Жанр: Философия
Опыты научные, политические и философские. 1-3
...ляются, стало
быть, общей причиной смеха, и мы должны заметить, что мышечные движения,
составляющие смех, отличаются от большей части других мышечных движений тем,
что они бесцельны. Вообще движения тела, вызываемые чувствами, направляются
к известным специальным целям, как, например, когда мы стараемся убежать от
опасности или боремся из-за какого-нибудь удовлетворения. Но движения груди
и членов тела при смехе не имеют никакой цели. Теперь, заметив, что эти
quasiконвульсивные сокращения мускулов не имеют цели и бывают результатом
несдерживаемого действия силы, посмотрим, откуда происходит их особенный
характер, каким образом случается, что известные классы мускулов подчиняются
этому влиянию первые, а затем уже подчиняются ему другие классы. Избыток
нервной силы, не управляемый каким-нибудь особенным мотивом, очевидно,
примет сперва один из наиболее привычных путей и, если этого окажется
недостаточно, обратится на пути менее привычные. Чаще всего чувство
переходит в движение через посредство органов речи. Челюсти, губы и язык
служат для выражения не только сильного раздражения или удовольствия, но и
самый покойный поток умственной энергии, сопровождающий обыкновенный
разговор, находит себе главный исход этим же путем. Поэтому-то известные
мускулы, расположенные вокруг рта, маленькие и легкоподвижные, при приятном
впечатлении сокращаются первые. После них всего постояннее приводятся в
действие (мы сказали бы, пожалуй, в экстра-действие) чувствами всякого рода
мускулы дыхательные. Под влиянием приятных или неприятных ощущений мы дышим
скорее; очень может быть, что это происходит от увеличенной потребности в
окисленной крови. Ощущения, сопровождающие всякое физическое упражнение,
вызывают также усиленное дыхание, которое здесь еще очевиднее соответствует
физиологическим потребностям. Эмоции, приятные или неприятные, вначале также
усиливают дыхание, хотя последние потом и ослабляют его. Одним словом, из
всех мускулов тела дыхательные чаще других участвуют в тех разнообразных
актах, которые вызываются в нас чувствами; а потому в случае когда
какое-нибудь ничем не управляемое разрешение нервной силы передается
мышечной системе, то оно сокращает не только известные звуковые и голосовые,
но и выдыхательные мускулы. Если чувство, долженствующее перейти в мышечную
систему, будет слишком велико, чтобы найти себе выход в этих классах
мускулов, то возникает деятельность другого класса. Появляется движение в
верхних конечностях тела. Дети часто хлопают руками от удовольствия;
взрослые потирают руки, а иные, под влиянием еще более сильного
удовольствия, ударяют себя по коленям и покачиваются взад и вперед. Наконец,
когда другие пути для выхода нервной силы совершенно переполнены, является
спазматическое сокращение более отдаленных и более редко действующих групп
мускулов: голова откидывается назад, спина вгибается - возникает в слабой
степени то, что медики называют opisthotonos. Итак, не утверждая, чтобы
явления смеха должны были объясняться таким образом во всех своих
подробностях, мы видим, что в целом они подходят под следующие общие
принципы- чувство возбуждает мускулы к движению; в случае когда мышечное
движение не подчиняется какой-нибудь цели, прежде всего приходят в движение
те мускулы, которые чувствование возбуждает всего чаще, и по мере того, как
чувствование, долженствующее разрешиться, увеличивается в количестве, оно
возбуждает и увеличенное число мускулов, порядок возбуждения которых
определяется относительным количеством случаев, когда они отвечают
регулирующим внушениям чувства. В качестве определяющего и усложняющего
фактора надо присоединить относительную величину мускулов: ceteris paribus,
мускулы небольшого объема приводятся в движение раньше, чем большие.
