Жанр: Философия
Сборник статей о философии шопенгауэра
... дикое, ужасное животное. Мы знаем его лишь в укрощенном и ручном
состоянии, которое именуется цивилизацией. Поэтому-то и приходим мы в такой ужас,
когда истинная его природа иной раз прорывается. Лишь только где-либо замки и цепи
законного порядка отпадут и водворится анархия, как тотчас же обнаруживается, что он
такое. Человек в свирепости и беспощадности не уступит ни одному тигру и ни одной
гиене". Он даже их превосходит: "ибо человек единственное животное, причиняющее
другим страдания без всякой дальнейшей цели". Другие животные никогда не делают
этого иначе, как для удовлетворения голода, или же в пылу борьбы. Ни одно животное
никогда не мучит только для того, чтобы мучить, а человек делает это, проявляя тем
самым свой дьявольский характер, злее зверского: да, животное злое по преимуществу...
Таким образом, естественные отношения людей друг к другу рисуются Шопенгауэром в
крайне мрачном свете - в виде всеобщей и безграничной, безжалостной войны. Человек
человеку - волк. Злейший враг человека - это человек. С удовольствием ссылается наш
автор на то состояние belli omnium contra omnes, которое прекрасно изобразил Гоббс в
первой главе De cive. В той бесконечной распре социологов, с которою нам неизменно
приходится встречаться при анализе вопроса о природе человека, Шопенгауэр
решительно примыкает к лагерю пессимистов. Лишь себялюбием руководствуется
человек и лишь свое удовольствие ценит. "Всякий стремится отторгнуть у другого то, что
он желал бы сам иметь, и иные, ради ничтожного прироста своего благополучия, нередко
разрушают все счастье и жизнь другого". Всякий борется и со всяким борются; повсюду
гнездится вражда.
Но, однако, такое состояние хронического и универсального раздора не может
продолжаться долго, ибо в конечном счете оно одинаково невыгодно всем; каждый
страдает от него в большей или меньшей степени. И вот, "общий для всех индивидуумов
разум, который позволяет им, в противоположность животным, познавать не только
отдельные случаи, но и возвышаться до абстрактного целого в его связи, скоро раскрыл
перед ними источник этого страдания и заставил их подумать о средствах уменьшить его,
или, если возможно, подавить ценою известной общей жертвы, которую, однако,
превышала бы вытекающая из нее общая польза. И когда разум, озирающий целое,
отрешился от одностороннего понимания индивидуума, которому он принадлежит, и на
мгновение освободился из-под его власти, то он увидел, что удовольствие, который один
индивидуум получает от совершения несправедливости, всякий раз перевешивается
сравнительно большим страданием другого индивидуума; и он нашел, далее, что так как
все здесь предоставлено случаю, то каждый имеет основание бояться, что на его долю
будет гораздо реже выпадать удовольствие случайного причинения несправедливости,
чем страдание от перенесения ее. Разум понял, что как для уменьшения тяготеющего над
всеми страдания, так и для возможно равномерного его распределения, лучшее и
единственное средство - это оградить всех от боли перенесения несправедливости, и
оградить тем, чтобы все отказались и от удовольствия причинять несправедливость. И вот
это средство, легко придуманное эгоизмом, который благодаря разуму действует
методически и покидает свою одностороннюю точку зрения, - это средство, постепенно
усовершенствованное, и есть государственный договор или закон".
