Жанр: Философия
Метафизика труб
... задобрить. Ничего не
выйдет. Он показывает зубы. Лицо произносит слова своим ртом. Бог боксирует
слова на лету. Его сжатые кулаки колотят звуки.
Бог знает, что потом лицо попытается протянуть к нему руку. Он привык.
Взрослые всегда приближают свои пальцы к его лицу. Он решает укусить
незнакомку за указательный палец. Он готовится.
В самом деле, в его поле зрения появляется рука, но - что это! - в
пальцах белая плитка. Бог никогда не видел этого и забыл о крике.
- Это белый шоколад из Бельгии, - говорит бабушка ребенку, с которым
знакомится.
Из этих слов Бог понимает только "белый": он знает, он видел это на
молоке и стенах. Другие вокабулы для него темны: "шоколад" и особенно
"Бельгия". Между тем, плитка около его рта.
- Это нужно есть, - говорит голос.
Есть: Богу это знакомо. Это вещь, которую он часто делает. Есть это
бутылочка, пюре с кусочками мяса, раздавленный банан с тертым яблоком и
апельсиновый сок.
Есть - это пахнет. Белая плитка имеет запах Богу неизвестный. Это
пахнет лучше, чем мыло и помада. Богу одновременно и страшно и хочется
попробовать. Он морщится от отвращения и пускает слюну от удовольствия.
Он смело подпрыгивает и хватает новинку зубами, жует ее, но это не
требуется, она тает во рту, обволакивает дворец, рот полон им, - и
происходит чудо.
Сладострастие ударяет ему в голову, раздирает его мозг и раздается
голос, который никогда раньше не был слышен:
- Это я! Это я живу! Это я говорю! Я не "он", я - это я! Ты больше не
должна говорить "он", говоря о себе, ты должна будешь говорить "я". И я твой
лучший друг: это я дарю тебе удовольствие.
Тогда-то я и родилась, в возрасте двух с половиной лет, в феврале 1970
года, в горах Канcай, деревне Шукугава, на глазах моей бабушки по отцу,
благодаря белому шоколаду.
Голос, который с тех пор не умолкал во мне, продолжал говорить у меня в
голове:
- Это вкусно, это сладко, это маслянисто, я хочу этого еще!
Я снова откусила от плитки рыча.
- Удовольствие - это чудо, научившее меня, что я - это я. Я - источник
удовольствия. Удовольствие - это я: каждый раз, когда будет удовольствие,
значит буду и я. Нет удовольствия без меня, нет меня без удовольствия.
Плитка исчезала во мне глоток за глотком. Голос вопил во мне все
громче:
- Да здравствую я! Я великолепна, как сладострастие, которое я ощущаю и
которое я изобрела. Без меня этот шоколад - ничто. Но стоит его положить мне
в рот, и он становится удовольствием. Он нуждается во мне.
Эта мысль переводилась звонкими отрыжками, все более и более
воодушевленными. Я открывала огромные глаза, я качала ногами от
удовольствия. Я чувствовала, что вещи запечатлевались в мягкой части моего
мозга, которая хранила отпечатки всего.
Кусок за куском, шоколад вошел в меня. Я заметила, что на конце
почившего лакомства была рука, и что в конце этой руки было тело, над
которым возвышалось доброжелательное лицо. Голос во мне сказал:
- Я не знаю, кто ты, но поскольку ты принесла мне поесть, ты - кто-то
хороший.
Две руки подняли мое тело из кровати, и я оказалась в чужих руках.
Мои ошеломленные родители увидели бабушку, несущую довольного и
послушного ребенка.
- Представляю вам мою лучшую подругу, - с триумфом произнесла она.
Я милостиво позволила передавать себя с рук на руки. Мои отец и мать не
могли дать себе отчета в этом превращении: они были счастливы и обижены. Они
расспрашивали бабушку.