Но вопрос наш все еще остается в том же положении. Данное здесь
объяснение применяется только к такому смеху, который происходит от сильной
радости или страдания, но неприменимо к тому смеху, который следует за
известным сознанием несообразности. Объяснение, говорящее, что в таких
случаях смех происходит от удовольствия, которое мы испытываем, освобождаясь
от стеснений серьезных чувств, недостаточно. Несомненно, что эта причина
действует отчасти. Нередко, как говорит м-р Бэн, "насильственная и лишенная
реального содержания форма серьезности и торжественности ставит нас в
натянутое положение, от которого мы с величайшим удовольствием освобождаемся
соприкосновением с тривиальным и вульгарным". И веселость эта, вызываемая в
нас приятным чувством, являющимся вслед за прекращением умственной
принужденности, объясняет также общий принцип, о котором говорилось выше. Но
это объяснение неприменимо к веселости, являющейся, когда, например, в
короткий промежуток между andante и allegro какой-нибудь Бетховенской
симфонии тишина вдруг прерывается громким чиханьем. В этом случае, как и во
множестве подобных, мы видим умственное напряжение не натянуто вынужденное,
а произвольное, не неприятное, а приятное, и представившиеся впечатления, на
которые обращается наше внимание, обещают удовольствие, которого не-многие
пожелают избегнуть. Поэтому, когда совершенно некстати раздается чиханье, не
может быть, чтобы смех являлся вследствие освобождения ума от какого-нибудь
скучного расположения: тут должно искать какой-нибудь другой причины.
Мы найдем эту причину, если проведем свой анализ еще одной ступенью
дальше. Чтобы достигнуть решения вопроса, мы должны рассмотреть количество
чувства при известных обстоятельствах и затем выяснить, каковы условия,
которые определяют направление его разрешения. Возьмем пример. Вы сидите в
театре и с большим вниманием следите за ходом интересной драмы; прошло уже
несколько сцен, возбудивших вашу симпатию, - например, сцена примирения
между героем и героиней после долгого и мучительного недоразумения. Чувства,
пробужденные в вас этой сценой, не такого рода, чтобы вы желали освободиться
от них: напротив, они служат приятным облегчением после тяжелых чувств,
испытанных вами при первоначальном разладе между героями пьесы. Сверх того,
чувства, внушенные вам на время этими вымышленными личностями, совсем не
таковы, чтобы они могли заставить вас радоваться какому-нибудь оскорблению,
нанесенному этим лицам; скорее, вы сами сделались способны чувствовать за
них оскорбление. Вдруг в то самое время, когда вы с такой теплой симпатией
созерцаете примирение, из-за сцены показывается ручной козленок, который,
пристально оглядев собрание, направляется к любовникам и фыркает прямо на
них. Вы не можете не присоединиться к громкому хохоту, который приветствует
такой contretemps. Неудержимый порыв смеха необъясним тут ни по гипотезе
удовольствия при освобождении от умственной принужденности, ни по гипотезе
удовольствия, порождаемого относительным самовозвышением, которое
чувствуется при унижении других; но он легко объясняется, если мы
рассмотрим, каково в подобном случае должно было быть чувство,
существовавшее в нас в ту минуту, когда произошла эта несообразность.
Вызвана была значительная масса душевного движения или, говоря
физиологическим языком, большая часть нервной системы находилась в состоянии
напряжения Было также возбуждено сильное ожидание дальнейшего развития
сцены, - было известное количество неясной, рождающейся мысли и эмоции, в
которые готово было перейти существовавшее количество мыслей и душевного
движения. Если бы при этом не было перерыва, количества новых идей и
чувствований было бы достаточно, чтобы поглотить всю освобождающуюся нервную
силу. Но теперь это количество нервной силы, вместо того чтобы потратиться
на произведение соответствующего количества новых идей и эмоций, которые уже
зарождались, внезапно задерживается в своем течении. Пути, на которые уже
готово было обратиться разрешение нервной силы, закрылись. Новый путь,
открывшийся появлением и выходками козленка, не велик; возбужденные идеи и
чувствования не так многочисленны и велики, чтобы привлечь к себе всю
нервную силу, которая должна быть издержана. Поэтому излишек ее должен
разрешиться в каком-нибудь другом направлении, и, сообразно данному уже
объяснению, происходит истечение этой силы, через посредство движущих
нервов, к различным классам мускулов, производя те полуконвульсивные
действия, которые мы называем смехом.
