Жанр: Философия
Омнио-тренинг
...где-то должна быть
печень... Справа внизу... Боже, какая огромная... И ветер...
Откуда ветер? Он входит сбоку - сквозь живот - и выходит где-то
сзади... Я пощупал у себя под ребрами. Никакой дырки там не было.
Ветер врывался в тело прямо сквозь кожу. Да и был он не воздушным,
а каким-то электрическим.
- Сядь! - услышал я голос Альберта Филимоновича, и
автоматически повиновался.
Перед глазами поплыли радужные круги, и я вспомнил, что
произошло.
В какое-то мгновение спарринга я сделал что-то не совсем
корректное и тут же увидел, как Альберт Филимонович медленно
взлетел и, пролетая мимо меня куда-то вправо, едва ощутимо
коснулся пяткой моего тела на уровне печени. При этом мне
показалось, что я прострелен навылет как минимум из гранатомета.
Почти одновременный удар-вертушка второй ногой по скуле отправил
меня в спасительную благостно пустую темноту, из которой я теперь
выкарабкался, и вот сижу, и, щурясь от безжалостного трескучего
света, тупо гляжу на физиономию Василия, который наклонился, и
щупает мою щеку, и свистит, и бормочет удивленно:
- Вот это да!.. Как же он теперь домой-то заявится с этаким
фингалом?
- Фингал - ерунда... - проговорил голос Альберта Филимоновича.
- Вот печень он крепко подставил. Ну, ничего, сейчас залатаем... А
ну-ка, Вась, подвинься... Вставай!
С трудом я поднялся на ноги. Ужасно болело под ребрами,
дышать я почти совсем не мог, дрожали колени, и голова была до
отказа забита кофейной ватой. Я не мог понять, почему вата -
кофейная, но никакое другое определение с ее качеством не
ассоциировалось.
Альберт Филимонович встал рядом, держа правую руку ладонью
напротив моей печени, а левую - позади меня, там, где сквозной
поток электрического ветра вырывался из тела. Через пару минут
ветер стих, боль куда-то улетучилась, и я смог глубоко вдохнуть. В
голове прояснилось, стены зала из серых снова сделались
пролетарско-голубыми. Ужасающей дыры в моем теле больше не было...
Альберт Филимонович взял меня за подбородок и принялся
изучать нечто, бывшее на моем лице и ощущавшееся мною как тупая
давящая боль.
- Н-да, - сказал он. - Ну что ж, хорошо...
- Чего хорошего? - спросил откуда-то из-за моей спины Васькин
голос. - Мать в обморок упадет, если его такого увидит...
- Еще не привыкла? - поинтересовался Альберт Филимонович.
- Так ведь разве привыкнешь?.. Мать все-таки... И потом, таких
крутых бланжей у нас еще не было... Чтобы за один раз - и на полфэйса...
Ну, вы даете!..
Альберт Филимонович ничего не сказал. Пальцами правой руки он
пошевелил перед моим лицом - так, словно стягивал что-то в точку.
Это движение отозвалось во мне дикой подкожной болью, от которой я
едва не взвыл. Нестерпимое жжение собралось в крохотной области на
самом выступающем месте скулы. Альберт Филимонович коснулся ее
jnmwhjnl указательного пальца и боль выплеснулась наружу,
оторвалась от моего тела и растаяла, забрызгав его руку и кимоно
темной кровью.
- Ну вот, - произнес он. - И никаких бланжей! Маленькая
царапинка, через три дня заживет...
Он внимательно осмотрел меня с ног до головы.
- Так, печень в порядке, синяк убрали... Пожалуй, все...
Он повернулся и, заставив вздрогнуть ребят, остолбенело
наблюдавших за происходящим, громко сообщил:
- Конец тренировки. Можно идти в душ, а завтра и...
