Жанр: Философия
Труды
... бы света. 19.II.1916
И вот начнется "течение Розанова" в литературе (знаю, что начнется).
И будут говорить: "Вы знаете: прочитав Р-ва, чувствуешь боль в груди..."
Господи: дай мне в то время вытащить ногу из "течения Розанова".
И остаться - одному. Господи, я не хочу признания множества. Я безумно
люблю это "множество": но когда оно есть "оно", когда остается "собою" и в
своем роде тоже "одно".
Пусть.
Но и пусть я - "я". О себе я хотел бы 5-7, и не более 100 во всей России
"истинно помнящих"
Вот одна мне написала: "Когда молюсь - всегда и о вас молюсь и ваших".
Вот.
И ничего - еще. 20.II.1916
...дело в том, что "драгоценные металлы" так редки, а грубые - попадаются
сплошь. Это и в металлургии, это и в истории. Почему железа так много,
почему золото так редко? Почему за алмазами надо ехать в Индию или Африку,
а полевой шпат - везде. Везде - песок, глина. Есть гора железная -
"Благодать"27. Можно ли представить золотую гору? Есть только в сказках.
Почему в сказках, а не в действительности? Не все ли равно Богу сотворить,
природе - создать? Кто "все мог", мог бы и "это". Но - нет. Почему - нет?
Явно не отвечает какому-то плану мироздания, какой-то мысли в нем.
Так и в истории. Читается ли Грановский? Все предпочитают Кареева,
Шлоссера28, а в смысле "философии истории" - Чернышевского. Никитенко был
довольно проницательный человек и выразил личное впечатление от Миртова
("Исторические письма"), что это - Ноздрев29. Ноздрев? Но он при Чичикове
был бит (или бил - черт их знает), а в эпоху Соловьева и Кавелина, Пыпина и
Дружинина был возведен в степень "преследуемого правительством гения".
Что же это такое?
Да, железа много, а золота мало. И только. Природа.
Что же я все печалюсь? Отчего у меня такое горе на душе, с университета.
"Раз Страхова не читают - мир глуп". И я не нахожу себе места.
Но ведь не читают и Жуковского. Карамзина вовсе никто не читает.
Грановский не читаем: Киреевский, кн. [В].Ф.Одоевский - многие ли их
купили? Их печатают благотворители, но напечатанных их все равно никто не
читает.
Почему я воображаю, что мир должен быть остроумен, талантлив? Мир должен
"плодиться и множиться", а это к остроумию не относится.
В гимназии я раздражался на неизмеримую глупость некоторых учеников и
тогда (в VI-VII кл.) говорил им: - "Да вам надо жениться, зачем вы
поступили в гимназию?". Великий инстинкт подсказывал мне истину. Из
человечества громадное большинство из 10000 9999 имеют задачею - "дать от
себя детей", и только 1 - дать сверх сего "кое-что".
Только "кое-что": видного чиновника, оратора. Поэт, я думаю, приходится
уже 1 на 100000; Пушкин - 1 на биллион "русского народонаселения".
Вообще золота очень мало, оно очень редко. История идет "краешком", "возле
болотца". Она, собственно, не "идет", а тащится. "Вон-вон ползет туман,
а-громадный". Этот "туман", это "вообще" и есть история.
Мы все ищем в ней игры, блеска, остроумия. Почему ищем? История должна
"быть" и даже не обязана, собственно, "идти". Нужно, чтобы все
"продолжалось" и даже не продолжалось: а чтобы можно было всегда сказать о
человечестве: "а оно все-таки есть".
"Есть". И Бог сказал: "Плодитесь и множитесь", не прибавив ничего о
прогрессе. Я сам - не прогрессист: так почему же я так печалюсь, что все
просто "есть" и никуда не ползет. История изнутри себя кричит: "не хочу
двигаться", и вот почему читают Кареева и Когана. Господи: мне же в
утешение, а я так волнуюсь. Почему волнуюсь? 29.II1916
Он ведь соловушка - и будет петь свою песню из всякой клетки, в которую
его посадят.
Построит ли ему клетку Метерлинк и назовет его "Синей Птицей"30.
