Бабуин мадам Блаватской

сторінка №32

...образцу Лайна и
Приере, где духовное обучение соединялось с товарищескими отношениями и
тяжелым физическим трудом. Чтобы финансировать предприятие, Беннетт убедил
BCURA переехать из Фулхэма в Кумб.
В награду за труд Беннетт брал учеников в некое путешествие наподобие
летних лагерей в Уэльс и Озерный Край. В дни, когда нехватка топлива
затрудняла всякое передвижение, это было почти роскошью. В первой из этих
поездок Беннетту даже привиделись ослепительно вспыхивающие слова
"Универсальный Порядок... Любовь и Свобода все искупят" {21}, - перспектива
весьма заманчивая. Стремясь перевести это смутное видение в нечто более
зримое, Беннетт решил стать писателем, изводя бумагу с такой энергией и
упорством, что даже заболел от рвения. Но момент оказался решающим. В
течение следующих тридцати лет он выдавал большое количество книг,
памфлетов, лекций и эссе, излагавших смысл Системы. Основным плодом его
стараний стала "Драматическая Вселенная" - полное изложение природы космоса
в четырех томах.
Несмотря на удачный переезд в Кумб-Спрингс и карьеру писателя, у Беннетта
оставались проблемы. Пока Кумб не был подготовлен к приему учеников, они
собирались по выходным в центре Лондона, где у одной из учениц, Примроуз
Кодрингтон, был небольшой дом, скрытый за Онслоу-сквер и окруженный почти
акром земли. Здесь группа выращивала овощи и разводила цыплят, пока Беннетт
разрабатывал свою методику предстоявшей Работы. В 1942 году он выпустил
небольшую книгу "Ценности".
Все это нарушало требования Успенского, который принципиально запрещал
публикации или публичное преподавание Системы в любой форме, кроме его
собственной. Беннетт совершил и более серьезное преступление - проявил
неуважение к авторитету Учителя, адаптируя элементы Системы к собственным
идеям, и вскоре новости о деятельности Беннетта дошли до Америки через
небольшую группу последователей, остававшихся в Лайне и относившимся с
негодованием к притязаниям Беннетта. Успенский отреагировал на это известие
очередным отлучением Беннетта. Через адвокатов он потребовал возвращения
всех бумаг, связанных с его собственной работой, включая заметки к лекциям,
и запретил верным ученикам иметь что-либо общее с арендатором Кумб-Спрингс.
После отлучения несколько старых учеников бойкотировали Беннетта, но
большинство осталось с ним. По выходным они встречались либо на
Онслоу-сквер, либо, после того как Беннетт вступил во владения Кумб, в
тамошнем саду. Каждый день он давал им тему для медитаций, пока они работали
в саду. Продолжались обычные разговоры и дискуссии, и в их содержании
по-прежнему преобладала неопределенность. Многие были несколько
разочарованы, считая, что им необходимы более ясные смысл и цели, и один из
учеников предложил помощь в составлении резюме дискуссий за неделю. В
результате появилась рукопись в двести страниц, которую, возможно к счастью,
он потерял. В ней, к примеру, описывалась Жизнь как некое женское Существо,
к которому приходит мужская Сила.
Время, когда Беннетт стал отдаляться от Успенского, совпало с трудностями
с Горнодобывающей Ассоциацией (любопытно, что по одним и тем же причинам),
потому что он читал лекции, в которых утверждал, что век дешевого угля
миновал и рассуждал о возможности появления новых видов энергии.
Неудивительно, что ассоциация была недовольна, указывая на то, что политика
ценообразования не входит в обязанности Беннетта, а только продажа угля (и
никаких других видов топлива). Он оказался между двух огней - общественность
требовала найти дешевые способы производства угля, а собственники настаивали
на том, чтобы цены оставались на прежнем уровне и чтобы уголь выдерживал
конкуренцию с нефтью.
