Жанр: Философия
Избранное
...Однако религия
спасения, как правило, меняет свой характер, как только
она переходит в среду, где интеллектуальность специально и
профессионально не культивируется, и меняет его еще радикальнее,
когда распространяется в тех слоях, для которых интеллектуальность
экономически и социально недоступна. Одну
черту этого изменения - продукт неизбежного приспособления
к потребностям масс - можно определить в общей
форме следующим образом: появление личного спасителя,
Бога или Богочеловека, обладающего благодатью, и религиозное
отношение к нему - как условие спасения. Мы уже видели,
что одной формой адаптации к потребностям масс было
преобразование культовой религии в чистое колдовство. Вера
в спасителя является второй типичной формой такой адаптации,
которая, конечно, связана с чисто магическим преобразованием
рядом самых разнообразных переходов. Чем ниже
мы спускаемся по ступеням социальной иерархии, тем более
радикальные формы принимает, однажды возникнув, потребность
в спасителе. Вишнуистская^ секта Kharba Bajads, наиболее
серьезно ставившая вопрос об устранении каст, что теоретически
свойственно всем религиям спасения, и установившая,
например, хоть ограниченную совместную трапезу ее членов -
не только культовую, но и в частной жизни, - именно поэтому
и является сектой мелкого люда; с религией спасения она
сочетает культ своего родового гуру, доводя этот культ до его
крайнего выражения. Близкие явления можно наблюдать в
других религиях, последователи или приверженцы которых
относятся к низшим социальным слоям. При восприятии религии
спасения массами почти всегда возникает или получает
большое значение личность спасителя. Замена идеала Будды,
т.е. интеллектуального спасения посредством погружения
в нирвану^, идеалом бодхисатвы^, остающегося на земле
спасителя, отказывающеговя от нирваны ради спасения людей;
спасение благодаря вочеловечению Бога в индуистских
народных религиях, прежде всего в вишнуизме; победа этой
сотериологии с ее магической сакраментальной благодатью
как над изысканной атеистической верой буддистов в спасение,
так и над древним, связанным с ведийской образованностью
ритуализмом, - все это явления, которые в различных
формах встречаются и в других религиях. Повсюду находит
свое выражение религиозная потребность мелких и средних
городских слоев в эмоциональной, связанной с внутренними
переживаниями назидательной легенде, а не в мифах о героях.
Эта потребность соответствует представлениям об умиротворении
и особом значении домашней, семейной жизни,
противостоящей жизни господствующих слоев. Возникновение
проникновенной религиозности "бхакти"^ во всех индийских
культах, создание образа бодхисатвы, культа Кришны, популярность
назидательных мифов о младенце Дионисе, об Осирисе,
младенце Христе и многие другие родственные им верования
- все это относится к бюргерскому преобразованию
религии путем придания ей жанровых черт.
Возникновение бюргерства как силы, влияющей на характер
верования, и воздействие нищенствующих орденов
привели также к вытеснению изысканного изображения богородицы
в искусстве Никколо Лизано^ жанровыми картинами
из жизни Святого семейства, создаваемыми его сыном; характерно,
что младенец Кришна является в Индии любимцем
народных культов. Сотериологический миф и его вочеловеченныи
Бог или ставший Богом спаситель являются, подобно
магии, концепцией специфически народной и поэтому спонтанно
возникающей в самых различных местах, тогда как безличный,
возвышающийся над богами этический порядок космоса и спасение,
основанное на личном примере, напротив, - интеллектуальная
идея, специфически ненародная, адекватная этическому
рациональному светскому образованию. То же относится к
представлению о надмирном Боге. Все религии и религиозные
этики, за исключением иудаизма и протестантизма, вынуждены
были, адаптируясь к требованиям масс, восстановить
культ святых, героев или богов, связанных с определенными
функциями. Конфуцианство допускает этот культ в образе
даосского пантеона; популяризированный буддизм терпит
богов стран, в которые он проник, в качестве подчиненных
Будде объектов культа; ислам и католицизм должны были
признать местных богов, богов определенной деятельности
и определенных профессий, которым, собственно, и поклоняются
массы в их повседневной жизни.
