Жанр: Философия
Кувшин золота
...имеют необходимости в полиции; но я не
могу поверить, чтобы такие большие массы народа могли бы достичь своей
нынешней высокой культуры, не совершая время от времени общенародных и
индивидуальных проступков...
- Скажи-ка мне, раз уж ты так разговорился, - спросил сержант, - ты
купил яд в аптеке или задушил обоих подушкой?
- Никоим образом, - ответил Философ. - Если преступление - условие
для развития полицейских, то я скажу, что галки - чрезвычайно вороватый
клан: они чуть больше дрозда и воруют даже шерсть со спины овцы на
выстилку своего гнезда; более того, известно, что они могут украсть медный
шиллинг и спрятать свою добычу так, что его уже никто не увидит.
- Да у меня у самого была галка, - сказал один из полицейских. - Я
купил ее у бабки, что стояла у дверей с корзинкой и выпрашивала пенни. Моя
мать как-то раз наступила этой галке на спину, когда вставала с постели. А
я разрезал этой птице язык трехпенсовиком, чтобы она заговорила, но черта
с два она мне хоть что-нибудь сказала. Еще она все время волочилась,
притворяясь, будто у нее подбита нога, а потом норовила спереть у тебя
носок.
- Молчать! - заорал сержант.
- Коль скоро они таковы, - продолжал Философ, - что воруют и у овец,
и у людей, коль скоро их интересует все - от шерсти до денег, - то я не
вижу, что удерживает их от воровства друг у друга, и, следовательно, если
где-то и нужно искать развитие полицейской силы, то именно у галок.
Однако, такой силы не существует. Причина же в том, что галки - разумный
и вдумчивый народ, взирающий спокойно на то, что мы называем преступлением
и злом - кто-то ест, кто-то ворует; все это в порядке вещей, и потому
бессмысленно с этим спорить. Для людей философского склада другого взгляда
быть не может...
- Что за чертовщину он несет? - спросил сержант.
- Обезьяны - общительны, склонны к воровству и человекообразны. Они
обитают в экваториальных широтах и питаются орехами...
- Ты понимаешь, о чем это он, Шон?
- Никак нет, - ответил Шон.
- У них должны были появиться профессиональные борцы с воровством,
однако всем известно, что этого не произошло. Рыбы, белки, крысы, бобры и
бизоны обходятся без этого уникального образования - поэтому, когда я
настаиваю на том, что я не вижу необходимости для полицейских и возражаю
против их существования, я основываю свое возражение на логике и фактах, а
не на беспомощных и изменчивых предрассудках.
- Шон, - спросил сержант, - ты крепко держишь этого типа?
- Так точно, - ответил Шон.
- Так вот, если он скажет еще хоть что-нибудь, тресни его дубинкой.
- Слушаюсь, - ответил Шон.
- Вон там виден свет, может быть, это свечка на окне - там и спросим
дорогу.
Примерно через три минуты они пришли к небольшому домику, над которым
склонялись ветвями деревья. Если бы не свет, они точно миновали бы его в
темноте. Когда они встали у двери, до них донеслась визгливая женская
ругань.
- Да там все равно не спят, - сказал сержант и постучал в дверь.
Ругань тотчас же прекратилась. Через некоторое время сержант постучал
еще раз; и прямо из-за двери послышался голос:
- Тома'с! Сходи, приведи двух собак, а я тогда сниму дверь с крючка.
Потом дверь открылась всего на несколько дюймов, и из-за нее выглянула
женщина:
- Что вам надо в такое время, ночью? - спросила она.
- Да немногого, мэм, - ответил сержант. - Только спросить насчет
дороги, потому как мы не уверены, то ли мы уже прошли мимо, то ли еще не
дошли.
Женщина заметила полицейскую форму.
- Да вы полицейские, верно? Ну, тогда ничего страшного, если я вас
впущу; а если вам не повредит глоток молока, то его у меня много.
- Молоко лучше, чем ничего, - сказал сержант, вздохнув.
- У меня есть немного чего покрепче, - сказала женщина, - но на всех
не хватит.
- Отлично! - сказал сержант, строго оглядев своих товарищей. -
Каждому в этом мире может повезти. - И он вошел в дом, а его люди - за
ним.