Новый Т.Ардов31 закатит глаза - запоет: "О, ты синяя птица, чудное
видение, которое создал нам брюссельский поэт. Кого не манили в юности
голубые небеса и далекая незакатная звездочка..."
Или построит им клетку Л.Толстой и назовет ее "Зеленой палочкой"32
И скажет Наживин33 :
"Зеленая палочка, волшебный сон детства! Помните ли вы свое детство? О, вы
не помните его. Мы тогда лежали у груди своей Матери-природы и не кусали е°.
Это мы, теперь взрослые, кусаем ее. Но опомнитесь. Будем братья. Будем
взирать на носы друг друга, закопаем ружья и всякий милитаризм в землю. И
будем, коллективно собираясь, вспоминать зеленую палочку".
Русскому поэту с чего бы начать, а уж продолжать он будет.
И это банкиры знают. И скупают. Говоря: "Они продолжать будут. А для
начала мы им покажем Синюю птицу и бросим Зеленую палочку". (ХL-летний
юбилей "Н.Вр.")34 9.III.1916
Я всю жизнь прожил с людьми мне глубоко ненужными. А интересовался -
издали. (за копией с письма Чехова)35 Прожил я на монастырских задворках.
Смотрел, как звонят в колокола. Не то, чтобы интересовался, а все-таки
звонят.
Ковырял в носу.
И смотрел вдаль.
Что вышло бы из дружбы с Чеховым? Он ясно (в письме) звал меня, подзывал.
На письмо, очень милое, я не ответил. Даже свинство. Почему?
Рок.
Я чувствовал, что он значителен. И не любил сближаться с значительными.
(читал в то время только "Дуэль" его, которая дала на меня отвратительное
впечатление; впечатление фанфарона ("фон-Корен" резонер пошлейший, до
"удавиться" [от него]) и умственного хвастуна. Потом эта баба, купающаяся
перед проезжавшими на лодке мужчинами, легла на спину: отвратительно, Его
дивных вещей, как "Бабы", "Душечка", я не читал и не подозревал).
Так я не виделся и с К.Леонтьевым36 (звал в Оптину), и с Толстым, к
которому поехать со Страховым было так естественно и просто, - виделся одни
сутки37.
За жар (необыкновенный) его речи я почти полюбил его. И мог бы влюбиться
(или возненавидеть).
Возненавидел бы, если 6 увидел хитрость, деланность, (возможно). Или -
необъятное самолюбие (возможно).
Ведь лучший мой друг (друг - покровитель) Страхов был внутренне
неинтересен. Он был прекрасен; но это - другое, чем величие.
Величия я за всю жизнь ни разу не видал. Странно.
Шперк был мальчишка (мальчишка - гений). Рцы38 - весь кривой. Тигранов -
любящий муж своей прелестной жены (белокурая армянка. Редкость и диво).
Странно. Странно. Странно. И м.б. страшно.
Почему? Смиримся на том, что это рок.
Задворочки. Закоулочки. Моя - пассия.
Любил ли я это? Так себе. Но вот вывод: не видя большого интереса вокруг
себя, не видя "башен" - я всю жизнь просмотрел на себя самого. Вышла
дьявольски субъективная биография, с интересом только к своему "носу". Это
ничтожно. Да. Но в "носе" тоже открываются миры. "Я знаю только нос, но в
моем носу целая география". 9.III. 1916
Противная. Противная, противная моя жизнь. Добровольский (секретарь
редакции) недаром называл меня "дьячком". И еще называл "обсосом" (косточку
ягоды обсосали и выплюнули). Очень похоже.
Что-то дьячковское есть во мне. Но поповское - о, нет! Я мотаюсь "около
службы Божией". Подаю кадило и ковыряю в носу. Вот моя профессия. Шляюсь к
вечеру по задворкам. "Куда ноги занесут". С безразличием. Потом - усну.
Я в сущности вечно в мечте. Я прожил такую дикую жизнь, что мне было "все
равно как жить". Мне бы "свернуться калачиком, притвориться спящим и
помечтать".
Ко всему прочему, безусловно ко всему прочему, я был равнодушен.