Ясно, что даже его доброжелателей раздражало то внимание, которое Беннетт
уделял духовной жизни, и его привычка использовать Кумб-Спрингс как
религиозное пристанище. Его обвиняли в оказании давления на служащих
исследовательских лабораторий с целью завлечь их в свою группу и жаловались
на неприятности, которые доставляла его деятельность. Следующий эпизод
является очень типичным. Беннетт привык каждое утро купаться в источниках
Кумб, и однажды ему привиделось, что в каждом листе ощущается присутствие
Христа. (Неудивительно, что его посещали видения. Начиная с 1939 г. он
повторял молитву "Отче наш" тысячу раз в день, заканчивая ее фразой "Fiat
voluntas tua" {"Да будет воля твоя"}). После встречи с Иисусом он пребывал в
состоянии экстаза в течение трех дней, что было совсем некстати, потому что
на следующий день ему предстояло читать лекцию "Уголь и химическая
индустрия" в Институте инженеров-химиков. Хотя Беннетт и чувствовал
враждебность аудитории, он заявил, что ощущает теплоту, окружившую
присутствовавших, и что весь зал наполнен Божественной Любовью. К несчастью,
его работодатели не разделяли его озарений, и через несколько недель после
лекции, в июне 1944 г., ему предложили уволиться из BCURA. Ассоциация
перевела свой офис в Лезерхед, а Беннетт сосредоточил все силы на Кумбе.
Духовная его карьера продвигалась быстро, а страсть к организаторской
деятельности выразилась в основании новой частной исследовательской
лаборатории компании "Уголь-Пластик" и Институте сравнительного изучения
истории, философии и наук. Лаборатория работала над производством
пластического углерода из разделенного угля, а институт занимался
психокинетическими исследованиями. Разработки лаборатории финансировались
большой индустриальной фирмой "Поуэлл Даффрин", и договор с фирмой косвенно
поддерживал и другие начинания в Кумбе, где число обитателей и гостей
достигало двухсот человек. В этот период Беннетт помимо прочего написал
пьесу о пожаре Шартрского собора, приступил к трактату о геометрии пятого
измерения и составил записку о том, как увеличить личный состав
университетов.

Когда в 1945 г. вновь стало возможно путешествовать за границу, Беннетт
решил исследовать возможность основания общины за пределами Англии. Во время
посещения Южной Африки ему дал аудиенцию генерал Сматс, посоветовавший
оставить пессимистический взгляд на будущее. Сматсу, очевидно, показалось,
что его гость до некоторой степени потерял чувство реальности - мнение,
подкрепляемое собственным наблюдением Беннетта, касающимся того факта, что
богатые белые хозяева питают исключительно теплые и дружеские чувства к
рабочим-неграм. Он через некоторое время даже купил ферму в Южной Африке, но
его группа тем не менее осталась в Англии.
Визит к г-же Успенской летом 1948 г. вернул его на старый путь. Будучи в
Америке по своим угольным делам, он приехал во Франклин-Фармз, где строгая
Софья Григорьевна, страдавшая болезнью Паркинсона, резко повелела ему ехать
в Париж к Гурджиеву, если он хочет получить дальнейшие духовные наставления.
Это веление поразило его неизбежностью. Возвратившись в Англию, Беннетт
обнаружил жену умиравшей от загадочной болезни, но зов духа был настолько
силен, что они немедленно отправились в Париж, чтобы встретиться с Жанной
Зальцманн, которой предстояло стать их посредником в общении с Учителем.

Комедия началась летом 1948 г. Гурджиев жил в доме № 6 по улице
Колонель-Ренар в довольно стесненных условиях. Замки и анфилады шикарных
апартаментов остались позади, он носил красную феску и открытую на груди
рубашку. Но он все еще возглавлял большую группу французских и американских
учеников. Его также посещало определенное количество покорных молодых
девушек, известных под названием его "телят". В эту группу входили Иованна
Ллойд Райт (дочь Фрэнка и Ольги) и будущая жена Беннетта, Элизабет Мэйэлл.
Когда Беннетт явился на глаза Гурджиеву, тот сделал вид, что не узнает
его, и сказал только: "Вы номер 18. Не большой Номер 18, а маленький номер
18", что заставило Беннетта разумно признаться: "Я не имел ни малейшего
представления, что это значит" {22}. Несмотря на такое непонятное начало,
Гурджиев спросил Беннетта, чего он хочет, и Беннетт попросил Гурджиева
показать ему, как работать на Бытие. Гурджиев согласился, сухо добавив, что
если Беннетт и обладает большими познаниями, то в Бытии он "ничтожество".
Это суждение Беннетт принял с подобающим смирением {23}.