Женщина налила им немного виски из бутыли и каждому по чашке молока.
- Ну что - хоть пыль с глоток смыть, - сказал один из них.
В комнате стояло два стула, кровать и стол. Философ и его конвоиры сели
на кровать. Сержант сел на стол, четвертый полицейский - на стул, а
женщина устало опустилась на оставшийся стул и сочувственно посмотрела на
арестованного.
- Куда это вы гоните этого беднягу? - спросила она.
- Это дурной человек, - ответил сержант. - Он убил мужчину и
женщину, что жили с ним, и зарыл их тела под очагом в своем доме.
Настоящий злодей, имейте в виду.
- Так вы его повесите, Господи помилуй нас?
- Кто ж знает? Но ни разу не удивлюсь, если этим кончится. Однако, у
вас тут у самих что-то неладно, потому что, подходя к дому с дороги, мы
слышали, как вы жаловались на что-то.
- Ну да, так и есть, - ответила женщина, - потому что у кого в доме
живет сын, у того всегда что-то неладно.
- Ну-ка, рассказывайте - что он вам сделал? - и сержант бросил
суровый испытующий взгляд на парня, который с двумя собаками стоял у стены.
- Да он у меня вообще-то хороший мальчик. - сказала женщина, -
только слишком уж любит зверье. Уходит в конуру и часами валяется там с
собаками, гладит их, ласкает, бог знает что с ними делает; а стоит мне
попробовать его поцеловать или приобнять на минуточку после работы, он
вырывается, как угорь, пока я его не отпущу - тут уж кто хочешь
возненавидит такого, не то, что я. Нету в нем чувства, сэр, а я ведь его
мать.
- Стыдно должно быть тебе, малой! - сказал сержант очень строго.
- А тут еще коняга, - продолжала женщина. - Может, вы видели его на
дороге?
- Видели, мэм, - сказал сержант.
- Так вот, когда он вернулся, Тома'с пошел привязать его, поскольку
тот всегда норовит уйти и бродить по дороге, так что можно шею свернуть,
споткнувшись об него в самый неподходящий момент. Немного погодя я позвала
парня в дом, а он не пришел, и тогда я вышла сама, и увидела, как они
обнимаются с конем, представляете, а вид у них такой, будто их пыльным
мешком ударило.
- Да, паренек-то с придурью! - сказал сержант. - С чего это ты полез
обниматься с лошадью, Тома'с?
- Я уж как только не пыталась заставить его зайти в дом, - продолжала
женщина, - и наконец сказала ему: "Сядь рядом со мной, Тома'с, и побудь
со мною хоть немного," - а вы знаете, как одиноко бывает по ночам! - да
только он не угомонился. То скажет: "Мама, смотри, мотылек летает вокруг
свечки, он обожжется!", то: "Муха попала в паутину вон там в углу", и
бежит спасать ее, то вот еще: "Паук-косиножка бьется об стекло на
подоконнике", и выносит его из дома; а когда я хочу поцеловать его, он
меня отталкивает. Сердце мое совсем уж извелось, потому как что у меня еще
есть на свете, кроме него?
- А отец его умер? - спросил сержант участливо.
- Сказать по правде, - ответила женщина, - не знаю, умер или нет,
потому что давным-давно, когда мы еще жили в городе Бла'Клиах(20), он
однажды потерял работу и с тех пор не возвращался ко мне. Я так думаю, что
ему, бедняге, стыдно стало приходить домой, потому что денег у него не
было; будто бы мне было так важно, есть у него деньги или нет! Ах, сэр, он
так любил меня, и мы могли уж как-нибудь перекантоваться. Потом я
перебралась сюда, к отцу своему; остальные дети умерли у меня на руках, а
потом умер и отец, и теперь я уж тяну, как могу.
Вот только мальчик меня беспокоит.