Так объясняет Шопенгауэр происхождение и цель государства. Согласно этому
объяснению, государство "возникает в силу общего соглашения и... вовсе не направлено
против эгоизма вообще и как такового: наоборот, оно возникло именно из эгоизма,
сознательного, методического, покинувшего одностороннюю точку зрения для общей -
эгоизма всех, этой суммы частных эгоизмов, и существует оно только для того, чтобы
служить ему - основанное на той верной предпосылке, что чистой морали, т.н. праведной
жизни в силу моральных побуждений, ожидать нельзя: иначе оно само было бы
излишним... Государство, это - шедевр сознательного, разумного, суммированного
эгоизма всех; это - не что иное, как охранительное учреждение, ставшее необходимым
вследствие тех бесчисленных посягательств, которым подвергается человек и которые он
в состоянии отражать не в одиночку, а только в союзе с другими людьми... На эти тысячи,
которые вот перед нашими глазами перемешаны между собою в мирном общении, надо
смотреть как на такое же количество тигров и волков, зубы которых сдерживаются
крепким намордником". Отсюда ясно, что "всякое государственное устройство должно
приближаться гораздо ближе к деспотии, чем к анархии, оно должно содержать в себе
хотя бы маленькую возможность деспотизма".""49""
Такова вторая линия мысли нашего философа о государстве. В изложенной связи
рассуждений государственный союз рассматривается как естественный плод фактической
необходимости, утонченное порождение познавшего себя человеческого эгоизма, т.е. той
первой и главнейшей силы, с которой приходится бороться моральному импульсу.
Конечно, говорить о нравственной ценности государства представляется с этой точки
зрения весьма затруднительным: какую же нравственную ценность может иметь шедевр
обдуманного и расчетливого себялюбия? И Шопенгауэр сам прекрасно это понимает.
"Хотя лжефилософы нашего времени, - читаем мы у него, - и учат, что государство имеет
целью споспешествование нравственной цели человека, но верно как раз обратное... Если
бы государство вполне достигло своей цели, то оно, будучи в состоянии посредством
объединенных в нем человеческих сил все более и более покорять себе остальную
природу, в конце концов уничтожило бы всякого рода злополучия и могло бы до
известной степени превратиться в нечто похожее на кисельное царство". Между тем, "не в
том цель мира, чтобы быть пресно скучною сказочной страной с молочными реками, а в
том, чтобы мир был трагедией, в которой воля жизни познала бы себя и обратилась...
Цель человека в том, чтобы воля, которой каждый человек представляет собою
совершенный образчик (или даже самую эту волю), обратилась, для чего необходимо,
чтобы человек (союз познания и воления) познал эту волю, узнал ужасную ее сторону,
увидел себя, как в зеркале, в своих делах и во всей их скверне. Государство, заботящееся
только об общем благосостоянии, подавляет лишь проявление злой воли, но вовсе не
самую волю, что было бы и невозможно. Отсюда происходит то, что человек в высшей
степени редко видит, как в зеркале, весь ужас своих поступков... Государство ставит себе
целью сказочную страну с кисельными берегами, что как раз противоположно истинной
цели жизни - познание воли во всем ее ужасе".
Таким образом, выясняется с несомненностью, что Шопенгауэр высказывает о
государстве одновременно два диаметрально противоположных суждения. С одной
стороны, он признает "этически благотворное" значение государственной организации, с
другой же стороны, эта организация объявляется им центральным оплотом
безнравственности. С одной стороны, государство представляется как "морально
допустимое учреждение", с другой стороны, его цель оказывается как раз "обратной"
истинной нравственной цели мира и человека. Примирить до известной цели эти два явно
и резко противоречащие друг другу утверждения возможно лишь путем того толкования,
которое здесь невольно напрашивается само собою и которое я пытался дать выше:
именно, в первом случае речь идет о государстве-идее, а во втором - о государстве-факте,
в первом случае конструируется должное, во втором описывается существующее. Между
первым и вторым - откровенно зияющая пропасть, основанная на глубоком убеждении
нашего автора, что "добродетель - чужестранка в этом мире". Шопенгауэр сам местами
как бы чувствует источник двойственного отношения своего к государству. Но при этом
он нисколько не намерен жертвовать ни первым, ни вторым своим взглядом. Оба
сохраняются им в полной силе. В самом деле: "Государственный строй, - пишет он, - в
котором воплощалось бы чистое абстрактное право, - прекрасная вещь, но для иных
существ, чем люди, ибо большинство их в высшей степени эгоистичны, несправедливы,
беспощадны, лживы, иногда даже злы и к тому же одарены умственными способностями
крайне неважного достоинства... Для того, чтобы основать совершенное государство, надо
прежде всего создать такие существа, природа которых дозволяла бы им всецело
жертвовать своим благом ради блага общественного". Вполне понятно поэтому, что
"государство и Царство Божие и моральный закон настолько разнородны, что первое -
пародия на второе, горький смех по поводу его отсутствия, костыль вместо ноги, автомат
вместо человека".""50"" Приведенные слова могут служить некоторым свидетельством,
что в социально-философской концепции Шопенгауэра находится место для обоих
изложенных воззрений на природу и назначение государства. Получается в конечном
итоге, что оно - дитя двух миров: плод идеала, выработанного умозрительной этикой, - с
одной стороны, и греховное порождение здешней эмпирической действительности - с
другой. При этом оно всегда и безнадежно двоится, ибо благодаря изначальной и
коренной порочности человеческого рода, идеал лишен почвы в области
действительности и обречен на вечное бесплодие.