Задержавшись только для того, чтобы освободить Уинифред Беннетт от ее
жестоких болей и дать чтение и упражнения новому ученику, Гурджиев на
следующий день отправился в Канны. В Монтагри он врезался в грузовик и
получил серьезные ранения. Водитель грузовика скончался, но Учитель,
кажется, обладал иммунитетом против автомобильных аварий. Несмотря на
ранения, включавшие перелом ребер и внутреннее кровотечение, его перевезли в
Париж, и он даже настоял, чтобы состоялся обед с Беннеттами и другими
учениками, что и случилось следующим вечером, невзирая на его лицо в
синяках, кровоточащее ухо и забинтованное горло {24}. Как и после первой
аварии, ужасные раны вскоре зажили, и в его крошечной квартире, аляповато
украшенной зеркалами, куклами и псевдовосточными безделушками, вновь стали
собираться толпы народа.
После ссоры с Успенским и отказа его от Системы Беннетт радовался новому
открытию для себя Гурджиева, близким учеником которого, в сущности, он стал
впервые. Гурджиев призвал всех обитателей Кумб-Спрингс присоединиться к нему
в Париже. Около шестидесяти человек действительно переехали, но большинство
приезжало на выходные - тяжелое предприятие, принимая во внимание
послевоенные условия. Кеннет Уокер также посещал Париж и убедил делать то же
самое многих английских учеников
Успенского. Снова начались праздники с тостами; ожили старые схемы, был
куплен дом (на этот раз Шато-де-Вуазин возле Рамбуйе), основан институт и
возобновлены представления священных танцев. Гурджиев также предложил еще
раз посетить Нью-Йорк, где хотел поставить новый спектакль, и на доходы от
него опубликовать свой главный труд "Рассказы Баалзебуба своему внуку",
книгу, которую он писал с конца 1920-х годов.
С возвращением этих старых схем вернулись и старые неприятности и вражда.
Даже Беннетт сообщает о том, что некоторые ученики не могли перенести
жестокий режим чередования восхваления и порицания, ритуального унижения и
публичных драм, к которым их принуждал Гурджиев. Говорили, что некоторые из
новичков не выдержали встречи с Учителем, и им даже потребовалась
медицинская помощь (хотя не уточняется, какая именно) {25}. Снова пошли
зловещие слухи о самоубийствах, подобные тем, что ходили о Приере; защитники
Учителя резонно возражали, что многие из тех, кто являлся к Гурджиеву,
потому и приходили к нему, что были настолько больны, душевно или физически,
что никто не мог помочь им. Разве удивительно, что иные из них сломились под
гнетом своих проблем?
Какими бы ни были - правдивыми или ложными - эти слухи, но на контингент
из Кумб-Спрингс они оказывали отрицательный эффект. Талант Учителя сеять
раздоры был, как всегда, силен, и ученики скоро разделились на два лагеря -
за и против Гурджиева. Даже энтузиасты испытывали сомнения и разрывались
между учителями, потому что Гурджиев и с Беннеттом и с его притязаниями
обращался безжалостно, то хваля его и намекая, что собирается оставить его
своим преемником, то немилосердно ругая его публично. Но таков был его
авторитет, что он убедил Беннетта признать необходимость такого обращения с
собой, тем более что того же мнения была и его жена: как это случалось и
ранее с Жанной Зальцманн и Софьей Григорьевной - Гурджиев покорял жен еще
быстрее, чем их мужей.

Беннетт подтверждает то, о чем говорили все: хотя они были до предела
внимательны, они никогда не могли прийти к согласию по поводу того, что
сказал Гурджиев. То же самое часто рассказывают и о Кришнамурти. В Приере
Гурджиев запрещал делать заметки во время беседы, хотя многие из учеников
сразу после окончания устремлялись по свежим следам записывать его слова и
впоследствии опубликовали их. Это только усиливало путаницу, хотя Беннетт и
другие рассматривали это непонимание как свидетельство могущества Учителя -
если каждый воспринимал его слова по-своему, то это объясняется тем, что он
одновременно обращался к каждому индивидуально.