- Тяжелый случай, мэм, - сказал сержант, - но, быть может, парень
слегка не в себе потому, что над ним нет отца, или он просто слишком
привык к вам, ведь не бывает так, чтобы ребенок не любил свою мать. Веди
себя хорошо, Тома'с; слушайся маму, будь хороший мальчик и оставь зверей и
насекомых в покое, потому что ни одна козявка не будет любить тебя так,
как любит тебя твоя мама. Скажите, мэм, прошли ли мы уже первый поворот по
этой дороге, или он еще впереди - мы тут в темноте слегка заблудились.
- Поворот еще впереди, - ответила женщина, - минутах в десяти ходьбы
по дороге; да вы не пройдете мимо, потому что там вы увидите наверху
просвет между деревьев, так вот это тот поворот и есть.
- Спасибо, мэм, - поблагодарил сержант; - пожалуй, мы пойдем, потому
как топать нам еще далеко, пока-то еще мы сможем лечь да поспать.
Он встал и остальные полицейские встали вслед за ним, как вдруг Тома'с
шепотом сказал:
- Мама! Они его повесят! - и заплакал.
- Ну, полно, полно, - сказала женщина, - что же они-то могут
поделать? - Женщина быстро опустилась на колени и раскрыла объятия. -
Иди к маме, сыночек, милый мой!
Мальчик подбежал к ней:
- Они его повесят! - крикнул он высоким, срывающимся голосом и со
всей силы вцепился в ее руку.
- Ну-ка, малой, давай, не бузи тут! - сказал сержант.
Мальчик вдруг резко развернулся и набросился на него с неожиданной
яростью. Он вцепился сержанту в ноги, кусался, молотил кулаками и пинал
его. Нападение его было таким буйным, что сержант отшатнулся к стене, но
тотчас же схватил мальчика и отшвырнул его через всю комнату. В то же
мгновение оба пса набросились на сержанта, злобно рыча - одного он пинком
отбросил в угол, откуда тот сразу же метнулся снова, оскалясь и сверкая
налитыми кровью глазами; другого пса перехватила женщина. Под ужасный лай,
рычание и щелканье зубов полицейские выскочили из дома и захлопнули за
собой дверь.
- Шон! - проревел сержант. - Ты крепко держишь этого типа?
- Так точно, - ответил Шон.
- Если он убежит, я из тебя кишки вымотаю; имей в виду! Пошли, и чтоб
больше не мешкать!
Они тронулись по дороге в звенящей тишине.
- Собаки, - сказал Философ, - умнейшие из существ...
- О Господи!.. - простонал сержант.
- С самых ранних времен их разумность была отмечена и записана, и
древние литераторы все как один сообщают об их сообразительности и
верности...
- Да закроешь ты свой рот?! - рявкнул сержант.
- Никоим образом, - ответил Философ. - Слоны также считаются
чрезвычайно разумными и преданными своему хозяину, и они могут строить
стену или нянчить ребенка с равным искусством и успехом. Лошади в этом
смысле имеют очень хорошие рекомендации, однако крокодилы, куры, жуки,
броненосцы и рыбы не испытывают никакой особой привязанности к человеку...
- Чтоб все эти звери забились тебе в глотку - может, тогда ты
прекратишь свою болтовню!
- Не имеет значения, - сказал Философ. - Не знаю, с какой стати эти
животные привязываются к человеку с такой нежностью и любовью и в то же
время сохраняют присущую им изначальную кровожадность, так что своим
хозяевам они позволяют обращаться с собой как угодно плохо, но весьма
охотно дерутся друг с другом и не бывают по-настоящему счастливы иначе,
чем во время бессмысленной борьбы между собой. Я считаю, что не страх
укрощает этих существ, но что даже самое дикое животное имеет способность
к любви, которая просто не бывает должным образом замечена, и которая,
если относиться к ней разумнее, может поднять его до положения разумного
животного, сопоставляемого с разумными, и, вероятно, установить между нами
и им связь, которую нельзя назвать иначе, чем взаимовыгодной.
- Ищи, ищи глазами тот просвет в деревьях, Шон! - сказал сержант.
- Ищу, сэр, - ответил Шон.
Философ продолжал:
- Почему я не могу обмениваться мыслями с коровой? Я поражаюсь
неполноте моего развития, когда я и мой собрат по творению немо стоим друг
напротив друга без малейшего проблеска взаимопонимания, ограниченные,
лишенные всякой дружбы и общения...