Таково учение Шопенгауэра о праве и о конкретном его осуществлении - о государстве.
Как мы видели, право выдается в нем за часть морали, за "главу из этики". Теперь мы
знаем также и то, за какую часть и за какую главу оно выдается. "Право есть то, что не
есть несправедливость" - это изречение Гуго Гроция, отца философской юриспруденции,
наш автор ставит во главу угла своей теории. Никого не обижай! - вот первое требование,
предъявляемое формулой морального поведения. Справедливость - первая и самая
существенная кардинальная добродетель. Это - начальный шаг на пути к Добру. "Кто
неправдой и правом даже там, где ее не охраняет ни государство, ни какая-нибудь другая
власть, кто, значит, в утверждении собственной воли никогда не доходит до отрицания
воли, проявляющейся в другом индивидууме, - тот справедлив". Справедливый человек не
утверждает, как злой, только своего собственного проявления воли, отрицая все
остальные, и другие существа не служат для него пустым призраком, нет; своим
поведением он свидетельствует, что свою сущность, т.е. волю к жизни как вещь в себе, он
узнает и в чужом проявлении, данном ему лишь в качестве представления, т.е. узнает в
нем самого себя, - по крайне мере, до известной степени, до той степени, что не
совершает неправды, не нарушает чужих прав. Именно в этой степени прозревает он в
пелену Майи: постольку он считает существо вне себя равным своему собственному; он
никого не обижает.
Но не одною только отрицательной добродетелью справедливости исчерпывается область
нравственных возможностей. Покров Майи может спадать все больше и больше,
прозрение в принцип индивидуации - становится все глубже и глубже; и тогда оно ведет к
положительному благоволению и благотворению, к человеколюбию. Моральный импульс
побуждает меня к жертве ради нужды или горя других, - жертве, которая может состоять в
напряжении моих телесных или духовных сил на их пользу, в моей собственности, в моем
здоровье, даже в моей жизни. Здесь, в непосредственном, ни на какую аргументацию не
опирающемся и в ней не нуждающемся участии, лежит единственный источник
человеколюбия, caritas, т.е. той добродетели, принцип которой - всем, сколько можешь,
помогай!.. "Если человек, только справедливый, ограничивается тем, что не причиняет
страдания; если вообще большинство людей узнают и видят подле себя бесчисленные
страдания других, но не решаются их облегчить, так как сами они должны были бы
потерпеть при этом некоторые лишения; если, таким образом, всякому из подобных
людей кажется огромным различие между собственным я и чужим, - то, наоборот, для
благородного человека это различие не так важно: principium individuationis, форма
явления, уже не так сильно владеет им, и чужое страдание он принимает почти так же
близко к сердцу, как и собственное, он старается поэтому восстановить между ними
равновесие, отказывается от наслаждений, подвергается лишениям для того только, чтобы
облегчить чужие страдания. Он постигает, что различие между ним и другими, которое
для злого представляется такой страшной бездной, существует только в преходящем и
призрачном явлении; он признает непосредственно и без силлогизмов, что в себе его
собственного явления есть и в себе чужого явления, а именно - та воля к жизни, которая