И тут он вдруг замолчал, глядя внутрь меня долгим изучающим
взглядом. Мы все знали этот взгляд - так смотреть умел только наш
учитель. Он, казалось, рассматривал сквозь меня, как сквозь лупу,
что-то бесконечно удаленное, но являющееся, тем не менее, частью
моего существа. Или моей судьбы... По крайней мере, с его точки
зрения. За подобным взглядом неизменно следовало что-нибудь
неожиданное. И отнюдь не всегда неожиданность оказывалась
приятной.
Все ждали, затаив дыхание.
Когда напряженно затянувшееся молчание сделалось, наконец,
невыносимым, Альберт Филимонович медленно и очень тихо произнес:
- Завтра ничего не будет... Завтра и послезавтра... В выходные
все свободны. Все, идите.
Стоя под душем, я недоумевал. Отменить две самые длинные
тренировки... И самые важные - ведь он сам говорил... Странно.
Или... Или в выходные случится нечто из ряда вон выходящее...
Видимо, все дело в этой истории с печенью и фингалом...
Похоже, именно мне суждено стать главным действующим лицом
предстоящих событий.
В выходные что-то произойдет - в этом я уже почти не
сомневался. Иначе с чего бы это все внутри меня сжалось в
холодный ком от некоторого не совсем радостного предчувствия?
Ощущения подобного рода меня никогда не обманывали, ведь недаром
же двенадцать лет прошло с того дня, когда я впервые переступил
порог этого зала...
Одевшись и затолкав мокрое от пота кимоно в сумку, я вышел из
раздевалки. Все уже ушли, и вахтерша тетя Зоя с грохотом заперла
за мной тяжелую дверь парадного входа, бурча с белорусским
акцентом, что, мол, "ходют тут по ночам всякие караты и еробики,
нет шоб дома в телевизир глядеть".
На улице было темно, сквозь прозрачный туман сеялся дождик,
под фонарем, поблескивая мокрым зонтиком, одиноко маячил Альберт
Филимонович.
- Вы еще не ушли? - спросил я и ощутил себя идиотом.
Взяв зонтик в левую руку, Альберт Филимонович жестом предложил
мне частично укрыться по его сенью. Сперва я так и сделал, но
потом обнаружил, что с зонтика капает не так, как с неба - капли
крупнее и почему-то обязательно попадают мне за ворот. Я вежливо
обошел учителя и пристроился справа.
До остановки мы молчали. В трамвае я не выдержал и
поинтересовался:
- Альберт Филимонович, а почему вы отменили субботнюю и
bnqjpeqms~ тренировки?
Видишь ли, Миша, сейчас ты находишься в состоянии, которое
нам необходимо использовать. Такой шанс предоставляется только
один раз в жизни, и мы просто обязаны его реализовать. Поэтому
завтра и послезавтра нам с тобой предстоит одно важное дело,
которое займет немало времени. И попасть на тренировки мне никак
не удастся. Впрочем, как и тебе... Что у тебя в выходные на
работе? Есть занятия?
- В субботу вечером я должен в бассейне со сборной института
работать... Хотя, я мог бы позвонить кому-нибудь из ребят, выдать
задание и сказать, чтобы тренировались самостоятельно. Я, правда,
прикидку перед Кубком хотел сделать, но это можно и в
воскресенье...
В понедельник, - поправил он. - В воскресенье ты, вероятнее
всего, тоже будешь занят.
- О'кей, - согласился я, - а о каком таком важном деле идет
речь?
- - Завтра утром мы с тобой - вдвоем - отправляемся на рыбную
ловлю, - торжественно объявил Альберт Филимонович.
- Куда?!
- На рыбную ловлю, - повторил он еще раз, и я понял, что не
ослышался.
- И только ради этого вы отменили тренировки и требуете, чтобы
я не вышел на работу?!
- Это - вопрос жизни и смерти, Миша. Вернее, смерти и истинного
бессмертия. Мы с тобой непременно должны попасть на рыбную ловлю.
- Зачем?
- Ну, рыбу, вероятно, ловить... А что тебя смущает?