- Шон! - воскликнул сержант.
- Не перебивайте, - сказал Философ, - что вы все время
разговариваете?!
Низшие животные, как их иногда по-глупому называют, имеют такие
способности, которым мы можем только удивляться. Ум муравья таков, что я
охотно пошел бы к нему в школу. Птицы получают такие атмосферические и
левитационные знания, которые не станут доступными нам и через миллионы
лет; кто видел, как паук выплетает свой лабиринт, или как пчела спокойно
путешествует по воздушному бездорожью, тот сможет ли отрицать, что эти
маленькие бездны одушевляет живой и опытный разум? Да самый обычный
земляной червь - наследник культуры, перед которой я склоняюсь в
глубочайшем почтении...
- Шон! - взмолился сержант. - Скажи хоть что-нибудь, ради бога,
чтобы не слышать кваканья этого типа!
- Да о чем же говорить-то? - спросил Шон. - Не привык я
разговаривать, а по документам никакого образования у меня нет, вы же
знаете... Мне так кажется, он что-то говорил про собак. Вот у вас,
сержант, была когда-нибудь собака?
- Отличное начало, Шон! - сказал сержант. - Давай продолжай.
- Я знавал человека, у которого была собака, которая умела считать до
ста. Он зарабатывал кучи денег на спор, и так бы жил себе совсем неплохо,
да только я заметил однажды, что он подмигивает своей псине, а когда
перестает подмигивать - собака перестает лаять. Тогда мы заставили его
повернуться к ней спиной и попросили ее сосчитать до шестипенсовика, так
та налаяла нам аж до пяти шиллингов с лишним, и считала бы, должно быть,
дальше до фунта, только хозяин обернулся и двинул ее ногой. Тогда все, кто
спорил, сказали, что хотят деньги назад, а тот человек ночью смотался в
Америку, и я так думаю, что дела у него идут неплохо, потому как собаку он
взял с собой. Это был терьер с такой жесткой шерстью, сука, и щенилась
она, как черт.
- Удивительно, - сказал Философ, - как мало нужно людям для того,
чтобы отправиться в Америку...
- Давай-давай, Шон, - перебил сержант, - ты мне делаешь одолжение.
- Слушаюсь, - ответил Шон. - А еще у меня однажды была кошка, и она
приносила котят каждые два месяца...
Философ возвысил голос:
- Если бы в этих миграциях была какая-то периодичность, это можно было
бы понять. Например, птицы поздней осенью улетают из своих домов и по
всему миру ищут тепло и пропитание, которых зима лишила бы их, если бы они
оставались на родине. Также лосось, прославленная рыба с розовой чешуей,
уплывает из Атлантического океана и поднимается вглубь материка в ручьи и
озера, где пребывает один сезон и часто попадается в сети, ловушки или на
острогу...
- Шон, встревай, встревай! - заволновался сержант.
Шон начал говорить громко и с удивительной быстротой:
- Кошки иногда пожирают свой окот, а иногда нет. Кошка, которая жрет
своих детенышей, - бессердечная скотина. Я знавал кошку, которая все
время жрала свой окот - у нее были четыре ноги и длинный хвост, и каждый
раз, когда она сжирала свой окот, на нее нападала вертячка. Я сам прибил
ее однажды молотком, потому что не мог больше терпеть вони от нее, так что
не могу...
- Шон, - попросил сержант, - а ты можешь говорить о чем-нибудь кроме
собак и кошек?
- Да не знаю я, о чем же говорить-то? - сказал Шон. - Я из кожи вон
лезу, чтобы только вам угодить, честное слово. Если бы вы мне сказали, о
чем говорить, я бы уж постарался.
- Дурак ты, - промолвил сержант грустно. - Никогда ты не станешь
констеблем.
Я уж подумал, что лучше послушать деда, чем тебя. Ты крепко его держишь?
- Так точно. - ответил Шон.
- Ну, так пошли, и может быть, мы доберемся до казармы сегодня же
ночью, если только у этой дороги вообще есть конец. Что это было? Слышали
шум?
- Я ничего не слышал. - ответил Шон.