Та удержалась от разоблачения природы секретного оружия, к которому она
прибегла. Она предпочла позволить витать над этим тайне. Ее заподозрили в
колдовских чарах. Никто не мог предвидеть, что зверь запомнит изгнание злого
духа.
Пчелы знают, что только мед дает личинкам вкус к жизни. Они бы не дали
миру столько рьяных медоваров, если бы кормили их пюре с кусочками мяса. Моя
мать имела свои теории насчет сахара, который считала причиной всех бед
человечества. И однако именно "белому яду" (как она его называла) она была
обязана своим ребенком с приемлемым отныне поведением.
Я понимаю себя. В возрасте двух лет, я вышла из оцепенения, чтобы
открыть, что жизнь была долиной слез, где ели вареную морковь с ветчиной. У
меня было чувство, что меня надули. Для чего стоило рождаться, если не для
познания удовольствия? Взрослым доступна тысяча видов сладострастья, но
ребенку только сладости могут открыть двери наслаждения.
Бабушка наполнила мне рот сахаром: внезапно, дикий зверь узнал, что все
мучения были оправданы, что тело и мозг служили для ликования, а, стало
быть, нечего было упрекать ни вселенную, ни себя самое за собственное
существование. Удовольствие воспользовалось случаем, чтобы дать имя своему
инструменту: его назвали Я, - и это имя за мной сохранилось.
С давних времен существует секта идиотов, которые противопоставляют
чувственность и ум. Это порочный круг: они лишают себя сладострастия, чтобы
восхвалять свои интеллектуальные способности, что в результате их обедняет.
Они становятся все глупее, что укрепляет их в убежденности, что они
блистают, потому что не изобрели еще ничего более глупого, чем считать себя
умным.
Наслаждение внушает уважение и восхищение по отношению к тому, что
сделало его возможным, удовольствие будит мозг и делает его виртуозным и
глубоким. Магия этого так велика, что за неимением сладострастия, достаточно
лишь одной мысли о нем. С момента существования этого понятия, личность
спасена. Но триумфальная фригидность обрекает себя на чествование своего
собственного небытия.
В гостиных встречаешь людей, которые громко хвалятся вслух тем, что они
лишены того или иного удовольствия в течение 25 лет. Встречаются также
блистательные идиоты, которые прославляют себя за это, что никогда не
слушают музыку, никогда не открывают книгу, не ходят в кино. Есть и такие,
которые пытаются снискать восхищение своим полным целомудрием. Им очень
нужно потешить этим свое тщеславие: больше им нечем будет довольствоваться в
жизни.
Установив мою личность, белый шоколад подарил мне и память: начиная с
февраля 1970 года я помню все. Зачем вспоминать о том, что не связано с
удовольствием? Воспоминание - один из самых необходимых союзников
сладострастия.
Смелое утверждение - "я помню все" - не имеет шансов, чтобы ему
кто-нибудь поверил. Это не важно. Поскольку речь идет о фактах, которые не
проверишь, я не вижу смысла заслуживать доверия.
Конечно, я не помню забот моих родителей, их разговоров с друзьями и
т.д. Но я ничего не забыла из того, что этого заслуживало: зелень озера, где
я научилась плавать, запах сада, вкус сливовой наливки, попробованной
втайне, и другие интеллектуальные открытия.
До белого шоколада я не помню ничего: я должна довериться
свидетельствам моих близких, интерпретированным мною. В дальнейшем,
информация идет из первых рук, тех самых, которые пишут.
Я стала ребенком, о котором мечтают все родители: одновременно тихим и
шустрым, молчаливым и присутствующим, забавным и размышляющим, энтузиастом и
метафизиком, послушным и самостоятельным.
Впрочем, моя бабушка и ее сладости гостили в Японии только месяц: этого
было достаточно. Удовольствие побудило меня к действиям. Мои отец и мать
вздохнули с облегчением: после овоща, которого они имели в течение двух лет
и бешеного зверя за полгода, наконец, они имели что-то более-менее
нормальное. Меня начали называть по имени.