Я знал, что Альберт Филимонович - большой шутник, поэтому
пропустил мимо ушей его пассаж о жизни, смерти и бессмертии. Он -
мастер делать подобные ничего не значащие заявления-ловушки, так
что это меня не смущало. Меня вообще ничто не смущало. Кроме
одного - за двенадцать лет он ни разу даже не заикнулся ни о какой
рыбной ловле. Мы все были уверены, что таких растлевающих дух
воина вещей, как рыбалка, пиво и преферанс, в его жизни не
существует. И потому мне стало изрядно не по себе.
- Я заскочу за тобой рано утром, - сказал он, когда я выходил
из трамвая.
- Мне следует как-то приготовиться? - спросил я почти
обреченно.
- Ну, разве что морально, - ответил он. - Остальное предоставь
мне. Да, и не забудь позвонить своим подводникам. Пускай немного
расслабятся. Могу себе представить, как они пашут, когда на
бортике бассейна над ними возвышается такая серьезная и
преисполненная сознания тренерского долга фигура, как ты...
Засыпая, я все еще пребывал в некоторой растерянности. Однако
усталость дала себя знать, и я довольно быстро погрузился в
глубокий сон. Там что-то происходило, но запомнить мне ничего не
удавалось, потом я откуда-то куда-то летел, потом упал и от удара
проснулся. Мама трясла меня за плечо:
- Миша, вставай, уже утро. Там Альберт Филимонович пришел... С
удочками...
- С какими удочками? - спросил я и тут же все вспомнил.
Ну да, рыбная ловля с Мастером... Состояние... Вот черт,
спать охота... Бред какой-то. Впрочем, ему виднее.
Я встал и, сонно потягиваясь, в одних трусах вышел в коридор.
Там стоял Альберт Филимонович в военном ватнике поверх пятнистого
комбинезона и в офицерских яловых сапогах. В руках он держал
брезентовый чехол, из которого торчали удочки, на голове у него
была полковничья папаха без кокарды, за спиной - странного вида
рюкзак.
- А что это за рюкзак у вас такой? - неожиданно для самого себя
спросил я.
- Это не рюкзак, это - военный гермомешок.
- Военный?
- Доброе утро, Миша.
- Ага. А папаха - чего?..
- Так ведь я же офицер! В душе... И потомственный к тому же
дворянин... И вообще - удобно. Тепло...
- А-а... Понятно...
Я направился в ванную, чтобы окончательно проснуться.
Когда я вышел оттуда, в коридоре горел свет. Мне он показался
каким-то слишком ярким и чересчур желтым. Прямо под лампой стоял
Альберт Филимонович с удочками. На лампе почему-то не было
абажура.
- Ой, Альберт Филимонович! - сказал я. - Доброе утро! А кто
снял абажур?
- Собирайся скорее, - сказал он, - если мы опоздаем, вся рыба
проснется и уплывет...
Я немного удивился, но оделся, и мы отправились в путь.
На улице было промозгло и пусто. Сквозь фиолетовую мглу по
рельсам мягко и как-то подозрительно бесшумно скользил трамвай.
Двери открылись, и мы поднялись по ступенькам. В трамвае было
светло, хотя лампочки горели явно не в полную силу. Людей внутри
не оказалось, я подумал, что еще, видимо, очень рано.
- Который час? - поинтересовался я.
- Рыба просыпается в семь, - сказал Альберт Филимонович.
- Какая рыба? - спросил я.
- Неважно, - ответил он, - главное то, что у нас еще есть шанс.
Мы вышли на конечной остановке. Вокруг был лес. Прямо от
трамвая начиналась тропинка. Она струилась между деревьями и
терялась в сине-зеленой мгле. Альберт Филимонович шел впереди, я -
за ним. Вылинявшая спина его военного ватника была хорошим
ориентиром, потому что слегка поблескивала в темноте. Это было
похоже на мягкое сверкание свежевыпавшего снега под пыльным
фонарем цвета хаки.
Через пару километров лес вдруг неожиданно закончился, и мы
оказались на открытом пространстве. Альберт Филимонович
остановился и, обведя удочками расстилавшийся перед нами простор,
сообщил:
- Это, Миша, - заливные луга. Оболонью зовутся.