- Мне показалось, - сказал другой полицейский, - что я слышал что-то
в кустах на обочине дороги.
- Вот и я слышал. - сказал сержант. - Наверно, хорек. Хотел бы я,
черт подери, выбраться уже из этого проклятого места, где не видно дальше
кончика носа. Теперь ты слышал, Шон?
- Так точно, - ответил Шон, - там в кустах кто-то есть, потому что
хорек бы шумел не так, если бы вообще как-то шумел.
- Ближе друг к другу, ребята, - скомандовал сержант, - и шагом марш;
если здесь кто-то и есть, то нам до них дела нет.
Не успел он договорить, как внезапно раздался топот ног, и в то же
мгновение четверо полицейских оказались окружены, и со всех сторон их
лупили палками, руками и ногами.
- Дубинки к бою! - проревел сержант, - Шон, крепко держи этого типа!
- Слушаюсь, - ответил Шон.
- Встаньте вокруг него, ребята, и бейте все, что подойдет близко!
Голосов нападающих слышно не было, только быстрый топот ног, свист
палок, ловко попадавших в большие тела или стукавшихся друг о друга, да
учащенное дыхание множества людей; четверо же полицейских производили
немало шума, с яростным энтузиазмом отчаянно отбиваясь со всех сторон и
проклиная темноту и своих противников.
- Осади! - крикнул вдруг Шон. - Осади, а то тыкву разобью! Кто-то
тянет у меня арестованного, а я уронил дубинку!
Полицейские работали дубинками настолько резво, что их противники
исчезли так же быстро и таинственно, как появились. Две минуты яростной,
бесцельной драки, и вокруг снова было молчание ночи, без единого звука, за
исключением тихого скрипа ветвей, шелеста листвы и лепета ветра над
дорогой.
- Пошли, ребята, - сказал сержант. - Надо выбраться отсюда как можно
быстрее.
Кто-нибудь ранен?
- Я схватил одного из врагов, - сказал Шон, тяжело дыша.
- Что ты схватил? - переспросил сержант.
- Я схватил одного из них, и он выворачивается, как угорь на
сковородке.
- Держи же его как следует, - обрадовался сержант.
- Слушаюсь, - ответил Шон. - На ощупь он маленький. Если кто-нибудь
из вас подержит арестованного, я ухвачу этого получше. Ну и народ тут,
головорезы просто, верно?
Другой полицейский взял за руку Философа, а Шон обеими руками ухватил
своего пленника.
- Тихо ты, тебе говорят! - сказал он. - А то сейчас стукну, честное
слово.
Ё-мое, на ощупь это как будто мальчишка!
- Мальчишка? - переспросил сержант.
- Ну да, он мне до пояса не достает.
- Должно быть, тот щенок из дома, что спустил на нас собак - который
зверей любит. Ну, парень, и что ты хотел этим сказать? Ты ведь за это в
кутузку пойдешь, малой! Кто с тобой был? Отвечай! - И сержант нагнулся к
пленнику.
- Подними голову, сынок, и отвечай сержанту! - сказал Шон. - Ой! -
вскрикнул он, и тут же дернулся вперед. - Держу, держу, - проговорил он,
- - чуть не вырвался. Это никакой не мальчишка, сержант - у него усы!
- Что такое? - переспросил сержант.
- Я взял его за подбородок, а там усы! Я чуть его не выпустил от
удивления, честное слово.
- Попробуй еще раз, - сказал сержант потише. - Ты ошибаешься.
- Не буду я его трогать, - сказал Шон. - Мягкие такие усы, как у
козла.
Хотите, сами потрогайте, сержант, а мне что-то не хочется.
- Возьми его вот здесь, - сказал сержант, - и хорошенько держи.
- Слушаюсь, - ответил Шон и подвел к своему начальнику что-то
сопротивляющееся.
Сержант протянул руку и дотронулся до головы.
- Да, ростом он и точно с мальчишку, - сказал сержант, провел рукой
вниз по лицу и тут же отдернул руку. - И вправду у него усы, - сказал он
твердо. - Что за чертовщина? Никогда еще я не встречал усы так близко от
земли. Может, они поддельные, и парень просто прикидывается?