составляет сущность каждой вещи и живет во всем; он познает, что это распространяется
даже и на животных и на всю природу, - вот почему он не станет мучить ни одного
животного. Он не может безучастно видеть лишения других, в то время как его самого
окружает избыток и излишество, - как не станет никто терпеть в течение целого дня голод
для того, чтобы завтра иметь больше, чем нужно... Себя, свою личность, свою волю узнает
он в каждом существе, - следовательно, и в страждущем. Для него исчезло то
заблуждение, в силу которого воля к жизни, не узнавая самой себя, здесь, в одном
индивидууме, вкушает мимолетные и призрачные наслаждения, а зато там, в другом
индивидууме, переносит страдания и нужду, и таким образом муку причиняет и муку
терпит, не сознавая, что она, подобно Фиесту, жадно пожирает собственную плоть, - и
затем здесь ропщет на незаслуженное страдание, там грешит, не боясь Немезиды; и все
это лишь потому, что она не узнает себя в чужом проявлении и не видит вечного
правосудия, - одержимая маревом раздробленности, т.е. тем способом познания, где
царит закон основания. Исцеляться от этого призрака и творить дела любви - это одно и
то же... Там, где чистая, бескорыстная любовь к другим достигает высшего предела, чужая
индивидуальность и ее судьба отождествляются с собственной... Эгоист чувствует себя
окруженным чуждыми и враждебными явлениями и все свое упование возлагает он на
собственное благополучие. Добрый живет в мире дружественных явлений: благо каждого
из них - его собственное".
Итак, еще раз, этический принцип, в его целом, согласно Шопенгауэру, гласит: - Neminem
laede, imo omnes quantum potes, juva. "Из справедливости и человеколюбия вытекают все
добродетели, так что они являются кардинальными добродетелями, с выведением
которых закладывается основной камень этики. Справедливость - все этическое
1 Moebius, "Ueber Schopenhauer", Leipzig, 1889, s. 59.
2 И.Фолькельт, "Артур Шопенгауэр", пер. Фитермана, СПб., 1902, с. 64 и 54-55.
3 Л.М. Лопатин, "Типические системы философии" см. "Вопр. философии и психологии",
кн. 83, с. 267.
4 Б.Н. Чичерин, "История политических учений", ч. IV, Москва, 1877, с. 164.
5 "Заметка о Шопенгауэре" Ю.И. Айхенвальда в т. IV "Полн. собр. соч. Артура
Шопенгауэра" (с. 679).
6 Куно Фишер, "Артур Шопенгауэр", перевод под ред. Преображенского, Москва, 1896, с.
476-516.
7 Там же, с. 484.
8 Фолькельт, цит. соч., с. 55.
9 Я буду цитировать Шопенгауэра по русскому переводу: см. "Полное собрание сочинений
Артура Шопенгауэра в переводе и под редакцией Ю.И. Айхенвальда".
10 Т. IV, с. 1, 521; т. III, с. 141.
11 Т. IV, с. 577.
12 Т. IV, с. 119, 246-247; т. I, с. 274. Ср. мою статью "О фундаменте этики" в "Известиях
Юридического Факультета в Харбине", т. III.
13 Т. I, с. 29. Впрочем, впоследствии он выражается о Спинозе уже несколько иначе:
"Правда, Спиноза пытается местами спасти этику помощью софизмов, но по большей
части он прямо жертвует ею, провозглашает разницу между правдой и неправдой и
вообще между добром и злом - совершенно условной, т.е. в существе своем ничтожной.
Вообще, после того, как над Спинозой в течение больше ста тяготело незаслуженное
пренебрежение - в XIX веке реакция в маятнике общественного мнения опять вознесла
его слишком высоко" (т. II, с. 612, ср. т. III, с. 141).