- Постойте, постойте, Оболонь ведь - жилмассив. Там не луга, а
дома...
- Только не сейчас... Нынче на Оболони - заливные луга.
- Так это что, тропинка через лес привела нас в прошлое? -
спросил я, и в груди у меня почему-то вдруг похолодело. Нет, я
полностью доверяю своему учителю, но такого поворота событий никак
не ожидал...
- Она привела нас прямо на Оболонь, - коротко ответил он и
замолчал.
- А метро? - попытался я хотя бы приблизительно определиться во
времени и пространстве, но он не отвечал, быстро, по-военному
уверенно шагая впереди меня по едва заметной среди сухой травы
тропке.
Вокруг были черные пучки голых осенних кустов, там и здесь
тускло поблескивали озера и торчали одинокие деревья. Я едва
поспевал за учителем и совсем уже выбился из сил, когда он вдруг
остановился на берегу продолговатого неширокого озера.
- Здесь будем переходить, - заявил он.
- Как?!
- Ну как - вброд, разумеется...
Необъяснимый, совершенно неадекватный страх сковал все мое
тело. Желудок превратился в ледяной камень, и я почувствовал, как
к прямой кишке изнутри подступает нечто неостановимое.
- У вас туалетная бумага есть? - спросил я, почти плача.
- Это сейчас пройдет, - сказал он, нужно только решиться и
войти в воду.
- Но зачем?! - я был на грани истерики. - Ведь его можно
обойти!
- Обойти можно, - согласился он, и я испытал несказанное
облегчение. - Но только не нам. Мы должны идти вброд.
Я воспринял это как приговор. Внутри опять все сжалось. Мне
стало ясно, что даже расстегнуть штаны я уже не успеваю.
- В воду!!! - заорал он, страшно выпучив глаза, и я ринулся в
озеро.
Отчаяние захлестнуло меня, перед глазами поплыли радужные
круги, ледяная вода мгновенно заполнила кроссовки, ноги до колен
одеревенели от судорог. Однако, к моей несказанной радости,
роковое ощущение в области прямой кишки вдруг пропало. Теплым
потоком растворившись внутри живота, оно ручейком потекло по
позвоночнику куда-то в голову, спустилось вниз по груди и
затейливым завитком выглянуло наружу сквозь пупок, почему-то так и
не завершив свой путь по микрокосмической орбите моего доподлинно
физического тела.
Приставив к моей спине чехол с удочками наподобие автоматного
ствола, Альберт Филимонович шел сзади. Когда черная вода достигла
подбородка, я утратил всякое ощущение реальности. Я чувствовал
только сковавший тело холод и помнил о жизненной необходимости
переставлять ноги по-очереди.
Наконец, мы оказались на другом берегу. Я с удивлением
обнаружил, что все еще жив. Альберт Филимонович сказал:
- Ну, вот мы и пришли... И туалетная бумага тебе, похоже,
больше не нужна.
- А вы откуда знаете?
- Я видел, как апана в твоем теле направилась вверх...
- Что направилось вверх?..
- Апана... Этим словом йоги называют один из потоков Силы в
тонком теле человеческого существа. Обычное направление его
движения - вниз. Он обеспечивает, кроме всего прочего, работу
механизмов выделения.
- А-а-а... Никогда к йоге серьезно не относился...
- Ну, это, в общем-то правильно... Правда, лишь постольку,
поскольку серьезное отношение к чему бы то ни было в этом мире
bkerq роковой ошибкой. Однако, если проводить параллели, то, по
сравнению с истинной йогой, все, происходящее у нас в зале, -
детские игрушки...
- Погодите, как это - роковой ошибкой? А Путь Духа, кодекс
чести воина, библейские заповеди, в конце концов - разве хотя бы
это не заслуживает предельно серьезного отношения?