Элизабет Мэйэлл описывает случай, когда свою подругу, имевшую кое-какие
проблемы, она привела к Учителю {27}. Они долго сидели за обедом, во время
которого Гурджиев ни разу не обратился к ним. Только в конце он кинул на ее
подругу пронзительный взгляд и пробормотал несколько слов на непонятном
языке. По дороге домой Мэйэлл стала извиняться перед подругой, пока не
увидела, что та буквально светится от счастья. Она сказала, что Гурджиев
решил все ее невысказанные проблемы, даже если она не поняла, на каком языке
он говорил.
В октябре 1948 г. Гурджиев отправился в последнюю поездку по Америке.
Трудно не видеть, что на сей раз он просто валял дурака. Когда группа
преданных учеников стояла на платформе парижского вокзала, он высунулся из
окна вагона и обратился к ним со словами: "Прежде чем я вернусь со всем моим
бытием, чтобы каждый здесь понял разницу между ощущением и чувством" {28} -
странное требование, над которым они тем не менее ломали голову. В Нью-Йорке
были обычные диковинные обеды, приготовленные на спиртовке в номере Учителя
в отеле "Веллингтон" (где пользоваться спиртовкой было строго запрещено).
Американским ученикам, репетировавшим священные танцы, было решительно
сказано, что они двигаются, "как черви в дерьме" {29}, а Франку Ллойду
Райту, серьезно больному, было велено принимать арманьяк для излечения
желчного пузыря {30}.
Сильнее всех Гурджиев оскорбил американских учеников Успенского,
пренебрежительно отозвавшись об их бывшем Учителе как о бесплодном
интеллектуале и предателе, умершем как собака в канаве {31}. Но это не
помешало ему посетить г-жу Успенскую в Мэндхэме, где она показала ему
рукопись Успенского об их ранних совместно проведенных годах "Фрагменты
неизвестного учения". Ирония была в том, что щепетильная объективность
Успенского, обруганная его Учителем в Нью-Йорке как стерильный академизм,
оправдала себя несколько недель спустя: Гурджиев согласился на публикацию
книги как добросовестного отчета о его учении в десятилетний период после
1915 г.
Он спешил с изданием "Рассказов Баалзебуба своему внуку", поручив
Беннетту, который последовал за ним в Америку, составить письмо, советующее
ученикам купить копию первого издания за 100 долларов {32}. Это письмо было
прочитано за обедом, и тогда же Беннетт был назначен душеприказчиком в
Англии, французский писатель Рене Зюбер - во Франции, а шотландский
журналист лорд Пентлэнд - в Америке. Подобное обещание уже получили Фриц
Петере и другие, но Гурджиеву явно нравилось менять завещание, чтобы
подразнить наследников.
Вернувшись в Париж в апреле 1949 г., он принялся, как и встарь, посещать
рестораны, совершать автомобильные поездки и устраивать обеды, пока Беннетт
читал в Англии лекции о своем учителе. Гурджиев начал переговоры о
приобретении очередного Приере, на этот раз железнодорожного отеля в
Ла-Гранд-Паруас на Сене; планировал вторую поездку в Америку; думал о
приобретении учеников в "голландской Индии" и посетил пещеры в Ласко в
обществе Беннетта, но здоровье его ухудшалось.
14 октября он упал во время урока танцев, и, хотя в результате упорного
сопротивления, ему удалось на несколько дней вернуть подобие здоровья,
Элизабет Мэйэлл, встретившая его во фруктовой лавке, где он покупал огромные
количества бананов, впервые увидела, что Гурджиев стар. Ученики наблюдали за
его медленным упадком сил и понимали, что следует ожидать, но их сбивало с
толку слишком быстрое ухудшение. Гурджиев сам сказал им однажды (возможно,
только наполовину в шутку), что никогда не покинет их, но две недели спустя,
29 октября, он умер в американском госпитале в Нейи.
Дни после его смерти были полны противоречивыми слухами о том, что
внутренние органы Учителя полностью растворились и что слышали, как сердце
его стучит и после смерти, его тело не будет разлагаться и что на самом деле
он не умер, а скрылся, оставив вместо себя труп-фантом. И все же похороны
состоялись в русской православной церкви в Париже в присутствии большого
числа людей, и стало ясно, что Гурджиев сыграл последнюю шутку в своей
жизни. История закончилась.
Но в некотором смысле она только начиналась. За несколько дней до смерти
Гурджиев получил пробные оттиски "Баалзебуба...". Количество его учеников и
его репутация росли быстро, как никогда. Всегда будучи иллюзорным существом,
Гурджиев-человек уступал место Гурджиеву-мифу {33}.