14 Т. IV, с. 119; т. II, с. 214, 588, 586.
15 Т. II, с. 612, 173, 172.
16 Т. III, с. 574, 612, 537; т. IV, с. 245.
17 Т. III, с. 141; т. II, с. 625.
18 Т. I, с. 3 и 427.
19 Т. I, с. 18, 187, 193, 4; т. II, с. 192.
20 Т. II, с. 194-195; т. I, с. 104-110; т. III, с. 18.
21 Т. I, с. 444, 115; т. II, с. 177, 175, 199, 282, 293.
22 Т. II, с. 241, 234, 198, 219, 297; т. III, с. 34-35, 42; т. I, с. 119, 283, 123.
23 Т. II, с. 366, 594-597, 605, 368, 364-365; т. I, с. 160, 335, 325.
24 Т. I, с. 171, 111, 280, 296, 294.
25 Т. II, с. 485-498, 232, 512, 241; т. I, с. 291, 286, 289.
26 Т. I, с. 133; т. II, с. 329-331, т. III, с. 269, т. IV, с. 250.
27 Т. I, с. 113, 159; т. II, с. 253; т. III, с. 878; т. IV, с. 557.
28 Т. I, с. 115-117; т. IV, с. 386.
29 Th. Ribot, "La philosophie de Schopenhauer", Paris, 1874, s. 153.
30 Т. IV, с. 579; т. I, с. 279.
31 Цит. соч., с. 169, 176.
32 Oscar Damm, "Schopenhauers Ethik im Verhaltnis zu Erkenntnislehre und Metaphysik",
Annaberg, 1898, ss. 29, 39
33 Т. III, с. 643, 61, 60, 117, 642; т. II, с. 613.
34 Т. IV, с. 108, 49, 55, 66, 63, 64, 45-46; т. I, с. 128; т. II, с. 326.
35 Ср. определение характера у Гартмана: "Der Charakter ist der Reactionsmodus (des
Individuums) auf besondere Classe von Motiwen, oder, was dasselbe sagt, die Zusammenfassung
der Erregungsfahigkeiten jeder besonderen Classe von Begehrungen" ("Philosophie des
Unbewussten", 7 Auflage, s. 226).
36 Т. IV, с. 65, 66, 68, 70-72, 74, 103, 105; т. III, с. 408, 60; т. I, с. 298; т. II, с. 327.
37 Т. IV, с. 105, 175, 106, 176, 96, 108 и сл., 177; т. II, с. 328; т. III, с. 61, 69, 112, 634-635, 637.
38 Т. I, с. 303, 540; т. III, с. 409; т. IV, с. 128-131, 137, 139, 148, 147, 146, 153, 154, 404.
39 Т. IV, с. 160, 158, 142, 143; т. I, с. 542.
40 О. с., с. 5 (ср. с. 12).
41 Т. II, с. 600-601, 614, 625; т. I, с. 342, 364, 367, 381, 370, 389, 387; т. IV, с. 248, 249, 252255;
т. III, с. 627, 633, 634.
42 Т. I, с. 389, 335, 329, 330, 390; т. IV, с. 203, 204; Т. III, с. 362, 369.
43 Т. IV, с. 202; т. I, с. 393-413.
44 Т. IV, с. 205, 206, 218.
45 Т. I, с. 345-351; т. IV, с. 209, т. III, с. 653.
46 Т. II, с. 618; т. I, с. 352-354, 357; т. IV, с. 210, 211, 420, 419.
47 Т. IV, с. 209; т. I, с. 259, 258.
48 Т. III, с. 654, 655; т. IV, с. 211, 351, 352.
49 Т. I, с. 34?-345, 261, 355, 357, 358; т. IV, с. 192-194, 190, 426; т. III, с. 427, 58-59, 621-623,
342; т. II, с. 618.
50 Т. IV, с. 194, 420, 421, 548, 400; т. I, с. 363, 356; т. III, с. 657.