Это объяснение нисколько не противоречит тому факту, что иногда из
числа нескольких лиц, присутствующих при одном и том же смешном приключении,
встречаются люди, в которых оно не возбуждает смеха; это бывает оттого, что
в них возникает какое-нибудь чувство, не разделяемое остальными и достаточно
сильное, чтобы поглотить все рождающееся возбуждение. Из числа свидетелей
какого-нибудь неловкого падения, люди, не потерявшие своей серьезности,
будут именно те, в которых пробудилась известная доля участия к упавшему,
достаточно сильная, чтобы служить исходом для чувства, совращенного этим
падением с своего прежнего пути. Иногда гнев отводит остановившийся поток и
предупреждает таким образом смех. Пример этого недавно представил мне один
из моих друзей, присутствовавший на представлении в цирке Франкони. Один из
акробатов сделал страшный скачок через несколько лошадей. Клоун,
позавидовавший, казалось, успеху товарища, самоуверенно приготовился к
такому же скачку; затем, разбежавшись необыкновенно быстро, он вдруг
остановился перед первой же лошадью, делая вид, что хочет снять с нее
какую-то пылинку. В большинстве зрителей это возбудило веселый смех, но в
моем друге, который доведен был ожиданием предстоявшего скачка до сильного
нервного возбуждения, это вызвало негодование. Таким образом, опыт
доказывает то, что говорит теория, - именно, что разрешение задержанных
чувств в мышечную систему совершается только при отсутствии других
подходящих путей и не совершается в том случае, если являются другие
чувства, по количеству своему соответствующие задержанным.
Мы имеем на это доказательство еще более решительное. Если мы сравним
несообразности, возбуждающие в нас смех, с несообразностями, которые не
возбуждают его, мы тотчас увидим, что неожиданное чувство, появляющееся при
не возбуждающих смех несообразностях, хотя и бывает совершенно иного рода,
но оказывается по количеству и интенсивности не меньше первого. В числе
несообразностей, отнюдь не возбуждающих в нас смеха, Бэн перечисляет:
"старец, удрученный тяжкой ношей; пять хлебов и две рыбы, разделенные между
массою; все неуместное и слишком несоразмерное; бочка, превращенная в
музыкальный инструмент; муха, покрытая мазью; снег в мае месяце; Архимед,
занимающийся геометрией во время осады, и все идущее вразрез с обычными
представлениями; волк в овечьей шкуре; нарушение торговой сделки, всякий
обман вообще; мертвец за пиршеством, жестокость родителей, неблагодарность
детей и все противоестественное; вся суета Соломона... Все это
несообразности, но возбуждают они не веселье, а боль, гнев, печаль,
отвращение". В тех случаях, когда внезапно вызванное состояние сознания,
совершенно непохожее на предшествующее, по "массе не меньше его, условия для
произведения смеха оказываются невыполненными. Смех, как показано выше,
естественно является только тогда, когда сознание неожиданно обращается от
великого к мелкому, т. е. когда встречается то, что можно бы назвать
нисходящей несообразностью.
Заметим, наконец, тот факт, представляющийся a priori и подтверждаемый
опытами, что восходящая несообразность не только не в состоянии возбуждать
смех, но производит на мышечную систему действие совершенно противоположного
рода. Когда после чего-нибудь вовсе незначительного происходит, без всякого
предупреждения, что-нибудь очень величественное, является эмоция, которую мы
называем изумлением; и это движение сопровождается не возбуждением мускулов,
а их ослаблением. Пример такого действия мы видим на детях и простолюдинах,
у которых открывается от изумления рот, когда они видят что-нибудь
величественное или неожиданное. Люди, которые бывают поражены удивлением при
каких-нибудь изумительных результатах, проистекающих от несоответствующей,
по-видимому, причины, часто бессознательно роняют из рук вещи, которые они
держали. Так и должно быть по нашей теории. После некоторого состояния
сознания, поглощающего лишь небольшое количество нервной энергии, является,
без малейшего ожидания, сильное движение страха, ужаса или изумления,
обусловливаемое видимой недостаточностью повода к известному явлению. Это
новое состояние сознания требует гораздо больше нервной энергии, нежели то,
которое оно внезапно сменило, а увеличенное поглощение нервной энергии, при
изменениях умственного состояния, влечет за собой временное уменьшение
течения нервной силы в других направлениях: отсюда открытый рот и ослабление
рук.