Религиозности низших слоев в отличие от аристократического
культа военной знати свойственно предоставление
равных прав женщинам. Различная степень допуска женщин
к отправлению религиозных культов, их более или менее активное
или пассивное участие в них или полное исключение
повсюду зависят от степени мирной настроенности или милитаризации
данного общества (в прошлом или настоящем). При
этом, конечно, существование священнослужительниц, прорицательниц
или колдуний, короче говоря, почитание отдельных
женщин, обладающих, по общему мнению, сверхъестественной
силой или харизмой, не играет никакой роли в вопросе
о равенстве женщин при отправлении культа. Наоборот,
принципиальное равенство в отношении к божеству, как в
христианстве и иудаизме, менее последовательно в исламе и
официальном буддизме, может существовать одновременно с
монополией на функции священнослужителей и с правом на
активное участие в решении дел общины исключительно мужчин,
получивших специальную подготовку и обладающих, по
общему признанию, соответствующей квалификацией, как это
и происходит в упомянутых религиях. Большая восприимчивость
женщин к любому религиозному пророчеству, если только оно
не носит ярко выраженного военного или политического характера,
отчетливо отражается в непринужденном, свободном
отношении к женщинам почти всех пророков - Будды, Христа
и Пифагора. Однако это отношение женщин к пророчеству
обычно проявляется только на ранней стадии образования
общины, когда в первую очередь ценится духовная харизма
как признак специфической религиозной возвышенности.
Вслед за тем в повседневной жизни общины с ее регламентацией
отношений наступает реакция, и духовность женщин в
религиозных вопросах начинают воспринимать как проявление
неспособности следовать установленному порядку и болезненности.
Это обнаруживается уже у апостола Павла. А уж
всякое военно-политическое пророчество, например ислам,
вообще обращено только к мужчинам. Культ воинского духа
часто прямо связан с использованием и подлинным разграблением
хозяйства женщин (при периодических явлениях божественного
героя) мужчинами, принадлежащими к дому воинов,
типа некоего казино или клуба. Повсюду, где господствует
или когда-либо господствовало аскетическое воспитание
воинов с присущим ему представлением о "новом рождении"
героя, считается, что женщина лишена высшей героической
души; тем самым она деклассирована в религиозном смысле.
Это характерно для большинства аристократических или милитаристских
культовых сообществ. Женщины полностью
исключены из официального китайского, а также римского и
брахманского культов; интеллектуальной религии буддизма
также чужд феминизм. Еще во времена Меровингов^ на
церковных синодах высказывалось сомнение в равноценности
женской души. В отличие от этого, специфические культы индуизма,
часть буддийско-даосских сект в Китае, а на Западе
прежде всего раннее христианство и позже боговдохновенные
и пацифистские секты в Восточной и Западной Европе были в
значительной степени обязаны успехом своей пропаганды
тому обстоятельству, что они привлекали женщин, предоставляя
им равные с мужчинами права. В Греции культ Диониса
на его ранней стадии был связан с неслыханной там ранее
свободой от всех условностей участвовавших в оргиях женщин;
однако чем дальше, тем больше эта свобода искусственно
и по характеру своих церемоний стилизовалась и регламентировалась
и в связи с этим ограничивалась процессиями
и отдельными другими праздничными актами различных
культов, а затем постепенно потеряла всякое практическое
значение. Серьезное преимущество христианства в кругах
мелкого бюргерства перед своим основным соперником, религией
Митры, объяснялось тем, что оно, в отличие от этой религии,
культ которой носил чисто мужской характер, не исключало
женщин. В период общего мира сторонники религии
Митры вынуждены были искать для женщин какой-либо замены
в форме других мистерий, например мистерий Кибелы^,
что сразу же привело к уничтожению единства и универсальности
религиозного сообщества даже внутри отдельных семей,
- также в отличие от христианства. То же, если не в
принципе, то по своим результатам, происходило и во всех
подлинно интеллектуальных культах - гностиков, манихеев и
им подобных. Отнюдь не все религии, требующие "любви к
брату и врагу своему", сложились под влиянием женщин или
носят феминистский характер, это, например, ни в коем случае
не относится к этическому принципу индуистской религии
- к ахимсе. Влияние женщин обычно сказывается только в
усилении эмоциональных, истерических аспектов религиозности.