Сержант снова протянул руку, не без усилия над собой, нащупал
подбородок и дернул. Тотчас же раздался крик, такой громкий и внезапный,
что все полицейские подпрыгнули от страха.
- Настоящие усы, - сказал сержант со вздохом. - Хотел бы я знать, в
чем тут дело. Голосина у него, как у двух мужиков, это факт. У тебя не
найдется еще спички?
- У меня в кармане плаща остались еще две, - ответил один из
полицейских.
- Дай-ка одну мне. - сказал сержант. - Я сам зажгу.
Он пошарил вокруг себя и нащупал руку со спичкой.
- Смотри, Шон, держи его хорошенько, чтобы мы его как следует
разглядели, потому что это что-то уж совсем занятное.
- Я держу, двумя руками, - ответил Шон, - он может только головой
вертеть, а на голову я ему навалился грудью.
Сержант зажег спичку, заслонив ее на мгновение рукой, а потом повернул
ее на нового пленника.
Они увидели маленького человечка, одетого в узкую зеленую одежду; у
него было широкое бледное лицо с вытаращенными глазами, а под подбородком
висели тонкие длинные седые усы - тут спичка погасла.
- Это лепрекон, - сказал сержант.
Пару минут полицейские стояли молча; наконец, Шон заговорил:
- Вы так думаете? - спросил он недоуменно. - Да это уж само по себе
занятно!
- Да, я так думаю. - ответил сержант. - Неужели не ясно, что это так
и есть?
Ты же сам его видел.
Шон опустился перед своим пленником на колени.
- Скажи, где деньги? - зашипел он. - Говори, где деньги, а не то шею
сверну!
Остальные полицейские тоже сгрудились вокруг них, угрожая лепрекону и
допрашивая его.
- Отвалите вы, - рявкнул на них Шон. - Он же не может ответить вам
всем! - И он снова повернулся к лепрекону и встряхнул его так, что у того
щелкнули зубы.
- Не скажешь, где деньги, - пришибу, честное слово!
- У меня нет никаких денег, сэр, - ответил лепрекон.
- Не надо песен! - взревел Шон. - Говори правду, а то хуже будет!
- У меня нет никаких денег, - повторил лепрекон, - потому что Михаул
МакМурраху с Горы недавно украл наш кувшин и зарыл его под терновым
кустом. Я могу привести вас туда, если не верите.
- Прекрасно, - сказал Шон. - Пошли, и только рыпнись - сразу огрею
дубинкой; понял?
- Зачем мне рыпаться? - ответил лепрекон, - мне с вами нравится.
Тут сержант крикнул со всей силы:
- Смирно! - и полицейские мгновенно построились, как машинки. - Что
это ты там собрался делать с арестованным, Шон? - спросил сержант. - Ты
думаешь, одной ночи шатания по этим дорогам нам мало? Лепрекона доставить
в казарму, а не то хуже будет тебе - слышишь ты меня?
- А золото, сержант? - протянул Шон.
- Если какое-то золото и есть, то оно считается кладом и принадлежит
Короне.
Хороший же из тебя констебль, Шон! Приди в себя и хватит болтовни. Шаг
вперед!
Возьми убийцу - кто там из вас его держит?
Тут из темноты раздался вскрик:
- Ой-ой-ой! - воскликнул голос, полный ужаса.
- Что там случилось? - спросил сержант. - Ты ранен?
- Арестованный! - выговорил полицейский, - он - он бежал!
- Бежал? - переспросил сержант страшным голосом.
- Пока мы смотрели на лепрекона, - обреченно ответил полицейский, -
я, должно быть, забыл о первом - я... я его упустил...
- Ах ты... - плюнул сержант.
- Мой арестованный сбежал? - переспросил Шон тихо.
Выругавшись, он бросился вперед и нанес своему ничего не подозревавшему
товарищу такой удар в лицо, что тот упал на спину, и все услышали, как он
стукнулся головой о дорогу.
- Вставай! - крикнул Шон, - Вставай, я тебе еще добавлю!
- Этого хватит, - сказал сержант, - пошли домой. Весь мир над нами
смеяться будет. Когда-нибудь вы все мне за это ответите, все до единого.