51 Т. IV, с. 209, 217, 221; т. I, с. 384-386, 387-389.
52 Т. II, с. 670; т. III, с. 21, 712.
53 Т. II, с. 475.
54 См. "Артур Шопенгауэр", пер. под ред. Преображенского, изд. "Моск. Псих. Общ.", с.
517.
http://anthropology.ru/
А. Шопенгауэр: жизнь философа и философия жизни
А.В. Перцев
1
Начнем с двух цитат. Первая - из письма Л.Н. Толстого к А.А. Фету от 30 августа
1869 года:
"Знаете-ли, что было для меня настоящее лето? - Непрестающий восторг перед
Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я
выписал все его сочинения, и читал, и читаю (прочел и Канта). И, верно, ни один
студент в свой курс не учился так много и столь много не узнал, как я в нынешнее
лето. Не знаю, переменю ли я когда мнение, но теперь я уверен, что Шопенгауэр -
гениальнейший из людей. Вы говорите, что он так себе, кое-что писал о
философских предметах. Как кое-что? Это весь мир в невероятно-ясном и красивом
отражении. Я начал переводить его. Не возьметесь ли и вы за перевод его? Мы бы
издали его вместе. Читая его, мне непостижимо, каким образом может оставаться
его имя неизвестным? Объяснение только одно - то самое, которое он так часто
повторяет, - "что кроме идиотов на свете почти никого нет".
Стало быть, читать Шопенгауэра необходимо.
Вторая цитата - из самого Шопенгауэра: "Люди, которые, вместо того, чтобы
изучать мысли философа, стараются ознакомиться с его биографией, походят на тех,
которые, вместо того, чтобы заниматься картиной, стали бы заниматься рамкой
картины, оценивая достоинства резьбы и стоимость ее позолоты. Но это еще - с
полбеды; а вот беда, когда биографы начнут копаться в вашей частной жизни и
вылавливать в ней разные мелочи, не имеющие ни малейшего отношения к научной
деятельности человека".
Итак, читать Шопенгауэра необходимо. Но стоит ли тратить время на изучение его
биографии? И действительно: насколько прилично и полезно копаться в частной
жизни "гениальнейшего из людей"?
Кажется, в последние восемьдесят лет российские историки философии были
солидарны с точкой зрения Шопенгауэра. Во всяком случае, в его частную жизнь они
особенно не вникали. Более академичные авторы сразу принимались за анализ
философии, едва сказав пару слов о биографии. Менее академичные занимались, по
удачному выражению В.В. Харитонова, "классовым психоанализом" - выясняли, какие
позывы, определяемые социальным происхождением мыслителя, но им самим не
осознаваемые, на самом деле выражаются в его философии.
Другое дело - западные историки философии. У них сегодня считается просто дурным
тоном не обсудить тончайших эротических переживаний мыслителя в детском
возрасте, не проникнуть с помощью психоанализа в его взаимоотношения с
родителями, с семьей, со всем жизненным окружением. Увлечение это порой заводит
столь далеко, что "взрослый", сознательный компонент в творчестве философа, его
способность "воспарять над суетой", отрешаться от житейских дрязг вообще отходит
на задний план. В результате все тонкости его метафизической доктрины напрямую
выводятся из чего угодно, кроме свободной активности разума мыслителя.
Как бы то ни было, ясно одно: у каждой философии должно быть свое, неповторимое
человеческое лицо. Она, философия, создается человеком, индивидуальность
которого выражается в ней ничуть не меньше, чем общий уровень современной ему
науки, культуры, промышленности, чем накал политических и интеллектуальных битв.
Все, что влияет на философию, влияет на нее только через глубоко личные,
индивидуальные, интимные переживания ее создателя: это должно быть пережито,
обдумано, прочувствовано им на свой неповторимый лад. Такой индивидуальный
способ переживать мир формируется с детства. То же самое играющее дитя,
повзрослев, говорит о себе в своей философии. Вот почему знать о жизни великих
философов просто необходимо.