И вот тут развертывается мой "нос", "Нос - Мир ". Царства, история. Тоска,
величие. О, много величия: как я любил с гимназичества звезды. Я уходил в
звезды. Странствовал между звездами. Часто я не верил, что есть земля. О
людях - "совершенно невероятно" (что есть, живут). И женщина, и груди и
живот. Я приближался, дышал ею. О, как дышал. И вот нет ее. Нет ее и есть
она. Эта женщина уже мир. Я никогда не представлял девушку, а уже
"женатую", т.е. замужнюю. Совокупляющуюся, где-то, с кем-то (не со мной).
И я особенно целовал ее живот.
Лица ее никогда не видел (не интересовало).
А груди, живот и бедра до колен.
Вот это - "Мир": я так называл. Я чувствовал, что это мир, Вселенная,
огромная, вне которого вообще ничего нет.
И она с кем-то совокупляется. С кем - я совершенно не интересовался,
мужчины никакого никогда не представлял. Т.е. или - желающая совокупиться
(чаще всего) или сейчас после совокупления, и не позже как на завтра.
От этого мир мне представлялся в высшей степени динамическим. Вечно "в
желании", как эта таинственная женщина - "Caelestis femina" (Небесная
женщина (лат.)). И покоя я не знал. Ни в себе, ни в мире.
Я был в сущности вечно волнующийся человек, и ленив был ради того, чтобы
мне ничто не мешало.
Чему "не мешало"?
Моим особым волнениям и закону этих волнений.
Текут миры, звезды, царства! О, пусть не мешают реальные царства моему
этому особенному царству (не любовь политики). Это - прекрасное царство,
благое царство, где все благословенно и тихо, и умиротворено.
Вот моя "суббота". Но она была у меня, ей-ей, семь дней. 9.III.1916
И я любил эту женщину и, следовательно, любил весь мир. Я весь мир любил,
всегда. И горе его, и радость его, и жизнь его. Я ничего не отрицал в мире;
Я - наименее отрицающий из всех рожденных человек.
Только распрю, злобу и боль я отрицал.
Женщина эта не видела меня, не знала, что я есмь. И касаться ее я не смел
(конечно). Я только близко подносил лицо к ее животу, и вот от живота ее
дышала теплота мне в лицо. Вот и все. В сущности все мое отношение к
Caelesta femina. Только оно было нежно пахучее. Но это уже и окончательно
все: теплый аромат живого тела - вот моя стихия, мой "нос" и, в сущности,
вся моя философия.
И звезды пахнут. Господи, и звезды пахнут.
И сады.
Но оттого все пахнет, что пахнет эта прекрасная женщина. И сущности,
пахнет ее запахом.
Тогда мне весь мир усвоился как "человеческий пот". Нет, лучше (или хуже7)
- как пот или вчерашнего или завтрашнего ее совокупления. В сущности, ведь
дело-то было в нем. Мне оттого именно живот и бедра и груди ее нравились,
что все это уже начало совокупления. Но его я не видел (страшно,
запрещено). Однако только в отношении его все и нравилось и существовало.
И вот "невидимое совокупление", ради которого существует все "видимое".
Странно. Но - и истинно. Вся природа, конечно, и есть "совокупление вещей",
"совокупность вещей". Так что "возлюбив пот" совокупления ее ipso (тем
самым (лат.)) я возлюбил весь мир.
И полюбил его не отвлеченно, но страстно.
Господи, Язычник ли я?
Господи, христианин ли я?
Но я не хочу вражды, - о, не хочу, - ни к христианству, ни к язычеству.
10.III.1916
При этом противоречия не нужно примирять: а оставлять именно
противоречиями, во всем их пламени и кусательности. Если Гегель заметил,
что история все сглаживает, что уже не "язычество" и "христианство", а
Renaissance, и не "революция" и "абсолютизм", а "конституционный строй", то
он не увидел того, что это, собственно, усталая история, усталость в
истории, а не "высший примиряющий принцип", отнюдь - не "истина". Какая же
истина в беззубом льве, который, правда, не кусается, но и не доит. Нет:
истина, конечно, в льве и корове, ягненке и волке, и - до конца от самого
начала: в "альфе" вещей - Бог и Сатана. Но в омеге вещей - Христос и
Антихрист.