Так происходит в Индии. Однако нельзя, конечно, не признать,
что, поскольку в религиях спасения прославляются немилитаристские
и антимилитаристские добродетели, это должно
быть близко настроению женщин и угнетенных слоев.
Особое значение религии спасения для не имеющих
политических и социальных привилегий слоев, в отличие от
слоев привилегированных, можно определить и рядом более
общих положений. При рассмотрении "сословий" и "классов"
нам еще предстоит говорить о том, что чувство собственного
достоинства высших привилегированных слоев (не священства),
в первую очередь знати, их "аристократичность" покоится, и по
самой своей природе только и может покоиться, на сознании
"совершенства" их образа жизни как выражения качества их
"бытия", внутренне завершенного и не выходящего за свои
пределы. Напротив, чувство собственного достоинства непривилегированных
классов всегда основано на данном им
"обетовании", которое связано с порученной им "функцией",
"миссией", "призванием". То, чем они не могут "быть", они
заменяют достоинством того, чем они когда-нибудь будут, к
чему они "призваны" в будущей жизни на земле или в мире
ином или (и обычно одновременно) тем, что они провиденциально
"значат" и "совершают". Жажда достоинства, не данного
им в этом мире, создает концепцию, из которой выводится
рационалистическая идея "провидения", значимости перед
божественной властью с ее иным, чем в мире людей, установлением
рангов.
Повернутое вовне в своем отношении к другим социальным
слоям внутреннее ощущение создает еще ряд характерных
противоречий, которые показыва.ют, что религии должны
"давать" различным социальным слоям. Потребность в
спасении всегда называется "нуждой", и социальная или экономическая
приниженность, естественно, является хотя и не
единственным, но весьма вероятным источником ее возникновения.
Привилегированные в социальном и экономическом
отношении слои вряд ли испытывают при прочих равных условиях
подобную потребность. Для них роль религии состоит
в том, чтобы "легитимизировать" их образ жизни и положение
в обществе. Это весьма распространенное явление коренится
в общей психологической установке. Из повседневного опыта
нам хорошо известна потребность в душевном комфорте, в
легитимизации счастья: счастливый человек в своих отношениях
с менее счастливым не удовлетворяется самым фактом
своего счастья, но хочет еще обладать "правом" на него, а
следовательно, сознанием, что он, в отличие от менее счастливого,
это счастье "заслужил" (тогда как тот, вероятно, так
или иначе "заслужил" свое несчастье). При этом речь может
идти о политическом успехе, о различиях в экономическом
положении, о здоровье, удаче в соперничестве в сфере сексуальных
отношений или о чем угодно. Именно такой внутренней
"легитимизации" требуют от религии представители привилегированных
слоев, если они вообще что-либо от нее требуют.
Конечно, не все привилегированные слои ощущают эту
потребность в равной мере. Для героев-воинов боги - существа,
которым не чужда зависчь Солон разделяет с древнеиудейскими
мудрецами мнение об опасности, связанной с высоким
положением^ Герой утверждает свое необычное положение,
завоеванное без помощи богов, часто вопреки их желанию
и власти. Это характерно для эпоса Гомера и части
древнеиндийскогно эпоса и полностью противоречит характеру
бюрократической этики китайских хроник, как и хроник
иудейских священнослужителей, где значительно сильнее
выражено представление о "легитимности" счастья в качестве
награды за угодные Богу добродетели. С другой стороны,
повсюду распространена уверенность в том, что несчастье
связано с гневом или завистью демонов или богов. Почти в
любой народной религии - в древнеиудейской особенно, но
также, например, и в современной китайской - физические
недостатки рассматриваются как указание на то, что данный
человек или его предки (это свойственно иудаизму) совершили
грех магический или нравственный, и человек, физически
неполноценный или вообще преследуемый ударами судьбы,
будучи отмечен Божьим гневом, не может участвовать в общих
жертвоприношениях, предстать перед Богом в кругу счастливых
и, следовательно, угодных Богу людей; точно так же
почти в каждой этической религии привилегированных слоев и
служащего им священства социальное положение индивида
считается в какой-то мере заслуженным с религиозной точки
зрения, меняются только формы легитимизации успеха.