- Конечно, заслуживает! Но лучше, если это отношение будет не
твоим... Можно избежать всех ловушек на Пути, насмеяться над
поклонением любым идолам, отрешиться от всех человеческих и
сверхчеловеческих привязанностей, даже основательно разобраться с
такой заковыристой штукой, как чувство собственной значительности,
и в итоге все же угодить в последнюю, ультимативную западню, из
которой нет выхода. Эта ловушка, обойти которую не удается
подавляющему большинству даже самых великих воинов - серьезное
отношение собственно к Духовному Пути или к пути воина. Выручить
человека, в нее угодившего, не способна даже смерть...
- Ну, хорошо, - спросил я, - а жизнь и смерть - это серьезно?
- О да, жизнь и смерть - это серьезно! - сказал он. - Но не
очень... Если хочешь, мы поговорим об этом во вторник после
тренировки. Сейчас не время. В тебе имеется еще такая штуковина,
как прана, которая всегда направляется вверх. Так вот, нам
предстоит заставить ее повернуть вниз...
О пране я кое-что слышал, может быть, не совсем то, что он
имел в виду, однако решил не уточнять и только поинтересовался:
- Вниз? И что тогда?
- Тогда огонь и вода в твоем теле поменяются местами.
- И...
- И вода закипит, поскольку окажется над огнем. Образовавшийся
пар наполнит тело большим количеством горячей влажной и очень
плотной силы. Рыба не сможет устоять. Ты непременно победишь...
- Рыбу?
- Ультимативную западню... На каком-то этапе, разумеется,
потому как ножки у ней - курьи... И впоследствии она повернется к
тебе новой своей стороной... Картинка в очередной раз окажется
размытой - текучие ничего не значащие краски и никакой
определенности.
Он замолчал, приложив палец к губам и жестом предложив мне
следовать за ним.
Его последняя фраза произвела на меня довольно-таки гнетущее
впечатление. И вообще, я не ощущал особой уверенности в том, что
все это мне нравится, по крайней мере, соглашаться с некоторыми из
его утверждений очень не хотелось, так как согласие означало бы
полное крушение всей моей системы ценностей. Я хотел было сообщить
ему об этом, но он не стал слушать, повернулся и с хлюпаньем
зашагал прочь. Чавкая скопившейся в кроссовках водой, я двинулся
за ним, поскольку ничего другого мне не оставалось. Ступая по
песку, я неожиданно отдал себе отчет в том, что весь наш диалог
был произнесен шепотом. И это почему-то понравилось мне еще
меньше.
Немного поодаль в ребристых кустах виднелось нечто,
сколоченное из досок и в темноте напоминавшее маленький сарайчик.
Когда мы, оставляя на песке мокрый след, приблизились к этому
строению, у него обнаружилась дверь - тоже сбитая из серых
растрескавшихся досок и подвешенная на двух кусках автомобильной
резины. Причем открывалась она почему-то не в сторону, как
положено нормальной двери, а вверх, наподобие задней дверце
Sвосьмерки".
Мы забрались в сарайчик. Там были двухъярусные нары. Изнутри
мне вдруг стало видно, что начинает светать - похожий на вьющийся
липкий туман едва различимый серо-сиреневый свет струился снаружи
сквозь многочисленные щели в стенах. Посередине сарайчика на полу
кольцом лежали кирпичи. Наклонившись, я разглядел, что это -
кострище.
- Альберт Филимонович, давайте разведем костер, - предложил я,
- а то у меня скоро все зубы в порошок сотрутся от мелкой дрожи...
- Нельзя, Миша, придется потерпеть. Совсем немного - уже почти
шесть.
- Но почему нельзя?
- Мы должны соблюдать конспирацию и тщательно маскироваться.
Рыбе не следует раньше времени знать, что мы здесь.
- Причем тут рыба, она же в воде? А мы - в сарае...
- Это - не сарай, это - прибежище...
- Что???
- Прибежище рыболовов и стрелков.
