Жанр: Философия
Кувшин золота
...лушивать "за" и "против", в которых мы вечно теряемся и путаемся.
Дорога лентой вилась по горам. По обеим ее сторонам тянулись кусты и
заросли - небольшие тугие деревца, державшие всю свою листву в руках и
предлагавшие ветру попробовать вырвать из их цепкой хватки хоть один
листок. Холмы вздымались и опадали, раскрываясь и дыбясь повсюду, куда
хватало глаз. Тишину теперь прерывало журчание ручья. Где-то вдали мычала
корова, долго, монотонно и протяжно, а то из ниоткуда в никуда проносилось
блеяние козы. Но большую часть времени стояла тишина, звеневшая мириадом
маленьких крылатых жизней. Поднимаясь на гору, Философ наклонялся вперед,
энергично топая ногами и пыхтя, будто бык, от прилива жизненных сил.
Спускаясь под гору, он отклонялся назад и позволял своим ногам делать все,
что им заблагорассудится. Разве они не знали, что надо делать? - удачи
им, и вперед!
На дороге Философ увидел старуху, ковылявшую впереди. Она опиралась на
палку, и руки у нее были красные, распухшие от ревматизма. Хромала старуха
по той причине, что в ее бесформенные тапки попали камешки. Одета она была
в жалчайшее тряпье, какое только можно вообразить, и тряпки были связаны
такими хитрыми узлами, что, однажды надев, одеяние ее уже невозможно было
снять. На ходу старуха ворчала и бормотала себе под нос, и губы ее ходили
ходуном, словно каучуковые.
Философ вскоре нагнал ее.
- Доброе утро, мэм, - сказал он.
Но та не услышала: похоже, она прислушивалась только к боли в ногах
из-за камешков.
- Доброе утро, мэм, - сказал Философ снова.
На этот раз она услышала его и ответила, медленно обратив к нему свои
старушечьи выцветшие глаза:
- И вам-то доброе утро, сэр, - сказала она, и Философ подумал, что
лицо у нее, пожалуй, доброе.
- Что такое случилось с вами, мэм? - спросил Философ.
- Да вот боты мои, сэр, - ответила она. - Полно камней в них, я уж
просто еле хожу, Господи, помоги мне!
- А почему бы вам их не вытряхнуть?
- Ах, сэр, да вот в чем дело, стоит ли беспокоиться, ведь в них
столько дыр, что не пройти мне и двух шагов, как камни набьются снова, а
старухе нельзя все время кланяться, Господь ей помоги!
Возле дороги стоял маленький домик, и, увидев его, старуха немного
просветлела.
- Ты знаешь, кто живет в этом доме? - спросил Философ.
- Нет, - ответила она, - но дом красивый, окна чистые, колокольчик
на двери блестит, и из трубы идет дым - неужели хозяйка не даст мне
чашечку чая, если я ее попрошу - старухе-то, что ковыляет по дороге с
палкой! - а может, и кусочек мясца или яичко...
- Спроси, - предложил Философ мягко.
- Да и спрошу, - сказала она и присела на дорогу напротив дома, и
Философ тоже присел рядом.
Из-за дома вышел маленький щенок и осторожно подошел к ним. Намерения у
него были дружелюбные, но он уже знал, что на дружеские действия ответ
иногда бывает совсем другой, потому что, подойдя поближе, поджал свой
куцый хвостик и униженно распластался по земле. Но очень скоро песик
понял, что ничего плохого ему не сделают: он подошел к старухе и безо
всяких предупреждений прыгнул ей на колени.
Старуха заулыбалась:
- Ах ты, чертяка! - сказала она и дала ему прихватить зубами свой
палец. Щенок в восторге начал жевать ее костлявый палец, а потом устроил
потешную схватку с обрывком тряпки, свисавшим с ее груди, лая и урча от
радостного возбуждения, пока старуха гладила и трепала его.
Распахнулась дверь, и из домика вышла женщина с красным обветренным
лицом.
- Поставь на место собаку! - сказала она.
Старуха смущенно улыбнулась ей.
- Что вы, мэм, я ничего ему не сделаю, чертяке такому!