Мы сделаем еще одно замечание. В числе путей, по которым может идти
излишек разрешающегося чувства, была указана нервная система внутренних
органов. Внезапный прилив задержанного умственного возбуждения,
появляющийся, как мы видели, при нисходящей несообразности, без сомнения,
должен возбуждать не одну только мышечную систему, но и внутренние органы:
сердце и желудок также должны получить при этом свою долю впечатлений. Таким
образом, общепринятое мнение, что посредством веселого возбуждения
облегчается пищеварение, имеет достаточное физиологическое основание.
Рискуя перейти за пределы моей непосредственной задачи, я все-таки хочу
указать, что метод исследования, который был принят здесь, есть единственный
метод, дающий нам возможность понять и другие разнообразные явления кроме
явления смеха. Чтобы показать всю важность этого метода, я укажу на
объяснение, которое он дает другому весьма обыкновенному классу явлений.
Всем известно, что значительное количество душевного движения
расстраивает вообще умственную деятельность и препятствует свободе речи.
Речь, которая очень легко произносится перед столами и стульями, никак не
может быть произнесена столь же свободно перед каким-нибудь собранием.
Всякий школьник может засвидетельствовать, что страх перед учителем часто
делает его неспособным ответить урок, который он весьма усердно выучил. В
объяснение этого обыкновенно говорят, что внимание отвлечено, что надлежащий
ход идей расстроен вмешательством других, неуместных в этом случае, идей. Но
вопрос в том, каким образом необычное душевное движение производит это
действие? Настоящим путем достигается довольно удовлетворительный ответ.
Рассказ урока или произнесение заранее обдуманной речи предполагают течение
весьма умеренного количества нервного возбуждения по сравнительно тесному
пути Дело состоит только в том, чтобы последовательно вызвать в памяти
известные, уже построенные мысли. Такой процесс не требует большого расхода
умственной энергии. Поэтому, когда встречается большое количество душевного
напряжения, которое должно отыскать себе выход в том или другом направлении,
и когда, как обыкновенно бывает в помянутых случаях, ограниченного ряда
умственных движений, через которые оно должно пройти, недостаточно, - оно
направляется еще по другим путям: являются различные идеи, неподходящие к
настоящему строю мысли и стремящиеся удалить из сознания те мысли, которые
должны были бы занимать его.
Заметим теперь значение телесных движений, самопроизвольно появляющихся
при таких обстоятельствах. Руки школьника, отвечающего урок, обыкновенно
сильно заняты, то он вертит изломанным пером, то щиплет полу своей куртки; и
если ему предлагают оставить руки в покое, он выдерживает это очень недолго
и снова принимается за то же. Есть много рассказов о неизлечимых
автоматических движениях этого рода, вошедших в привычки некоторых публичных
ораторов: об адвокатах, которые постоянно скручивают и раскручивают
какую-нибудь полоску бумаги, о членах парламента, которые постоянно то
снимают, то надевают свои лорнеты. Пока эти движения бессознательны, они
облегчают умственные действия. По крайней мере, этот вывод кажется
справедливым из того факта, что от остановки подобных движений часто
является смущение. Сэр Вальтер Скотт рассказывает, например, что один из его
школьных товарищей не мог ответить урока, когда на его куртке оторвалась
пуговка, за которую он обыкновенно держался во время ответа. Но почему эти
движения облегчают умственные действия? Очевидно, потому, что отвлекают
часть излишка нервного возбуждения. Если, как объяснено выше, количество
вызванной умственной энергии больше, нежели какое может найти исход по
тесному пути мысли, открытому для него, и если, следовательно, она может
произвести смущение, устремившись на другие пути мысли, то направлением
этого исхода, через движущие нервы в мышечную систему, давление уменьшается
и неподходящие идеи имеют меньше возможности появляться в сознании.