И признаем Одного, чтобы не пойти за другим. Но не будем Сатану и
Антихриста прикрывать любвеобильными ладошками.
Противоречия, пламень и горение. И не надо гасить. Погасишь - мир
погаснет. Поэтому, мудрый: никогда не своди к единству и "умозаключению"
своих сочинений, оставляй их в хаосе, в брожении, в безобразии. Пусть. Все
- пусть. Пусть "да" лезет на "нет" и "нет" вывертывается из-под него и
борет "подножку". Пусть борются, страдают и кипят. Как ведь и бедная душа
твоя, мудрый человек, кипела и страдала. Душа твоя не меньше мира. И если
ты терпел, пусть и мир потерпит.
Нечего ему морду мазать сметаной (вотяки). 11. III.1916
Некрасив да нежен, - так "два угодья в нем".
От некрасивости все подходят ко мне без страха: и вдруг находят нежность -
чего так страшно недостает в мире сем жутком и склочном.
Я всех люблю. Действительно всех люблю. Без притворства. С Николаи, долгое
время с Афанасьевым39 и еще не менее 10-ти сотрудников в нашей газете я был
на "ты", не зная даже их по имени и отчеству. И действительно, их уважал и
любил: "А как зовут - мне все равно". Хорошая морда.
Этих "хороших морд" на свете я всегда любил. Что-то милое во взгляде.
Милое лицо. Смешное лицо. Голос. Такого всегда полюбишь.
Стукачева мне написала: "голос Ваш (из Москвы спрашивала) нежный, приятный;
обаятельный". Мы не видались еще, а лишь года 2 переписывались.
Отвратительно, что я не умею читать лекций. Я бы "взял свое". Образовал бы
"свою партию".
Я знаю этот интимный свой голос, которому невольно покоряются; точнее -
быстро ко мне привязываются и совершенно доверяют.
Что общего между Шараповым40 и Мережковским: а оба любили. Между
Столпнером41 и Страховым: любили же.
И я немножко их "проводил". Мережковского я не любил, ничего не понимая в
его идеях, и не интересуясь лицом. Столпнера - как не русского.
Они мне все говорили. Я им ничего не говорил. Не интересовался говорить.
Но и не говорил (никогда): "Люблю". Просто, чай пил с ними.
И я со всем светом пил чай. Оставаясь в стороне от света.
В себе я: угрюмый, печальный. Не знающий, что делать. "Близко к отчаянному
положение". На людях, при лампе - "чай пью"".
Обман ли это? Не очень. Решительно, я не лгал им и при них. Никогда.
Всегда "полная реальность". А не говорил всего.
Таким образом, в моей "полной реальности" ничего не было не так, ничего не
лежало фальшиво. Но ведь во всех вещах есть освещенные части и неосвещенные
"освещенное было истинно так", а об неосвещенной я не рассказывал.
"По ту сторону занавески" перешла только мамочка. О, она и сама не знала,
что "перешла"; и никто не знал, дети, никто. Это моя таинственная боль,
слившаяся с ее болью воединое. И притом, она была потаенная.
Прочие люди проходили мимо меня. Эта пошла на меня. И мы соединились,
слились. Но она и сама не знает этого.
За всю жизнь я, в сущности, ее одну любил. Как? - не могу объяснить. "Я
ничего не понимаю". Только боль, боль, боль...
Болезни детей не только не производят такого же впечатления, но и ничего
подобного. Поэзия других людей не только не производит такого же
впечатления, но и ничего приблизительного. "Что? Как? Почему?" - не
понимаю. 11.III.1916
Метафизика живет не потому, что людям "хочется", а потому что самая душа
метафизична.
Метафизика - жажда.
И поистине она не иссохнет.
Это - голод души. Если бы человек все "до кончика" узнал, он подошел бы к
стене (ведения) и сказал: "Там что-то есть" (за стеной).
Если бы перед ним все осветили, он сел бы и сказал: "Я буду ждать".
Человек беспределен. Самая суть его - беспредельность. И выражением этого
и служит метафизика.
"Все ясно". Тогда он скажет: "Ну, так я хочу неясного".
Напротив, все темно. Тогда он орет: "Я жажду света".
У человека есть жажда "другого". Бессознательно. И из нее родилась
метафизика.