- Отпусти собаку, - сказала женщина, - и топай восвояси;
арестовывать надо таких, как ты!
Из-за женщины появился мужчина в безрукавке, и ему старуха улыбнулась
еще более смущенно.
- Дозвольте посидеть тут немного и поиграть с собачкой, сэр, -
попросила она.
- Так, знаете, одиноко на дороге...
Мужчина подошел и взял щенка за шкирку. Щенок повис у него в пальцах,
поджав хвост между ног, и глаза его вылезли из орбит.
- Пошла вон отсюда, рвань старая! - сказал мужчина страшным голосом.
Старуха с трудом снова поднялась на ноги и заплакала, заковыляв дальше
по пыльной дороге.
Поднялся и Философ; он был очень расстроен, но не знал, что делать.
Невероятная усталость также удержала его от того, чтобы вмешаться. Они шли
по дороге, и спутница его начала причитать, больше про себя, чем для него:
- Ох, Господи помилуй, - бормотала она, - старуха, старуха на палке,
и нету у нее во всем мире ни уголка, ни соседушки... Чаю бы чашечку, вот
чего. Господи, чашечку бы чаю... Сидела бы я в своем домике, на столе
белая скатерка, на блюдечке масло, и в чашке чай - красный, крепкий; и я
наливаю в него сливки и, должно быть, говорю детям, чтобы не клали столько
сахару, черти! а мой говорит, что нынче ему косить большой луг, или что
рыжая корова собралась отелиться, бедняга! и что, если дети пойдут в
школу, то кто же будет пропалывать редиску - а я сижу, пью свой крепкий
чай и рассказываю ему, куда пеструшка кладет яйца...
Ох, помоги Господи! ковыляет старуха по дороге на палке... Ах, быть бы
мне снова девкой, и мой бы за мной ухлестывал, и говорил, что я такая
милая девушка, и что не будет ему ни покою, ни счастья, пока я не полюблю
его... Ах, добрый мужик мой был, вот уж что да, то да, достойный, добрый
человек... И Сорка Рейли пытается отбить его у меня, и Кейт Финнеган
своими наглыми глазищами глядит на него в церкви; а он говорит, что рядом
со мною они просто две драные козы... А потом мы поженились и пошли вместе
домой, в мой маленький домик, с муженьком моим - ох, Господи спаси и
сохрани! и он целует меня, и смеется, и я боюсь того, что потом... Ах,
добрый мужик, глаза добрые, голос приятный, шутит, смеется и бережет меня,
как зеницу ока... И соседи бы приходили к нам, усаживались по вечерам у
огня, судачили обо всем, что творится в мире, про Францию, про Россию и
другие разные дальние страны, и мой рассказывает, как ученый человек, а
они все слушают его и кивают друг другу головами, дивятся, какой он
образованный, и вообще; а может быть, соседи поют, или мой просит меня
спеть "Кулин", и так гордится мной... Ох, а потом его убьют на мне, и
холодна его грудь... Ой, Боже ты мой, одна-одинешенька старая с палкой, а
солнце светит прямо в глаза, и пить ей хочется - чайку бы чашечку, вот
бы, эх! Господи, чашечку бы чаю, да кусочек мясца... или яичко.
Хорошенькое свеженькое яичко от пеструшки, сколько-то я с ней намаялась, с
чертовкой!.. Шестнадцать куриц было у меня, и уж неслись-то они... Ужасный
мир, вот уж правда, ужасный мир, и никакого-то смысла нету в нем ни у
чего... поди, помоги мне! Хоть бы не эти камни в ботах, Господи, да
чашечку чаю, да свеженькое яичко. Ох, славен будь, ноги мои старые устают
с каждым днем все больше, все больше устают. Помню, когда-то - мой еще
был - могла весь день-деньской по дому бегать, прибираться, намывать да
чистить, да свинок покормить, да кур, да всех, а потом еще всю ночь
плясать могла; и мой так мною гордился...
Старуха свернула на дорогу поуже, продолжая разговаривать сама с собой,
и Философ долго смотрел ей вслед. Он был очень рад, что она ушла, и,
продолжив свой путь, быстро забыл ее и скоро снова стал счастлив. Солнце
продолжало светить, птицы порхали там и сям, и широкие склоны холмов
весело улыбались ему.