Публикации дореволюционных российских и зарубежных историков философии позволяют
воссоздать биографию Артура Шопенгауэра в достаточно полном виде, не укладывая
ее на прокрустово ложе фрейдистских схем. Его предки были знатными гражданами
вольного ганзейского города Данцига. Прадед по отцовской линии, Андрей
Шопенгауэр, будучи одним из самых зажиточных и уважаемых граждан этого города,
имел честь принимать у себя в доме Петра I и его супругу Екатерину во время их
путешествия по Германии. Отец философа, Генрих-Флорис Шопенгауэр, унаследовал
большую часть семейного состояния и значительно приумножил его благодаря
способностям к коммерции. Он был верен традициям старинной ганзейской
республики, ее представлениям о справедливости и свободе. Когда в 1793 году,
вследствие второго раздела Речи Посполитой, Данциг был присоединен к Пруссии,
отец Артура демонстративно ликвидировал в течение суток все свои торговые дела в
городе - естественно, понеся финансовые потери из-за срочности - и переселился в
ганзейскую же республику Гамбург, сохранявшую независимость.
Генрих-Флорис Шопенгауэр был очень образованным человеком и ценителем
европейской культуры. Он часто ездил по торговым делам в Англию, во Францию и
хорошо познакомился с литературой этих стран. Его любимым писателем стал
Вольтер. Англия же настолько завоевала его сердце своими демократическими
традициями, что он некоторое время собирался переселиться туда. Хотя переселения
не случилось, Генрих-Флорис устроил свой дом на английский манер, сам ежедневно
прочитывал "Таймс" от первой до последней страницы и приучил к этому с детства
сына. Философ остался верен этой привычке всю жизнь. Даже имя сына - Артур -
отец специально выбрал так, чтобы оно не было исключительно немецким, а
произносилось совершенно одинаково и на немецком, и на английском, и на
французских языках.
Внешностью и характером Артур Шопенгауэр пошел в отца. Тот был среднего роста,
коренастый, широколицый, по натуре - вспыльчивый и упрямый. Мать Артура, АннаГенриетта,
по характеру была полной противоположностью отцу. Генрих-Флорис
женился на ней, восемьнадцатилетней, в тридцать восемь лет. Анна-Генриетта не
делала тайны из того, что она выходит замуж по расчету, надеясь таким образом
вырваться из родительского дома и повидать свет. Это была миниатюрная,
грациозная, голубоглазая, светлорусая девушка. Она получила скудное домашнее
образование (впрочем, иных возможностей не было даже у девушек из высшего
общества), но компенсировала недостаток знаний живостью ума и обаянием, а также
чтением книг из великолепной библиотеки мужа. Юная жена коммерсанта страстно
желала жизни светской, общения с творческими людьми, поскольку сама хотела стать
писательницей.
Родился Артур Шопенгауэр 22 февраля 1788 года в Данциге, спустя несколько дней
после возвращения родителей из трудного путешествия по Европе. Маршрут долгого
свадебного путешествия был таков: Берлин, Ганновер, Франкфурт-на-Майне, Бельгия,
Париж, Англия. Отец выбрал его намеренно: он хотел, чтобы его первенец родился в
Англии и обрел тем самым право на английское гражданство. К сожалению или к
счастью, но затея не удалась. Вообще говоря, тяга к странствиям была необычайно
сильной в этой семье. Она постоянно путешествовала, оставаясь по нескольку
месяцев, а то и лет, в различных городах и странах. Из-за такой кочевой жизни
Артур получил весьма необычное образование. Девятилетним мальчиком отец увез его
во Францию и оставил в Гавре на два года в семье хорошего знакомого. Артур
вместе с его сыном обучался у лучших учителей города. Генрих-Флорис сделал это
специально для того, чтобы сын "офранцузился" - изучил язык и перенял некоторую
легкость французского характера: отец остро ненавидел немецкого филистера с его
постоянной
...Закладка в соц.сетях