Соответственно иным является положение низших
слоев. Их специфическая потребность - избавление от страданий.
Не всегда они ощущают эту потребность в форме религии;
не испытывает ее, например, в такой форме современный
пролетариат. Потребность в спасении, там, где она существует,
может вести различными путями. Поежде всего она
может сочетаться с надеждой на справедливое "воздаяние",
воздаяние за свои добрые дела и за несправедливость других.
Поэтому самым распространенным видом массовой веры
на всем земном шаре является наряду с магией связанное с
ней довольно "расчетливое" ожидание воздаяния и надежда
на него: если пророчества в своей исконной форме отвергали
во всяком случае механические проявления этой веры в воздаяние,
то по мере того, как они все более популяризировались
и принимали обыденный характер, происходило их преобразование
в этом направлении. Тип и степень надежды на
воздаяние и спасение различны в зависимости от ожиданий,
сложившихся на основе религиозных обетований, особенно
если эти ожидания проецируются из земной жизни индивида в
потустороннее будущее. Особенно ярким примером значения
подобных обетований служит вера иудеев (времени вавилонского
пленения и после него).
После вавилонского пленения фактически, а после
разрушения храма и формально иудеи стали "народомпарием"^°
в определенном смысле, который будет пояснен
ниже. (От особого положения индийской "касты париев" положение
иудеев так же отличается, как, например, понятие
"юстиция кади" от действительных принципов юрисдикции кади^
). Иудеи образовали замкнутое наследственное сообщество,
лишенное политической организации, соблюдающее
ограничения в совместных трапезах и бракосочетаниях, первоначально
основанное на магических предписаниях, ритуальных
правилах и табу; это сообщество было лишено социальных
и политических привилегий и занимало особое положение
в экономике. К иудеям относительно близки низшие,
профессионально специализированные индийские касты с их
установленным табуированием, обособлением и наследственными
религиозными правилами образа жизни, поскольку
и они связывают со своим положением надежды на спасение.
Тех и других характеризует одинаковое воздействие религии
пария: она заставляет их тем теснее объединяться и тем
больше связывает их с особым положением, чем тяжелее
положение народа и чем сильнее надежда на спасение, обусловленная
выполнением требуемых Богом религиозных правил.
Как уже было указано, именно низшие касты особенно
тщательно выполняют кастовые предписания, видя в них условие
более благоприятного перерождения. Связь между Яхве
и его народом становилась тем неразрывнее, чем больше
иудеи несли на себе бремя презрения и преследований.
Именно поэтому все попытки насильственного массового обращения
иудеев в христианство, что дало бы им привилегии
господствующего слоя, были безрезультатны, в отличие, например,
от христиан на Востоке, которые в правление Омейядов^
в таком количестве переходили в привилегированную
религию - в ислам, что властям пришлось затруднить этот
переход, исходя из экономических интересов привилегированных
слоев. Единственным средством спасения как для
индийских париев, так и для иудеев, было выполнение специальных
религиозных заветов, данных народу-парию, заветов,
от соблюдения которых никто не может уйти, не опасаясь
действия злых сил и не подвергая опасности свои шансы на
будущее или судьбу своих потомков. Различие между религиозностью
иудеев и религибзностью индийской касты проистекает
из характера надежды на спасение. Индиец ждет от выполнения
им религиозных предписаний улучшения своих шансов
в процессе перерождения, т.е. перехода его души после
переселения в более высокую касту. Иудей же надеется на то,
что его потомки войдут в Царство Мессии, в результате чего
все это сообщество перестанет быть народом-парием и займет
господствующее положение в мире. Ибо своим обещанием, что
все народы земли будут занимать у иудеев, а они ни у кого,
Яхве^ имел в виду, конечно, не мелкого ростовщика из гетто,
но типичных для античности могущественных горожан, должниками
которых являются жители подчиненных им деревень и
селений. Индиец трудится для некоего будущего существа,
связанного с ним только с точки зрения учения о переселении
душ, для будущего воплощения его души, тогда как иудей -
для своих потомков, в анимистически воспринятой связи с
которым и состоит его "земное бессмертие". Однако в отличие
от индийца, для которого деление общества на касты и
место его касты остаются навек неизменными и который
стремится улучшить будущую судьбу своей души именно
внутри этого деления на ранги, иудей ждет .личного спасения
от полного крушения существующего социального порядка и
преобразования его на благо своего народа. Ведь народ его
призван и избран Богом не для существования в качестве пария,
а для завоевания могущества и престижа.