Глава 19

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Гурджиев прожил достаточно долго, чтобы увидеть возрождение интереса к
своему наследию. Кришнамурти жил гораздо дольше и значительно более преуспел
в этом отношении. Будучи святым в своем кругу и немного забавной личностью
для всего остального мира в период между мировыми войнами, к концу 1960-х он
стал западным гуру. В процессе преображения он отринул нелепости теософии,
чтобы стать настоящей звездой в весьма любопытной среде знаменитостей Нового
Века, где далай-лама и Иегуди Менухин находились бок о бок с таинственными
герцогинями, а поп-певцы занимались поисками истины.
Метаморфоза влекла за собой два парадокса: во-первых, Кришнамурти
решительно держался образа отшельника, ищущего духовного просвещения, тогда
как окружающие видели в нем элемент очаровательной общественной элиты; и,
во-вторых, он продолжал проповедовать доктрину нереальности мира и
необходимости достижения свободы от всех мирских уз, оставаясь тем не менее
в этом мире.
Ни одно из этих утверждений не является таким уж парадоксом, как это
кажется на первый взгляд. Многие духовные лидеры учили, что отшельничество
не является путем к спасению, что наибольшего уединения можно достичь в
людской толпе и что наилучший способ напомнить себе о нереальности мира -
это оказаться активно вовлеченным в жизнь, а не убегать от нее. Но критики
Кришнамурти - вскоре они включили в число объектов своих нападок и семью
Раджагопала - еще хуже отнеслись к его последующей карьере. Предположив,
что Кришнамурти всегда был, по существу, выскочкой, приспособленцем и
тунеядцем, они заподозрили, что он просто культивировал видимость уединения
и отстранения в целях поддержания своего имиджа, и что за эту видимость его
близкие платили эмоционально, а последователи духовно.
Что точно известно, так это то, что Кришнамурти начал выходить из тесного
кружка Охайя, когда с окончанием войны окончилось и его затворничество в
Калифорнии. Но эти события привнесли мало перемен в его жизнь. С 1945 г. до
самой смерти в возрасте девяносто одного года в 1986 г. он путешествовал по
всему миру как духовный учитель. Публичные лекции и частные интервью
продолжались точно так же, как и в 1920-х годах, перемежаясь бесконечной
чередой роскошных дней отдыха. Он продолжал сновать между Индией, Европой и
Америкой, часто останавливаясь у богатых друзей. Были времена, когда список
его знакомых напоминал скорее телефонный справочник, чем записи гуру. Он
также по-прежнему полагался на помощь влиятельных и богатых женщин.
Возобновились выступления перед огромными аудиториями по всему миру. К
1982 г. Кришнамурти мог обратиться к аудитории в три тысячи человеку
одновременно, собравшимся в Карнеги-Холл, в Нью-Йорке. Регулярные собрания
проходили в Европе, по образцу лагеря Ордена Звезды. Хотя он теперь не мог
посетить Оммен, после того как во время Второй мировой войны его
использовали в качестве концлагеря, в 1961 г. был основан трест для
финансирования съездов в Саанене, Швейцария. Он также проводил больше
времени с известными политиками и финансистами, регулярно совещаясь с
Джавахарлалом Неру и его дочерью, Индирой Ганди, которая в 1966 г.
унаследовала от своего отца пост премьер-министра Индии. Предприятия
Кришнамурти получали щедрую поддержку со стороны магнатов: Джеральд Блитц,
основатель Средиземноморского Клуба, был некоторое время его советником. В
послевоенный период находящиеся в обращении суммы денег увеличились
невероятно - идеалисты, получавшие прибыль от послевоенного подъема
промышленности, стремились делать пожертвования в разнообразные фонды. Без
доступа к отчетам трудно говорить о точном размере, но пожертвования в KWINC
достигали миллионов - возможно, даже десятков миллионов - долларов. Трудно
сказать, почему так произошло. Многие духовные лидеры получали щедрую помощь
- хотя и не в таком размере и не так регулярно, ибо поток денег практически
не иссякал, начиная с первого появления Кришнамурти на общественной сцене
перед Первой мировой войной и до его смерти в 1986 г. Возможно, постоянное
знакомство с богатыми людьми породило особую благоприятную ауру, которая,
подобно магниту, притягивала еще более щедрые пожертвования: он был немного
не от мира сего, но в то же время достаточно искушенным и утонченным.