И тут мне стало по-настоящему жутко. Я неожиданно осознал, что
учитель свихнулся, и я, ни о чем не подозревая, стал первой - а
первой ли? - жертвой его странной мании... Я рванулся было к
двери, но получил подсечку с ударом между лопаток, от которого все
поплыло у меня перед глазами, и рухнул лицом прямо в мокрую
пахнувшую мочой золу.
- Почему она мокрая? - спросил я.
- Крыша прохудилась, нужно смотрителю сказать, - ответил
Альберт Филимонович, помогая мне подняться.
- Какому смотрителю? Они что, писяют в костер, чтобы огонь
погасить, когда уходят?
- У всякого прибежища всегда имеется смотритель... А писяет в
костер только тот, кто боится подойти к озеру и зачерпнуть воды.
- А кто боится подойти к озеру и зачерпнуть воды?
- Стрелок. Он всегда смотрит в небо, он не понимает, что рыба -
лучше...
- Лучше чего?
Альберт Филимонович не ответил, шурша чем-то у меня за
спиной. Я повернулся и увидел, что он распаковал свой военный
гермомешок и достает из него сухую одежду и обувь.
- А мне? - спросил я, когда он переоделся.
- Кто же мог знать, что ты будешь таким мокрым? - пробормотал
он.
- Жмот паскудный, - подумал я, впервые в жизни по-настоящему на
него обозлившись.
- А вот и нет, - сказал он, - просто все в этом мире имеет свой
сакральный смысл.
Я промолчал, но от прилива гнева мне стало неожиданно жарко.
Из головы вниз прошла горячая волна раздражения.
Он положил мокрые вещи на верхние нары и сказал:
- Еще двадцать восемь минут. Ляг, расслабься.
Неожиданно для самого себя я послушно улегся на нижние нары.
Сверху капала вода. Касаясь моего лба, она мгновенно с шипением
испарялась.
- Что за черт, - подумал я, - неужели у меня температура? Это
же надо было так быстро простудиться. Хотя вода в озере - такая
wepm`... Хорошо, хоть живой еще, а то с этим психом...
Немного полежав молча, я спросил:
- Но все-таки, Альберт Филимонович, почему бы нам не развести
костер? Маленький... Ну совсем крохотный...
- Нельзя, Миша. Рыба - она существо чуткое и к тому же
относится к водной стихии. Огонь может обидеть ее и отпугнуть. И
тогда нам нечего будет ловить. А стрелком из нас двоих могу быть
только я. Тебя ведь никто еще не научил стрелять из рыболовных
снастей.
- Ну и хрен с ней, с рыбой. Мне не холодно уже, просто домой
хочется.
- Поздно, Миша. Без рыбы нам обратной дороги нет.
- А с рыбой?
- А с рыбой - совсем другое дело. С рыбой - это уже не назад.
- А куда?
- Время... Вставай!
- А куда?!
- Как куда? Удочки забрасывать!
- Нет, я не о том, куда, если не назад?
- Потом... Сейчас - вот тебе удочка и - вперед...
Мы выбрались из сарайчика-прибежища. Снаружи было еще почти
совсем темно и, наверное, промозгло, но я не замечал холода. Гнев
мой прошел, оставив после себя ощущение приятного тепла в теле.
Одежда на мне совсем высохла и местами даже немного дымилась.
Альберт Филимонович достал из-за голенища большой широкий нож
со свирепыми зубьями на обухе и ушел в кусты. Минуты через две он
вернулся, неся подмышкой двух длинных - сантиметров по сорок, не
меньше - и очень толстых земляных червяков сизо-красного цвета.
- Разве они не спят? - спросил я. - Уже ведь почти зима.
Невиданные размеры червяков меня почему-то не удивили.
- Я взял их сонными, - ответил он. - Видишь, вялые какие. Но
жирные: за лето отъелись.
Мы размотали удочки. Обнаружив, что они - без крючков, я уже
почти не удивился. Чего еще можно было от него ожидать?.. Альберт
Филимонович показал мне, на каком расстоянии от грузила должен
быть поплавок и сказал:
- Червячка привязывай осторожно - петелькой за самый хвостик,
чтобы мягкие внутренности и скелет не повредить. Если сильно его
травмировать, рыба не клюнет.