Путь его пересекала под прямым углом узкая дорожка, и выйдя к
перекрестку, Философ услышал шум и гомон, топот ног, скрип колес и
неумолчный гул голосов.
Через несколько минут он поравнялся с этой дорожкой и увидел осла и
телегу, груженую горшками и сковородками, а рядом шли двое мужчин и
женщина. Мужчины и женщина громко разговаривали, даже ожесточенно спорили,
а осел тянул телегу по дороге, не нуждаясь в постоянном управлении или
помощи. Пока перед ним была дорога, он шел по ней; там, где на дороге был
перекресток, он поворачивал направо: когда мужчина говорил "Тпру!", он
останавливался, если тот говорил "Осади!", осел пятился назад, а когда
мужчина командовал "Н-но!", шел снова.
Такова была жизнь, и тот, кто начинал с нею спорить, получал палкой или
сапогом, или камнем: если же идти и идти себе, то ничего такого не
случалось, и в этом было счастье.
Философ поприветствовал всю кавалькаду:
- Господь с вами, - сказал он.
- Господь и святая Мария с вами, - ответил первый мужчина.
- Господь, святая Мария и святой Патрик с вами, - отозвался другой.
- Господь, святая Мария, святой Патрик и святая Бригид с вами, -
сказала женщина.
Осел же не сказал ничего. Поскольку в разговоре не прозвучало "тпру",
он решил, что это не его дело, и, свернув направо на новую дорогу,
продолжил свой путь.
- Куда идешь, путник? - спросил первый мужчина.
- Я иду навестить Ангуса О'га, - ответил Философ.
Мужчина бросил на него быстрый взгляд.
- Во как! - сказал он. - Ничего более странного я не слыхал.
Слушайте, - повернулся он к остальным, - этот человек ищет Ангуса О'га!
Другой мужчина и женщина подошли поближе.
- А зачем тебе Ангус О'г, господин хороший? - спросила женщина.
- А, - ответил Философ, - тут особый вопрос. Семейное дело.
Некоторое время все молча шагали за ослом и телегой.
- А откуда ты знаешь, где его искать? - спросил снова первый мужчина.
- - Может, ты узнал, где он живет, в старой книге или на резном камне?
- Или ты нашел в болоте посох Амергина или Оссиана, исписанный сверху
донизу знаками? - спросил другой мужчина.
- Нет, - ответил Философ, - к богу ходят не так. Надо просто выйти
из дому и идти, не сворачивая, в любую сторону, чтобы тень была сзади,
пока не упрешься в гору, потому что боги не живут в долинах или на
равнине, а только на высотах; а тогда, если бог хочет, чтобы ты его
увидел, ты подойдешь к его рату(14) так близко, что уж узнаешь, где он,
поскольку он поведет тебя по воздушной нити, протянувшейся от него до
тебя, где бы ты ни был, а если он не хочет тебя видеть, то ты все равно
никогда не найдешь, где он, ищи хоть год, хоть двадцать лет.
- А откуда ты знаешь, что он хочет тебя видеть? - спросил другой
мужчина.
- Почему бы ему не хотеть? - ответил Философ.
- Должно быть, господин хороший, ты святой человек, - сказала
женщина, - и богу нравишься.
- С чего бы? - ответил Философ. - Боги любят человека, неважно,
святой он, или нет, лишь бы он был порядочным.
- Ну, таких-то много. - сказал первый мужчина. - А что у тебя там в
суме, путник?
- Ничего, - ответил Философ. - кроме полутора ковриг, что испекли к
моему путешествию.
- Дай-ка мне кусочек, господин хороший, - попросила женщина. - Люблю
я пробовать у всех встречных.
- Дам, и с охотой. - ответил Философ.
- Тогда дай уж и нам, раз ты все равно туда полезешь, - сказал второй
мужчина.
- Не одна она голодная во всем мире.
- Почему нет? - сказал Философ и разделил ковригу.
- Здесь есть вода, - сказал первый мужчина, - неплохо будет запить
ковригу.
