мы в
"Westminster Confession" (гл. Ill, № 3), - Бог одних предназначил
(predestinated) к вечной жизни, а других к вечной смерти. Тех людей,
которых Бог предназначил к жизни, Он избрал еще до основания
мира для вечного блаженства во Христе, и сделал Он это
по вечным и неизменным основаниям, во исполнение своего
таинственного решения и свободного хотения своей воли" (№ 5).
Итак, вот каким образом грозный Бог обращается в
спасителя: Он спаситель лишь для некоторых, для тех, кого
он - совершенно произвольно и по непостижимым соображениям
- избрал для вечной жизни, т. е. для потустороннего
блаженства. Остальных Он проклял и осудил. Он сделал это
не за грехи или заслуги людей, а просто потому, что так хотел.
Мало того, Он не дал людям никаких средств для приобретения
избранности и даже не указал никаких признаков, по которым
человек мог бы судить о том, избран он или проклят, и
мог бы отличить избранных от осужденных среди своих спутников
на жизненном пути. Ни проповедник, ни церковь, ни
крещение, ни исповедь не могут служить орудием спасения: к
церкви принадлежат ведь и осужденные. Правда, "вне церкви
нет спасения", но это не значит, что церковь способна стать
его орудием или дать уверенность в избранности. Каждый
верующий должен принадлежать к церкви лишь для того, чтобы
не противиться воле Божией: ибо Бог во славу свою создал
и церковь и опять-таки для той же цели заставил осужденных
принадлежать к ней наравне с избранными. Удостовериться
в своей избранности здесь, в течение мирской, земной
жизни, вообще нельзя никоим образом: ведь эта избранность
относится к потусторонней жизни, а потому дерзко было бы и
помышлять о том, чтобы приоткрыть завесу потустороннего мира
и проникнуть в тайные решения Бога. Даже Иисуса Христа далеко
не каждый христианин может считать спасителем и искупителем
своих грехов, ибо Христос умер только за избранных.
Ближайшим психологическим результатом этой суровой
богословской концепции явилась исключительная, дотоле
неслыханная внутренняя отъединенность индивидуума
(RS, 1,93).
Каждый христианин одиноко идет по своему пути
навстречу вечному спасению или вечной гибели. Уже эта, так
сказать, первичная концепция учения о предопределении
имела важные последствия в области практической этики.
Она создала, во-первых, очень своеобразное отношение
верующего к окружающим его людям, а во-вторых, оригинальное
толкование понятия Beruf. Человек, считающий себя
верующим христианином, должен надеяться только на Бога и
отнюдь не полагаться на людей: "Проклят тот, кто надеется
на людей", - это изречение Иеремии сочувственно цитирует
Шпангенберг (S. 96,Anm. 3)^. Наряду с таким своеобразным
человеконенавистничеством на христианской подкладке и в
тесном сплетении с ним резко выступает прославление неустанной
работы христианина в его Beruf. Мы уже знаем, что
Богу угодно устроение рукотворного; но это устроение должно
происходить методично, систематически и притом носить чисто
деловой и безличный характер, т. е. оно должно протекать
в рамках определенного Beruf - иначе ему грозит опасность
превратиться из работы ad majorem Dei gloriam в деятельность,
направленную к устроению социального космоса во имя
его собственных задач (в Kreaturvergotterung). Как видим, здесь не
Бог существует для человека и его спасения, а наоборот, человек
для Бога и Его славы.
Но эти две особенности кальвинистской этикц, только
что отмеченные нами, безмерно усилились и заострились
после того, как догмат предопределения пережил некоторую
эволюцию.
В эпоху Реформации интересы потустороннего мира
оказывали могущественное воздействие на психику религиозного
человека. Как же могла выносить широкая масса верующих
пуритан суровую богословскую концепцию, которая не
давала даже возможности избранным сознавать себя таковыми
в отличие от осужденных? Кальвин считал себя орудием
Бога и был уверен в своей избранности. Но не у всех могла
быть такая прирожденная уверенность, и учение о предопределении
осталось бы религией для немногих и не сыграло бы
той крупной исторической роли, которую ему суждено было
сыграть, если бы не был поставлен и разрешен вопрос о том,
как можно приобрести сознание своей избранности.
Конечно, в самой постановке этого вопроса заключается
уже известное смягчение догмата предопределения, но она
отнюдь не означает отказа от него, ибо новая концепция этого
догмата гласит: нельзя приобрести избранность, нельзя даже
точно и раз навсегда удостовериться, избран ты или нет, но
можно приобрести сознание избранности, которое равняется
не знанию, а скорее ощущению своей угодности Богу. Это
ощущение и есть certitude salutis кальвинизма второй формации;
приобретение этого ощущения сделалось жизненной целью
верующих кальвинистов.
В кальвинистской богословской литературе были намечены
два способа достижения certitude salutis. Первый заключался
в следующем: каждому верующему предписывается
в качестве его религиозного долга считать себя избранным, а все
сомнения толковать как дьявольские искушения. В постоянной,
непрекращающейся борьбе с этими искушениями, в их непрестанном
преодолении и достигается религиозно-этическое оправдание
самого сознания
...Поділитися у соцмережах