- Скелет?!
- А что? У тебя же скелет есть. Почему у него не может быть?
- Но ведь он - червяк?
- Ну, червяк, и что? Разве это повод презирать его или считать,
что он чем-то хуже тебя? В конце концов, именно он является
посредником между тобой и твоей рыбой.
- Моей рыбой? - переспросил я, сразу же забыв о червяковом
скелете.
Альберт Филимонович ничего не ответил и забросил свою удочку.
- Без четверти семь, - сообщил он после непродолжительного
молчания. - Забрасывай удочку, рыба уже шевелится во сне...
- Бред, - подумал я. - Какая рыба в конце ноября? Она уже вся
давным-давно на ямах...
Мне снова стало холодно и неуютно, но, чтобы лишний раз не
действовать ему на нервы - кто знает, какие еще фантазии могут
bngmhjmsr| в его больном мозгу? - я все же аккуратно - за самый
хвостик - привязал своего червяка и забросил удочку.
- Теперь будем ждать, - сказал Альберт Филимонович.
- Чего ждать? - не сдержался я.
- Заветного мгновения, когда рыба проснется и поднимется из
неведомых глубин, чтобы клюнуть на нашу наживку.
- Каких в задницу глубин, здесь всего-то воды по горло...
- Это для тех, кто переходит вброд, - терпеливо объяснил он. -
Рыба - она вброд не ходит. Рыба имеет обыкновение плавать в
неизмеримой толще кристально прозрачных антрацитово-черных вод...
Если она, конечно, не летучая. Которая летучая - той время от
времени свойственно бывает воспарять...
- Так ведь вы говорите, что здесь - Оболонь! Откуда на Оболони
летучая рыба? Это же не тропики... Здесь летучие рыбы не живут.
- Живут, не живут... Ты-то откуда знаешь?
- Но ведь это же - Оболонь, - чуть не плача от ощущения
безнадежности, произнес я.
- Ну и что? Про Оболонь-то кто тебе сказал?
- Так вы же и сказали...
- Вот и я о том же... Странное все-таки существо - человек...
Ему как скажешь - так и будет. Главное - чтобы убедительно. Ну и,
по-возможности, с чувством... Ведь не просто так три четверти
человечества питаются лапшой. Похоже - привычка... И наука, между
прочим, утверждает, что лапша - это очень полезно. Усваивается,
дескать, хорошо...
Почему-то его высказывание показалось мне оскорбительным, и я
почти обиделся. Не за себя - за человечество. И даже немножечко -
за науку. Но потом сообразил, что обижаться на психически больного
- неблагородно и, кроме того, попросту глупо. А потом произошло
нечто, заставившее меня мигом позабыть и о лапше, и о науке, и
даже о судьбах человечества.
Я вдруг заметил на противоположном берегу озера какое-то
яркое пятно. Присмотревшись, я увидел стайку девушек в цветастых
спортивных костюмах и пестрых кроссовках от "Нью бэланс".
Окруженные теплым пузырем радужного света, девушки легко и весело
скользили трусцой по самой кромке узкого песчаного пляжа.
- Спортсменки! - радостно подумал я и рванулся к ним.
- Стоять!!! - раздался за моей спиной резкий окрик.
Я застыл как вкопанный - по щиколотки в неподвижной черной
воде. От моих ног по жирной зеркальной глади расходились круги.
Девушки бежали и делали вид, что наши расклады их не касаются. Я
медленно оглянулся.
Альберт Филимонович сидел на прежнем месте, не выпуская из
рук удочку, но теперь в зубах его был зажат выпачканный землей
широкий нож.
- На место, - сквозь стиснутые зубы зловеще процедил он. -
Возьми удочку и лови дальше...
- Нечего здесь ловить! - с истерической ноткой в голосе
воскликнул я. - А там - девушки... Спортсменки... Теплые...
Хорошие... И спонсоры у них, видать... Кроссовки
...Закладка в соц.сетях