"Хочу заглянуть за край".
"Хочу дойти до конца".
"Умру. Но я хочу знать, что будет после смерти".
"Нельзя знать? Тогда я постараюсь увидеть во сне, сочинить, отгадать,
сказать об этом стихотворение".
Да. Вот стихи еще. Они тоже метафизичны. Стихи и дар сложить их - оттуда
же, откуда метафизика.
Человек говорит. Казалось бы, довольно. "Скажи все, что нужно".
Вдруг он запел. Это - метафизика, метафизичность. 20.III.1916
Что вы ищете все вчерашнего дня. Вчерашний день прошел, и вы его не
найдете никогда.
"Он умер! Он умер!" - восклицали в Египте и в Финикии. "Возлюбленный -
умер!!"
И плакали. И тоже посыпали пеплом голову и раздирали одежды на себе.
"Да, - я скажу, - он умер, ваш Возлюбленный".
Будет ли он называться "вчерашний день" или - Озирис, или Христос.
И - католичество. И - Москва. ~ Ах, и я жалею Возлюбленного. О, и для меня
он - Возлюбленный. Не менее, чем для вас.
Но я знаю, что Он воистину умер. ~ И обратим взоры в другую сторону. И
будем ждать "Завтра" 20.III.1916
Есть люди, которые всю жизнь учатся, "лекции" и все, - и у них самое
элементарное отношение к книге. Элементарное отношение к самомалейшему
рассуждению, к стихотворению, к книге - которую и начали читать.
А 12 лет школы за спиною. И есть "ученье работы", и уже почти начинают
сами читать лекции.
Какое-то врожденное непредрасположение к книге, неприуготовленность к
книге.
Отсюда я заключаю, что "книга родилась в мир" совсем особо, что это -
"новое чего-то рождение в мире" и далеко не все "способны к книге". Что
есть люди, "врожденно к ней неспособные", - и такие сколько бы ни учились,
ни читали, ни старались, к ним "книга" так же не идет, как к корове "горб
верблюда".
Я присутствовал раз при разговоре о стихотворениях одной не кончившей курс
гимназии, и еще одной лет 20-ти, с молодым ученым, который не только "любит
стихи", но и сам пишет стихи, при этом недурные, формально недурные, - "с
рифмами" и "остроумные".
И то, что недоучившейся гимназистке было с полуслова понятно, - именно
понятны "тени" и "полуоттенки" слов, выражений, синонимов, омонимов,
"украшений" - ученому осталось целый вечер непонятным. И он высокомерно
спорил. Гимназистка же "взяла глаза в руки от удивления", - почти не веря и
видя, что он ничего не понимает.
В спорах, в критике, в журналах - это сплошь и рядом. Редакторам журналов
и издателям книг на ум не может прийти, что "ученый молодой человек" или
"начинающий критик", приносящий им рукопись или "к изданию - книгу", на
самом деле не имел никакого отношения к книге, родился до Элазевиров, до
Альдов и Гуттенберга, и есть собственно современник Франциска Ассизского, -
хотя занимается "естествознанием" и "по убеждениям - позитивист". И вот он
написал свою новую статью "по грамматике Грота" и с методами Бэкона и
Милля: не догадываясь, что он родился вообще до книгопечатания.
То, что я говорю - очень важно, очень практично. Не было бы и не возникло
бы половины споров, если бы люди были все одинаково "после книгопечатания".
Но тайна великая "литературы и науки" заключается в том, что %% 75-80
"пишущей и ученой братии" родились до Гуттенберга и в "породу книжности", в
"геологическую породу книжности" - никак не вошли и самого ее "обоняния" не
имеют; что они суть еще троглодиты, питающиеся "мясом и костями убитых ими
животных", - хотя уже писатели, критики, иногда - философы (тогда - всегда
позитивисты), читают лекции и составляют книги.
Я ненавижу книгу. Но я книжен. И передаю это мое таинственное наблюдение.
21.III.1916
"Было, было, было".
- Ну, что же. Было и прошло.
"Плачь, бренный человек"
- Поплакать и мне хочется. Но утешилось: "будет".
"Но ведь 6удет уже не то и не такое?"