Я полагаю, что это дальнейшее пояснение подтверждает положение наше,
что и в других случаях многое может быть достигнуто проведением
физиологического метода. Полное объяснение явлений требует исследования всех
результатов данного состояния сознания, а это не может быть достигнуто без
изучения телесных и духовных действий в их взаимных количественных, одного
за счет другого, изменениях. Мы, вероятно, многому научимся, если во всех
случаях будем искать: куда направилась вся нервная энергия?
ОТВЕТ КРИТИКАМ
Впервые напечатано в "The Fortnightly Review" за ноябрь и декабрь 1873 г.)
Когда возражение исходит от компетентного читателя, то обыкновенно надо
предполагать одно из двух: либо что положение, возбудившее сомнение,
неправильно - целиком или отчасти; либо же если оно правильно, то, значит,
оно выражено так, что вызывает недоразумения. Во всяком случае тогда
необходимо в нем кое-что изменить или к нему прибавить.
Не признавая тех ошибок, на которые мне указывают мои критики, я скорее
склонен приписать недоразумениям несогласия их с моими
метафизико-теологическими идеями, и, имея в виду представить теперь свои
разъяснения на главные возражения и свои доводы против них, я желаю отчасти
оправдать мои доктрины, отчасти же оградить их от превратных толкований,
которых они, по-видимому, не могли избежать.
Периодическое издание общего характера покажется, может быть, не совсем
подходящим местом для обсуждения этих крайне отвлеченных вопросов. Однако в
настоящее время интерес к последним является настолько распространенным и
они так тесно связаны с совершающимися изменениями в идеях, что я беру на
себя смелость рассчитывать на читателей и вне круга людей, специально
занимающихся философией.
Из всех сделанных мне возражений я выбирал, конечно, лишь те, которые
или отличаются основательностью, или же исходят от лиц, пользующихся
известным весом вследствие занимаемого ими положения или своей славы.
Ответить большему числу оппонентов мне было бы решительно невозможно.
Начну с критических замечаний, заключающихся в речи, произнесенной
достопочтенным Кэрдом перед собранием британской ассоциации в Эдинбурге в
августе 1872 г. Возражение д-ра Кэрда, сделанное в изысканно-вежливой форме,
- что, к счастью, ныне уже не так редко при теологических спорах, как
прежде, - может, по моему мнению, быть принято без необходимости существенно
изменять положение, против которого оно направлено, и может показать, что
сказанное им говорит больше против мнений мыслителей, считаемых за
правоверных, как сэр В. Гамильтон и декан Мансель, чем против моих. Излагая
их, д-р Кэрд говорит:
"Его тезис гласит, что область знания и область религии различествуют
между собой, как познанное от непознанного и непознаваемого. Тезис этот
основан преимущественно на критическом исследовании человеческого
интеллекта, причем автор исходит из доводимого им до крайних логических
следствий учения об относительности человеческого познания, учения,
предложенного Контом и специально примененного к теологии славной школой
наших национальных философов. Именно они пытаются вывести из самой сущности
человеческого ума, что он может знать лишь конечное и относительное, познать
же безусловное и бесконечное человеческому уму препятствует присущая ему
непреодолимая ограниченность... Но спрашивается, если мы, по исследовании
интеллекта, приходим к заключению, что человек не способен ничего познавать
вне пределов конечного, то не допускаем ли мы уже тем самым явное внутреннее
противоречие? Исследование умственных способностей можно производить лишь
при посредстве их же самих, и если нам говорят, что орудие ограниченно и
недостаточно, то и результат изыскания должен отличаться теми же дефектами.