Тпру, стой, дьявол! - проревел он ослу, и тот замер, как вкопанный.
Вдоль дороги у ограды торчала тощая полоска травы, и осел начал
подбираться к ней, очень медленно и аккуратно.
- Осади, чертова зверюга! - крикнул человек, и осел подался назад, но
сделал это таким образом, что оказался ближе к траве. Первый мужчина снял
с телеги жестяную флягу и перелез через стену за водой. Перед тем он
трижды щелкнул осла по носу, но осел не сказал ничего, только еще немного
попятился, от чего попал точно на траву, и когда человек полез на стену,
осел принялся пастись. На нагретом солнцем камне в траве сидел паук. У
него было маленькое тельце и длинные ноги, и он не был занят ничем.
- Тебя кто-нибудь когда-нибудь бил по носу? - спросил его осел.
- Да сколько угодно, - ответил паук. - Ты и такие, как ты, вечно
наступают на меня, или ложатся на меня, или переезжают меня тележными
колесами.
- Тогда почему бы тебе не остаться на стене? - спросил осел.
- Понимаешь ли, там моя жена. - ответил паук.
- А что в этом плохого? - спросил осел.
- Она меня съест, - ответил паук. - Да и кроме того, там на стене
ужасная конкуренция, а мухи становятся с каждым годом все умнее и хитрее.
А у тебя есть жена?
- Нету. - ответил осел. - А хотелось бы.
- Сперва твоя жена тебе нравится, - сказал паук, - а потом ты ее
ненавидишь.
- Мне бы это "сперва", а там я бы разобрался с "потом", - сказал осел.
- Это речи неженатого, - сказал паук. - Все равно мы без них не
можем. - И с этими словами он всеми своими ногами двинулся в сторону
стены. - Двум смертям не бывать, - сказал он.
- Была бы твоя жена ослицей, она бы тебя не съела. - сказал осел.
- Ну, что-нибудь другое бы сделала, - ответил паук, поднимаясь на
стену.
Первый мужчина вернулся с флягой воды, и они присели на траву, съели
ковригу и выпили воду. Все это время женщина не сводила с Философа глаз.
- Господин хороший, - сказала она, - я тут подумала: вовремя же ты
нас встретил.
Двое других мужчин тотчас же выпрямились и поглядели друг на друга, а
потом с тем же выражением на женщину.
- Почему ты так говоришь? - спросил Философ.
- У нас тут по дороге вышел большой спор, и спорь мы хоть отсюдова до
Страшного суда, нам его ни за что не разрешить.
- Должно быть, это важное дело. Спорили ли вы о предназначении или о
том, откуда проистекает сознание?
- Да нет; мы спорили о том, кто из этих двух мужчин женится на мне.
- Ну, это не важное дело, - ответил Философ.
- Разве? - переспросила женщина. - Семь дней и шесть ночей мы не
говорим ни о чем другом, и это важное дело, или я уж не знаю, что же тогда
важно.
- А в чем загвоздка, мэм? - спросил Философ.
- В том, - ответила та, - что я не могу решиться, кого из них взять
себе в мужья, потому что один нравится мне так же, как и другой, и даже
больше, и одного я взяла бы в мужья с такой же охотой, как и другого, и
даже с большей.
- Сложное дело, - сказал Философ.
- Верно, - согласилась женщина, - и надоело оно мне уже до головной
боли.
- А почему ты говоришь, что я вовремя встретился с вами?
- Потому, господин хороший, что когда женщина выбирает из двух мужчин,
то она не знает, что ей делать, потому что двое мужчин всегда делаются как
братья, и никак не скажешь, кто из них кто; между двумя мужчинами разницы
меньше, чем между парой зайчат. А когда выбирать надо из троих мужчин, то
нет никаких забот; потому-то я и говорю, что этой ночью я выйду за тебя, и
больше ни за кого - а вы двое сидите-ка тихо на месте, потому что, говорю
вам, так я и сделаю, и хватит об этом.
- Честное слово, - сказал первый мужчина, - я рад не меньше твоего,
что мы покончили с этим.