Бери своего лепрекона и шагом марш!
- Ой, - сказал Шон и зажал себе рот.
- Что еще там? - спросил сержант.
- Ничего, - ответил Шон.
- Что же ты тогда ойкаешь, болван?
- Да лепрекон, сержант, - прошептал Шон, - он сбежал... Пока я бил
морду вон ему, я совсем забыл про лепрекона: он, наверно, убежал в кусты.
Ох, сержант, прошу вас, не говорите мне ничего...
- Шагом - марш! - скомандовал сержант, и четверо полицейских
тронулись в темноте и полном молчании, которое было не толще мыльного
пузыря.
Глава XV
Вследствие многих лет, проведенных в сумрачном сосновом лесу, Философ
мог немного видеть в темноте, и когда он обнаружил, что его уже никто не
держит за одежду, он тихо продолжил свое путешествие, опустив голову на
грудь, погруженный в глубокую задумчивость. Он медитировал на слове "Я" и
собирался подвергнуть его всем возможным изменениям и приключениям. Факт
"я-нности" поражал его. Он изумлялся собственному существу. Он знал, что
рука, которую он поднял и ущипнул другой рукой, не была им самим, и
стремление понять, что есть он сам, часто заполняло его досуг. Философ не
прошел далеко, как вдруг его потянули за рукав, и, взглянув вниз, он
увидел рядом с собой одного из лепреконов с Горта.
- Почтенный Сэр, - промолвил лепрекон, - с вами ужасно трудно
общаться. Я уже очень давно говорю с вами, а вы не слышите.
- Я слушаю вас, - ответил Философ.
- Да, конечно, - обрадовался лепрекон. - Мои братья ждут в кустах на
обочине, вон там, и они хотят поговорить с вами: Почтенный Сэр, вы не
согласитесь пройти со мной?
- Почему же нет? - ответил Философ, и свернул за лепреконом.
Они вдвоем пролезли в просвет между кустами и вышли в поле за ними.
- Вот сюда, сэр, - сказал проводник, и Философ пошел за ним по полю.
Через несколько минут они продошли к большому кусту, в котором скрывались
остальные лепреконы. Те выскочили навстречу Философу и поприветствовали
его, всячески выказывая свою радость. С ними была Тощая Женщина с
Инис-Маграта; она нежно обняла мужа и поблагодарила небо за его
освобождение.
- Ночь еще только началась, - заметил один из лепреконов. - Давайте
присядем и обсудим все, что надлежит сделать.
- Я несколько устал, - сказал Философ, - потому что путешествовал
весь вчерашний день, сегодняшний, и всю ночь я опять на ногах, так что я
был бы рад куда-нибудь присесть.
Они уселись под кустом, и Философ разжег свою трубку. На открытом месте
было достаточно светло, чтобы видеть кольца дыма из трубки, но не более.
Фигуру можно было различить только как тень темнее окружавшего ее мрака;
но земля была сухой, а воздух лишь приятно прохладным, сидеть было удобно.
Сделав несколько затяжек, Философ передал трубку сидевшему рядом с ним, и
так трубка обошла всю компанию.
- Я уложила детей, - сказала Тощая Женщина, - и пошла по дороге за
тобой с горшком каши, ведь ты не успел даже поужинать, Господь тебе
помоги! и я подумала, что ты, наверно, голоден.
- Так и есть, - очень прочувствованно сказал Философ, - но я не виню
тебя, дорогая, за то, что горшок разбился по дороге...
- По пути, - продолжала женщина, - я встретилась с этими добрыми
людьми, и когда рассказала им, что случилось, они пошли со мною, чтобы
посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать. Когда они выбежали из кустов и
напали на полицейских, я хотела быть с ними, но боялась, что растеряю кашу.
Философ облизнулся.
- Я слушаю тебя, любимая, - сказал он.
- Поэтому я осталась, где была, с кашей, накрытой шалью...
- Так значит, ты споткнулась, женушка?
- Да вовсе нет, - ответила она. - Каша у меня и сейчас с собой.
Наверно, она чуть остыла, но это лучше, чем ничего. - И она дала е
...Поділитися у соцмережах