- Да. Новенькое всегда жмет и шершаво около шеи. Но обносится.
"Господи! - неужели и ты за новое?"
- По правде-то сказать, я "новое" ненавижу. Но - fatum. 21.III.1916
Музыка тишины?
Лучшее на свете. Слушайте, слушайте лес!
Слушайте, слушайте поле...
Слушайте землю.
Слушайте Небо.
Больше всего: слушайте свою душу. (сижу в банке у Нелькена) 21.III.1916
Если бы не писал, то сошел с ума.
Какое же сомнение?
И писательство - для меня по крайней мере - есть разрешение безумия в
вереницы слов. Слова, слова, слова. Как устал. Где же конец мой. 21.III.1916
Идеалы социалистического строительства разбиваются не о критику
подпольного человека ("Записки из подполья" Дост.), а о следующее:
Все органическое - асимметрично.
Между тем все постройки непременно будут симметричны.
"Планировать нельзя иначе, чем по линейке". А из живого - ничего по
линейке.
Как-то лет 20 назад я читал о поляризации света: и прочел, что кристаллы
сахара (?), взятые из сахарного тростника - "отклоняют поляризационный свет
вправо (положим), тогда как кристаллы, добытые фабричным путем - отклоняют
влево".
Забыл. Давно очень. Но это что-то элементарно и учебно, так что можно
справиться. Помню хорошо только, что дело идет о поляризации света, и надо
искать в этом отделе.
Я б. поражен.,'"Лучи света" точно чувствуют органичность и отклоняют
вправо или влево, смотря по тому, лежит ли перед ними одна и та же масса -
взятая из растения или приготовленная на фабрике.
И как-то, - помню в изложении, - это сливалось с асимметричностью. Что-то
вроде: "природа любит асимметричное".
Каково же было мое изумление. когда лет через 10 после этого чтения, начав
знакомиться с Египтом и читая Бругша 42-43, я наткнулся у него на
замечание: "египтяне вообще избегали в постройках симметричного", их
"художественный вкус избирал - acuммемричное".
Обратим внимание, что в фигуре человека ничто из "левого" и "правого",
"верхнего" и "нижнего", "переднего" и "заднего" - не симметрично, не бывает
- тожеством.
И вот: социалист - строит. Естественно - симметрично, в "гармонии". Но
мировые силы, космогонические силы всегда и непременно это перекосят,
растянут и испортят. 21.III.1916
- Если перед 12 дюйм. пушкой поставить Суворова и выстрелить...
- Какое же сомнение: Суворов не упадет. (к "истории вооруженных сил в
России") Все победы Суворова не принесли столько пользы России, сколько ей
принесли вреда ссылки "на пример Суворова".
Мы перестали вооружаться, учиться, - но самое главное: вооружаться - все
твердя и тараторя, что "пуля дура, штык молодец" и веря в "быстроту,
глазомер и натиск".
В пору огнестрельного оружия мы ("штык - молодец") в сущности вернулись к
эпохе холодного оружия: колоть и рубить.
Мы потеряли военное искусство.
И вот: едва могли победить Турцию, побеждены Японией и очутились без
снарядов перед Германией.
Что около этого в сущности "падения Державы" такие мелочи, как земская
реформа, судебная реформа и хвастливая Госуд. Дума.
Я думаю - цари это знают. И думают: "Не то! не то!" - когда галочье стадо
лезет, кричит, взывает и умоляет: "Еще реформу - хотя ма - лю - сень -
кую..."
Цари наши видят дальше и лучше, чем общество. Но бессильны поправить дело,
слишком запущенное 21.III.1916
Кто же придет на мои похороны?
Одни проститутки (м.б., даже "свои" не придут).
Но ведь они даже не знают, что "есть Розанов"?
Да. Но я о них заботился.
Ну и пусть. Я был недобродетельный, и пусть добродетельные обойдут мои
похороны.
"Розанов не заслужил нашего участия". Ну и пусть "не заслужил". 22.III.1916
Зерно выпадает...
Самое зерно выпадает и уже выпало из литературы.
Правда, искренность, "нужно".
Нужно иметь немножко уха, чтобы слышать все это в глухих их строках,
каких-то мятых, без звука, без музыки. Вот как мятая солома лежит на поле,
пустая.