- Замучил меня этот спор, - сказал другой, - то так, то сяк, то еще
как, а ты ни слова толком не можешь сказать - то "может, выйду", то
"может, нет", и то - правда, и се - правда, то "почему бы не за тебя",
то "почему бы не за него" - ну, да уж сегодня-то ночью я буду спать
спокойно.
Философ был озадачен.
- Вы не можете выйти за меня, мэм, - сказал он, - потому что я уже
женат.
Женщина сердито повернулась к нему:
- Ну-ка, не спорь со мной! - сказала она. - Я этого не выношу.
Первый мужчина злобно поглядел на Философа и кивнул своему спутнику:
- Дай-ка ему в зуб, - сказал он.
Другой мужчина уже готовился сделать это, но женщина вмешалась:
- Уберите руки, эй вы, - сказала она, - а не то хуже будет. Я сама
могу разобраться со своим мужем, - и с этими словами она подвинулась
ближе и села между Философом и мужчинами.
Тут коврига Философа вдруг утратила весь свой вкус, и он убрал то, что
от нее осталось, в суму. Они молча сидели, глядя себе в ноги и думая
каждый о том, к чему располагала его природа. Ум Философа, который весь
этот день был в затмении, силился повернуться лицом к этим новым
обстоятельствам, но без особого результата. В сердце его гнездилась дрожь,
пугающая, но не неприятная. В его душе все крепло предвкушение чего-то,
разгонявшее его пульс. Кровь его бежала так быстро, так быстро мелькали
сотни образов, увиденных и запечатленных, так сильно волновалась
поверхность его ума, что он даже не понимал, что неспособен думать, а
может лишь смотреть и чувствовать.
Первый мужчина поднялся.
- Скоро ночь, - сказал он, - и лучше нам двинуться в путь, если мы
хотим найти приличное место для ночлега. Н-но, черт! - крикнул он ослу, и
осел тронулся чуть ли не прежде, чем оторвал голову от травы. Двое мужчин
пошли по обеим сторонам телеги, а женщина и Философ шли за ней.
- Если ты устал или вроде того, господин хороший, - предложила
женщина, - то залезай в тележку, и никто не скажет тебе ни слова, ведь
ты, я вижу, не привычен к путешествиям.
- Вправду, непривычен, - согласился Философ. - Это вообще первый
раз, что я пустился в путешествие, а если бы не Ангус О'г, я в жизни и
шагу не ступил бы из своего дома.
- Выброси Ангуса О'га из головы, дорогой. - сказала женщина, - Ну
что у таких людей, как ты и я, найдется сказать богу? Он может наложить на
нас проклятие, которое вгонит нас в землю или спалит, как пук соломы.
Угомонись, говорю тебе, потому что если и есть на свете женщина, которая
все знает, то это я, и если ты расскажешь мне, что тебя заботит, то я
расскажу тебе, что делать, не хуже, чем Ангус О'г, а то и лучше.
- Это очень интересно. - сказал Философ. - И что ты знаешь лучше
всего?
- Если бы ты спросил кого-нибудь из этих двух мужчин, что идут за
ослом, они рассказали бы тебе о многих вещах, которые я делала при них,
когда они не могли сделать их сами. Когда не было никуда никакой дороги, я
показывала им дорогу, и когда не было ни кусочка еды, я давала им еды, а
когда они продулись до нитки, я сунула им в руки по шиллингу, и поэтому-то
они захотели жениться на мне.
- Ты называешь все эти вещи мудростью? - спросил Философ.
- Почему же нет? - ответила она. - Разве это не мудрость - идти по
миру без страха и не голодать в голодный час?
- Пожалуй, мудрость, - ответил Философ, - но я никогда не думал об
этом так.
- А что ты называешь мудростью?