Поэтому в религии спасения иудеев большое значение
обретает элемент обиды и гнева, полностью отсутствующий в
анимистической кастовой религиозности. Как впервые заметил
Ницше^, он присущ религиозной этике непривилегированных
слоев, представители которых в полном противоречии с учением
древних утешаются тем, что неравное распределение
земных благ вызвано греховностью и несправедливостью благоденствующих,
а это рано или поздно должно навлечь на них
Божью кару. В этой теодицее мораль служит средством легитимизации
сознательной или неосознанной жажды мести, что
прежде всего связано с "религией воздаяния". Там, где существует
представление о религиозном воздаянии, именно страдание
как таковое, поскольку оно порождает надежду на воздаяние,
способно принять оттенок чего-то самого по себе
ценного в религиозном отношении. Эту настроенность могут
усиливать определенные аскетические учения, с одной стороны,
специфически невротическая предрасположенность - с
другой. Религия страдания обретает свой особый характер
лишь при вполне определенных предпосылках (так, например,
она отсутствует у индуистов и буддистов). Ибо там считается,
что страдание заслужено самим индивидом. Иное у иудеев.
Религиозное чувство, выраженное в псалмах, преисполнено
жаждой мести; то же обнаруживается в переработанных священнослужителями
древних израильских верованиях. В
большинстве псалмов отчетливо проступает нравственное
умиротворение от сознания неизбежности воздаяния и легитимизации
открытой или с трудом сдерживаемой жажды мести,
пусть даже соответствующие места являются интерполяцией
в древние, свободные от этого чувства тексты. Это выражается
либо в обращении к Богу с напоминанием о том, что
иудейский народ следует его заветам и тем не менее несчастен,
тогда как язычники горды и счастливы в своем безбожии
и поэтому смеются над обещаниями Бога и не верят в его могущество:
либо принимает форму смиренного признания
б Макс Вебер 16-)
собственной греховности и просьбы, чтобы Бог наконец забыл
о своем гневе и вернул милость народу, который ведь является
единственным его народом. В обоих случаях в основе лежит
надежда на то, что месть умиротворенного наконец Бога с
удвоенной силой обрушится на безбожных врагов и превратит
их когда-нибудь в подножье народа Израиля (что ожидало
врагов-хананеев, по концепции священнослужителей), если
Израиль не вызовет гнев Божий своим непослушанием и тем
самым не заслужит своего унижения и подчинения язычникам.
Даже если некоторые из этих псалмов отражают, как
полагают современные комментаторы, личное возмущение
против преследовании Александра Янная^, то характерна
подборка и сохранение их; к тому же другие псалмы со всей
очевидностью отражают положение иудеев в качестве народа-пария.