В самом деле, знание границы не предполагает ли уже возможности перейти ее?
Утверждая, что человеческое знание не способно перешагнуть через рамки
конечного мира, не допускаем ли мы в качестве необходимой первой посылки
именно то, самое признание чего есть уже нарушение этих рамок?".
Возражение это не из тех, от рассмотрения которых я желал бы
уклониться, и это можно видеть уже из того, что я сам делал его себе.
Подготовляя второе издание Оснований психологии, я нашел среди своих
памятных листков заметку, на которой сохранились еще следы облатки, которой
она была приклеена к первоначальной рукописи (возможно, впрочем, что заметка
эта взята из рукописи Основных начал). Там сказано:
"Тут я могу заметить мимоходом, что ряд рассуждений, включая и
вышеозначенное, которым сэр Вильям Гамильтон желал доказать полную
относительность нашего познания, - рассуждений, с ясностью установивших
весьма важные истины и с которыми я в главном согласен, - может быть обращен
против него самого, когда он приходит к окончательному заключению о
невозможности для нас познать абсолютное. Действительно, утверждая
положительно, что абсолютное не может быть познано нами, мы утверждаем
известного рода знание о нем мы знаем его как непознаваемое. Признавая, что
человеческий разум ограничен условным, мы ставим этому разуму безусловную
границу, а это предполагает безусловное знание. Мне кажется, что "ученое
неведение", которым кончается философия, надлежит отодвинуть еще на ступень
дальше и вместо положительного утверждения о непознаваемости абсолютного
следует признать, что мы не можем сказать, познаваемо оно или нет".
Почему я опустил эту заметку - не могу теперь припомнить. Возможно, что
это произошло лишь благодаря тому, что при дальнейшем обсуждении я нашел
ответ на это возражение. В самом деле, если признать за истину, что ум не
может проверить собственной своей компетентности, так как уже при самом
исследовании этого он принужден допустить ее как постулат и, таким образом,
предрешать вопрос, то ведь, с другой стороны, отсюда вовсе не вытекает
невозможности для ума доказывать собственную некомпетентность в вопросах
известного рода. Можно себе представить две причины недоступности для ума
этих вопросов - именно возможно, что суждения разума вообще являются
несостоятельными, и в этом случае неспособность его к разрешению вопросов
известного рода обусловливалась бы его общей неспособностью, с другой
стороны, возможно, что суждения разума действительны лишь в известных
пределах, и потому сами приводят к заключению о некомпетентности этого
разума во всем, что лежит за этими пределами. Так что хотя нельзя доказать
упомянутой компетентности, потому что она предполагается на всякой ступени
исследования, но зато возможно доказать некомпетентность ума, если,
во-первых, восходя по ступеням доказательств, мы беспрестанно запутываемся в
противоречиях и убеждаемся в ненадежности выводов, или, во-вторых, если
рассуждение, при полной своей достоверности, приводит нас к выводу, что
некоторых вопросов разум совсем не может разрешить.
Как индуктивно, так и дедуктивно мы приходим к заключению, что сфера
разума ограничена. Индуктивно заключение это является как результат
бесчисленных тщетных попыток выйти из указанной сферы, попыток постигнуть
сущность вещества, движения, пространства, времени, силы, попыток,
приводивших вечно нашу мысль к невозможным альтернативам, что дает нам право
полагать, что и в будущем, как и до сих пор, все подобные попытки останутся
тщетными. Дедуктивно же указанное положение является результатом анализа,
показывающего, что предметом мысли может быть только отношение, что процесс
мысли заключается в отождествлении и распределении по классам отношений, что
поэтому бытие в себе, вне каких-либо отношений, немыслимо, так как оно
находится вне сферы мышления. Иными словами, дедукция объясняет нам причину
той неудачи ума, в которой индукция убеждается на основании многочисленных
опытных данных. И оспаривать способность разума произнести в этих
трансцендентных вопросах такой пр
...Закладка в соц.сетях