- Сейчас я, пожалуй, не смог бы сказать точно, - ответил Философ, -
но я думаю, что это - не думать о мире, не заботиться, голоден ты или
нет, и вообще жить в не мире, но в собственном уме, потому что мир -
жестокое место. Надо подниматься над вещами, а не позволять вещам
подниматься над тобой. Нельзя быть рабом у другого, и нельзя быть рабом у
своей необходимости. В этом проблема существования. Жизнь напрочь лишена
величия, если голод может кричать тебе "стой!" на каждом шагу, а дневной
путь измеряется расстоянием от одного сна до другого. Жизнь - это
рабство, и Природа гонит нас хлыстами голода и усталости; но восставший
раб - больше не раб, а если голод слишком силен, чтобы жить, можно
умереть и посмеяться над ним. Я верю, что природа такая же живая, как и
мы, и что она так же боится нас, как мы ее, и нельзя упускать из виду, что
род человеческий объявил Природе войну, и мы ее победим. Она еще не
понимает, что ее геологические периоды уже не подходят, и что пока она
лодырничает на линии наименьшего сопротивления, мы будем предпринимать
дальние и быстрые вылазки, пока не найдем ее, а тогда она сдастся нам,
потому что она женской породы.
- Хорошо сказано, - ответила женщина, - но только это глупость.
Женщина никогда не сдается, пока не получит все, чего хотела, а тогда что
ей с того?
Жить в мире, дорогой мой, приходится, хочешь или нет, и поверь мне, что
нет другой мудрости, кроме как держаться подальше от голода, потому что
когда он подбирается близко, то делает из тебя зайца. А теперь послушайся
рассудка, как мужчина. Что такое Природа вообще, если не слово, которое
ученые люди придумали, чтобы рассуждать о нем? Есть глина, есть боги и
есть люди, и все они - вполне себе добрые друзья.
Тем временем солнце уже давно закатилось, и над землей клонился сизый
вечер, скрывая горные вершины и окутывая тенью кусты и поросли вереска.
- Я знаю тут неподалеку место, где можно заночевать, - сказала
женщина, - а там за поворотом есть маленький шибин, где мы найдем все,
что нам нужно.
По комаде "Тпру!" осел остановился, и один из мужчин снял с него упряжь.
Распряженному ослу он дал пару пинков:
- Вали отсюда, старый черт, поищи себе чего-нибудь пожрать, -
проревел он.
Осел отошел на несколько шагов и поискал вокруг себя, пока не нашел
кое-какую траву. Он поел ее, а наевшись, вернулся и лег под стеной. Долгое
время он лежал, глядя в одну сторону, а потом, наконец, опустил голову и
отошел ко сну. Во сне он держал одно ухо вверх, а другое вниз, и каждые
двадцать минут опускал одно ухо, а другое поднимал, и так всю ночь. Если
бы ему было что терять, было бы понятно, зачем он так бережется; но у осла
не было ничего ровным счетом, кроме собственной шкуры и костей, а на них
не позарился бы никто.
Один из мужчин вынул из телеги длинную бутылку и пошел с нею дальше по
дороге.
Другой взял жестяное ведро, повсюду пробитое дырочками, сунул в него
несколько сучьев и кусков торфа, и через несколько минут развел в нем
неплохой огонь. На него поставили кипятиться котелок с водой, и женщина
нарезала большой кусок ветчины и сложила его в котел. У нее в телеге
нашлось восемь яиц, лепешка хлеба, немного холодной вареной картошки, и
она, расстелив свой передник на земле, стала накрывать на стол.
Тут другой мужчина вернулся по дороге с бутылкой, полной портера, и
поставил ее в безопасное место. Потом они сняли все с телеги и приперли ее
к стене. Они поставили телегу набок и подтащили ее к огню, а сами сели под
телегу и поужинали. Покончив с ужином, они закурили трубки, и женщина тоже
разожгла себе трубку. Достали бутылку портера и стали передавать ее по
кругу, курить трубки и разговаривать.
Луны в ту ночь не было, и не было звезд, поэтому за костром
простиралась непроглядная тьма, в которую не хотелось смотреть, такая она
была холодная и пустая. Разговаривая, все они смотрели в огонь или на дым,
вившийся из трубок клубами и завитушками, исчезая внезапно, как молния.
- Интересно, - сказал первый мужчина, - с чего это тебе в голову
взбрело выйти замуж за него, а не за меня или вот за моего товарища? Ведь
мы молодые, крепкие парни, а он уже старик, Господь ему помоги!