Пустая, пустая, пустая. Как ужасно.
О, как ужасно это опустение литературы. Бедные Карамзин и Дмитриев, и
Жуковский: с такой надеждой начинавшие.
Теперь жива только библиография. "О прошлом" Верещагин ("Библиофил") - вот
он жив и исполнен еще мечты.
"В каком переплете издавали в XVIII в. Кожа. Maroquin (Сафьян (фр.)). А,
это - дело.
И вот я люблю, когда копаются эти книжные червячки. В них я нахожу еще
какую-то микроскопическую жизнь.
"Как был издан И.И.Дмитриев". Его "И мои безделки"44. Это - я люблю.
Неважно, что он написал в своих "безделках". Но как они были изданы.
Фу, смерть.
"Удовольствуйся этим".
Я умираю.
"Друг мой, не ты умираешь, а мир умирает". (после кофе, утром) 25.III.1916
Нет команды (суть России) Команда какая-то рыхлая, дряхлая.
Во времена Николая она была неумная, но твердая. Однако "неумная" -
отразилось слабостью. Кто не умен, в конце концов делается слаб.
С 1855-56 - кризис. Анархия и Гоголь. Вместо осторожности - безумие. В
холодной и голодной России "мы зато будем строить фаланстеры". "Община и
ypa" - "утрем нос миру".
Турецкая война 77-го года впервые показала уже воочию для Европы слабость
России. Дотоле разбивавшая Турцию, как "драла за уши мальчишку", Россия
едва может справиться с Турцией. Турки при трех Плевнах наносят русским
поражения, какие во время всей войны русские не могли ни разу и нигде
нанести туркам. По существу дела Россия оказалась, конечно, громаднее
Турции, но турки - более "мастерами битв", чем русские. Турецкая война была
страшным обнаружением государственного ничтожества России.
Именно, "ничтожества" - меньше термина нельзя взять.
Государи начали бояться всякого столкновения с Европой, они чувствовали,
что при всяком крупном столкновении Россия проиграет.
Боялись даже Австрии. Германии трепетали.
Японская война "облупила яичко" Оно оказалось протухлым. "Но зато мы будем
помогать европейскому социализму". 28.III.1916
Вспотел - и афоризм ~ Я вовсе не всякую мысль, которая мелькнула,
записываю. Вышла бы каша, "плеть" и в целом бестолковица. Таково и есть
большинство собраний афоризмов, "подобранных авторами", с которыми "Уед." и
"Оп.л." не имеют ничего общего по происхождению. Уже потому, что и в "Уед."
и в "Оп.л." есть "мелочи, недостойные печати" и которых ни один автор не
занес бы в книгу. Спрятал, бросил.
Нет. Особым почти кожным ощущением я чувствую, что "вышел пот из меня", и
я устал, - сияю и устал, - что "родилось", "родил", что "вышло семя из
меня" и я буду спать после этого до нового накопления семени.
Это только одно, одно-единственное и записано в "Уед." и "Оп.л." Но зато
из этого уже ничего не выпущено. ни хорошее, ни преступное, ни глупое. Ни
важное, ни мелочное.
Так. обр., тут нет ничего "на тему", а есть сумма выпотов души. "Жизнь
души как она была". "Пока не умрет" (надеюсь).
Пот мой - семя мое. А семя - глагол к будущему и в вечность. И по существу
"пота" ничто не исчезнет из этих особенных книг.
Прежде я писал "на тему", из нужды и "так себе". В написанном не было
абсолютной необходимости. Именно необходимости не было, и это самое
главное. Напротив, раз "потелось" - это не от меня зависело, и "Уед." и
"Оп.л." в тексте своем абсолютно от меня независимы можно сказать и
"никогда не думал своего "Уед." и "своих Оп.л." а это поймалось независимо
от меня, как бы "боком прошло возле меня", а я только взглянул, заметил и
записал.
Что же такое эти "выпоты" мои, в которых я сам так неволен? Так "сходит
семя" и "выплевывается слюна" Ну, Бог со слюной это вода. Но семя - жизнь.
И я передал часть жи
...Закладка в соц.сетях