Кроме того, он никогда не задавал неудобных вопросов об источнике денег
или обращении с ними, проявляя полное безразличие в этом отношении. Но он
продолжал открывать дорогостоящие строительные проекты, школы и лагеря
Кришнамурти, и хотя фактически у него был небольшой личный доход, он вел
образ жизни богатого человека. Его критики - в том числе и бывшие близкие
друзья, такие как Эмилия Летьенс, - высказывали беспокойство по поводу того,
что он может привыкнуть к роскошной жизни и - что хуже - что она отдаляет
его от всех остальных людей, кроме самых богатых и знаменитых.
Сам Кришнамурти говорил, что подобная роскошь случайна, что он может
обойтись и без нее, что большую часть жизни он жил как все, и что только те,
кто не может отличить внешние проявления от внутренней реальности, могут
прийти к выводу, будто он наслаждается богатством как таковым. Жить среди
богатых, доказывал он, еще не значит быть богатым. В вопросе собственности
главное не ее наличие или отсутствие. Потребляя мало пищи, уделяя всего лишь
несколько часов сну, много медитируя и преподавая на протяжении всего дня,
он вел жизнь придворного аскета, не обращающего внимания на окружение, - во
всяком случае, он так заявлял. Закат или восход солнца был для него более
важен, чем прекрасная гостиная. Циник может заметить, что и закат солнца -
это такая изощренная роскошь. Но Кришнамурти настаивал, подобно Гурджиеву,
что нужно жить как придется, продолжая держаться в стороне: умерщвление
плоти может стать такой же вредной привычкой, как и ее ублажение.

Трудно поверить, что роскошь никак не повлияла на Кришнамурти. Конечно,
он испытывал какое-то удовольствие от того, чем был, принимая как должное
внимание последователей, предоставляющих ему дома, автомобили и возможность
роскошного отдыха. В то же время он питал пристрастие к определенным
привычкам. Когда попечители в Саанене купили ему огромный "мерседес", он мыл
и чистил его всякий раз, как возвращался из поездки, какой бы короткой она
ни была. Верный воспитанию Бейли-Уивера, он одевался у Хантсмана на
Сэвиль-роу, где можно было бесконечно примерять костюмы, и его стриг
парикмахер с Бонд-стрит. Но он также любил заниматься домашними делами, как
и в Арья-Вихара. В Малибу, где он жил со своей подругой Мэри Зимбалист {1},
а после в новом доме, который она купила для него в Охайе, его можно было
застать за чисткой чайника, мытьем посуды или поливкой сада.
Но если внешние обстоятельства его жизни оставались неизменными, хотя и
были обставлены большей роскошью, в частной жизни у него были большие
перемены. Треугольник с Розалиндой и Раджагопалом распадался под
аккомпанемент взаимных обвинений; он обнаружил, что его все больше влечет к
Индии и что он даже может вновь приблизиться к теософии; важнее всего то,
что у него появилась другая точка зрения по поводу судьбы его дела после его
смерти.
Эти три перемены были связаны с более сложными вещами, которые близкие
люди интерпретировали по-разному. Его приемная дочь Радха Раджагопал
считала, что отстранение Кришнамурти от ее родителей было предательством,
что вытекало из всей их предыдущей совместной жизни, в которой он играл роль
трудного ребенка, используя двух других для удовлетворения своих
потребностей в сексе, безопасности и деньгах {2}. Каковы бы ни были его
достоинства, она была уверена, что он был прирожденным лжецом и лицемером и
что его мания величия росла с годами, по мере того как он становился
пленником собственного мифа.
Розалинда и Раджагопал потворствовали его прихотям, ведя себя как любящие
родители и преданные слуги, но они же и говорили ему правду, которую он не
хотел знать, и ставили его перед необходимостью исполнять обычные жизненные
обязательства, но он был слишком слабым, рассеянным и ленивым, чтобы не
тяготиться ими. Покинув этих преданных и честных людей, он окружил себя
поклонниками и льстецами, которые только увеличили пропасть между
восприятием Кришнамурти себя как святого не от ми...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38

Поділитися у соцмережах