- Вот именно, - добавил второй мужчина, - он стар, как барсук, кожа
да кости.
- Вы имеете право спросить об этом, - ответила женщина, - и я
расскажу вам, почему я не вышла замуж ни за одного из вас. Вы - лишь пара
лудильщиков, что вечно переходят с места на место, и ничего не смыслите в
тонких материях; а он шел по дороге в поисках бог весть каких высоких
приключений, а за такого человека женщина всегда мечтает выйти, будь он
хоть вдвое старше. Кто из вас двоих может средь бела дня отправиться
искать бога, не раздумывая ни о том, что может случиться с вами, ни о том,
в какую сторону идти?
- Я вот что думаю, - сказал второй мужчина. - Если оставить богов в
покое, и они тебя оставят в покое. Они сами прекрасно справятся с тем, что
им нужно, и что за нужда таким людям, как мы, вмешиваться и встревать в их
высокие дела?
- Я всю дорогу думала, что ты недалекий человек, - сказала женщина,
- а теперь я это знаю. - Женщина повернулась к Философу. - Разувайся,
господин хороший, так ты лучше отдохнешь, а я устрою для тебя удобную
постель в телеге.
Чтобы снять ботинки, Философу пришлось встать, потому что под телегой
места было маловато. Он сделал шаг назад от огня и снял ботинки. Он видел,
как женщина расстилает мешки и одежду, а мужчины молча курят и передают
друг другу большую бутылку. Потом, в одних носках, на цыпочках он отошел
от огня еще чуть дальше и, поглядев напоследок назад, повернулся и тихо
пошел в темноту. Через несколько минут он услышал за собой крик, потом
много крика, потом крики перешли в огорченный ропот голосов, а потом
Философ остался один в самой темной темноте, какую только встречал в своей
жизни.
Он надел ботинки и пошел дальше. Где дорога, он не имел ни малейшего
представления, и то и дело спотыкался о вереск или колючий дрок. Земля
была очень неровной, с неожиданными горками и глубокими канавами; то и
дело попадались мокрые бочажины, и в эти холодные ямы он проваливался по
лодыжки. Ни земли, ни неба больше не было, а была только черная пустота,
слабый ветер да оглушительная тишина, которая, казалось, прислушивалась к
его шагам. В любое мгновение из этой тишины мог раздаться громоподобный
хохот, и вдруг оборваться, а Философ стоял бы, побледнев, в слепой пустоте.
Склон становился все круче, и под ноги постоянно попадались камни.
Философ не видел и на дюйм вперед, и поэтому выставил вперед руки, как
слепой, мучительно пробирающийся наощупь. Через некоторое время он совсем
изнемог от холода и усталости, но не решился присесть где-нибудь; темнота
была такой плотной, что пугала его, и ошеломляющая, мощная тишина тоже его
пугала.
Наконец, вдалеке он различил покачивающийся мерцающий свет, и пошел к
нему напрямик через верески, камнеломы и мокрые болотины. Выйдя к свету,
Философ увидел, что это факел из толстых веток, пламя которого колеблется
на ветру.
Факел был укреплен на большом гранитном выступе железной скобой. Сбоку
от него в скале виднелся черный проем, и Философ, сказав:
- Я войду внутрь и посплю там до утра, - вошел в него.
Почти сразу проход свернул вправо: там был укреплен еще один факел.
Завернув за угол, Философ на мгновение застыл в немом восхищении, а затем
прикрыл лицо и склонился до земли.
КНИГА III
Два бога
Глава XII
Кэйтилин Ни Мурраху сидела одна в маленькой пещере за
Гортом-на-Клока-Мора. Ее компаньон ушел по своему обыкновению погулять
солнечным утром и поиграть на своей свирели в безлюдных зеленях, где, быть
может, его блуждающие мечты внимали манящей их сладости. Кэйтилин сидела и
размышляла. Последние несколько дней пробудили ее тело, но пробудили также
и ум, поскольку за одним пробуждением следует другое. Печаль, навещавшая
ее раньше, когда она ходила за скотиной своего отца, снова пришла к ней,
но сейчас она уже знала ее. Она зн
...Поділитися у соцмережах