Ни в одной религии мира нет единого Бога с такой
неслыханной жаждой мести, как та, которой преисполнен Яхве;
об исторической достоверности данных в переработках,
сделанных священнослужителями, можно судить едва ли не с
полным основанием по тому факту, что такое событие, как,
например, битва при Мегиддо , не соответствует этой теодицее
воздаяния и мести. Иудейская религия стала религией
воздаяния: требуемой Богом добродетели следуют в надежде
на воздаяние. И оно носит прежде всего коллективный характер;
возвышен будет народ в целом, и лишь таким образом
обретет свое достоинство отдельный человек. Наряду с этим
и в связи с ним с давних пор существует, конечно, и теодицея
отдельной человеческой судьбы, проблематика которой находит
свое выражение в Книге Иова^, совершенно иной по
своему характеру и созданной другими слоями общества. В
этой Книге с ее отказом от решения упомянутой проблемы и
подчинения человека абсолютной власти Бога предвосхищается
пуританская идея о предопределении, которая должна
была бы здесь возникнуть, если бы к упомянутой идее присоединился
пафос вечных адских мук. Однако этот пафос не
возник, и Книга Иова в том значении, которое ей придавал ее
автор, осталась, как известно, почти непонятой, настолько
непоколебима была в иудейской религии вера в коллективное
воздаяние. Надежда на возмездие, неразрывно связанная в
сознании благочестивого иудея с нравственной стороной закона
(ею проникнуты все священные книги времени вавилонского
пленения и последующего периода), сознательно или
бессознательно в течение двух с половиной тысячелетий поддерживалась
в народе, твердо соблюдавшем освященное
религией обособление от остального мира и хранящем веру в
обещанное Богом посюстороннее могущество; однако, поскольку
Мессия не являлся, эта надежда все время ослабевала
в сознании интеллектуалов и вытеснялась значением
внутренней близости Богу как таковой или мягкой верой в божественное
милосердие и готовность к примирению со всем
миром. Это происходило особенно тогда, когда положение
общин, лишенных всех политических прав, становилось
сколько-нибудь терпимым, между тем, как, например, в эпоху
крестовых походов, когда евреи подвергались жестоким преследованиям,
они либо вновь столь же проникновенно, сколь
бесплодно, взывали к Богу либо обращались к нему с молитвой:
пусть душа евреев "обратится в прах" перед проклинающими
их врагами, но они не прибегнут ни к дурным словам,
ни к дурным поступкам и, открывая Богу свое сердце, молча
будут ждать выполнения его завета. Несмотря на то что считать
чувство мести собственно решающим элементом исторически
сильно меняющейся иудейской религии было бы сильнейшим
искажением, нельзя все-таки недооценивать его влияния
на своеобразие этой религии. Ибо наряду со многими
свойствами, роднящими иудаизм с другими религиями спасения,
оно является одной из специфических его черт и не играет
столь заметной роли ни в одной религии угнетенных слоев.
Правда, в той или иной форме теодицея непривилегированных
слоев является компонентом каждой религии спасения,
которая преимущественно в них находит своих последователей,
и этика священства принимала эту теодицею повсюду,
где она становилась составной частью общинной религиозность
эту1х слоев. Ее почти полное отсутствие, так же, как отсутствие
всех элементов социально-революционной, религиозной этики в
религиозности благочестивого индийца и азиатского буддиста,
объясняется характером теодицеи "перерождения", в соответствии
с которой кастовая система вечна и совершенно
справедлива. Ибо добродетели или прегрешения в прошлой
жизни служат причиной рождения в данной касте, а поведение
в настоящей жизни определяет шансы на лучшую судьбу в
будущем. Поэтому здесь нет и следа того бросающегося в
глаза противоречия между социальными притязаниями, возникшими
вследствие данных Богом обещаний, и реальной
приниженностью, противоречия, которое полностью уничтожило
непосредственное восприятие жизни евреями, находящимися
в вечном напряжении и ожидании, питающими бесплодную
надежду на изменение своего положения; религиозная
критика, направленная против безбожников-язычников и
вызывавшая безжалостные насмешки, преобразовалась в
вечно бодрствующее, часто ожесточенное внимание к добродетельному
следованию закону, и наряду с этим в угрозу возникновения
тайного критического отношения к своим действиям. К этому
присоединилось казуистическое, привитое на протяжении
всей жизни размышление о религиозном долге иудейского
народа, от выполнения которого в конечном счете зависело
милосердие Яхве, и столь явно обнаруживаемое в период
после вавилонского пленения отчаяние перед невозможностью
познать смысл суетного мира, сочетающееся с покорным
приятием божественной кары, с опасением оскорбить Бога
гордыней и с заботливым старанием выполнять ритуальные и
нравственные предписания; все это привело к отчаянному
борению не за уважение других, а за
...Поділитися у соцмережах