Прибегая к известному выражению, необходимо было наверстать потерянное
время (я не считала его потерянным): в два с половиной года человек должен
ходить и говорить. Я начала с ходьбы согласно обыкновению. Ничего необычного
в этом не было: встать на ноги, чуть не упасть вперед, удержаться одной
ногой, потом произвести танцевальный шаг другой ногой.
Ходить было очень полезно. Это позволяло двигаться вперед и видеть
пейзаж лучше, чем на четвереньках. А кто сказал "ходить", сказал и "бегать":
бег был баснословной находкой, которая делала возможным бегство. Можно было
завладеть запретной вещью и умчаться, унося ее в укромное место, никем
незамеченной. Способность бегать позволяло оставлять безнаказанными
предосудительные поступки. "Бегать" - было глаголом бандитов с большой
дороги и всех героев.
Проблема речи была в выборе: какой объект выбрать первым? Я могла бы
выбрать такое необходимое слово, как "засахаренный каштан" или "пипи", или
же такое красивое название, как "шина" или "скотч", но этим можно было
задеть чувствительность. Взрослые - натуры обидчивые: им необходимо все
классическое для осознания собственной значимости. А я не хотела, чтобы мне
делали замечания.
И я приняла блаженный и торжественный вид и, в первый раз, воспроизвела
звуки, которые были в моей голове:
- Мама!
Материнский экстаз.
А поскольку нельзя было никого обижать, я поспешила добавить:
- Папа!
Умиление отца. Родители накинулись на меня и покрыли поцелуями. Я
подумала, что они совсем не сложные. Они были бы менее восхищены и
обрадованы, если бы я начала говорить, произнося: "Для кого эти змеи, что
шипят на ваших головах?", или E=mc2 . Можно было подумать, что
они сомневались в собственной личности: они не были уверены в том, что они
"папа" и "мама"? Казалось, им было необходимо, чтобы я им это подтвердила.
Я поздравила себя с выбором: зачем идти по сложному пути, если можно
выбрать простой? Никакое другое слово не могло бы настолько удовлетворить
моих родителей. Теперь, когда я выполнила свой долг вежливости, я могла
посвятить себя искусству и философии: выбор третьего слова был более
привлекателен, поскольку мне приходилось учитывать только качественные
критерии. Эта свобода опьяняла настолько, что я была в затруднении: я
потратила уйму времени, чтобы произнести свое третье слово. Мои родители
были только польщены этим: "Ей необходимо было только назвать нас. Это было
важнее всего".
Они не знали, что про себя я говорила уже давно. Но правда в том, что
произнести слова вслух это совсем другое, это придает произнесенному слову
исключительную значимость. Чувствуешь, что слово взволновано, что оно
чувствует признательность за то, что ему платят долг, и что его чествуют.
Воспроизвести слово "банан", значит воздать бананам должное на века.
Еще одна тема для размышления. Я входила в фазу интеллектуальных
исканий, которые длились неделями. На фотографиях того времени у меня такой
серьезный вид, что это выглядит комично. Во мне всегда звучал внутренний
монолог: "Обувь? Нет, это не так важно, можно ходить и босиком. Бумага? Да,
но это также необходимо, как карандаш. Невозможно выбрать между бумагой и
карандашом. Шоколад? Нет, это мой секрет. Морской лев? Морской лев это
великолепно, он издает восхитительные крики, но на самом ли деле он лучше
юлы? Юла очень красива. Что лучше, живой морской лев или крутящаяся юла? В
сомнении воздерживаюсь. Губная гармошка? Она здорово звучит, но так ли она
необходима? Очки? Нет, это смешно и совершенно бесполезно. Ксилофон?.."
Однажды моя мать пришла в гостиную с животным с длинной шеей, чей
длинный тонкий хвост заканчивался в электрической розетке. Она нажала
кнопку, и зверь жалобно беспрерывно завыл. Его голова начала двигаться по
полу туда-сюда, таща позади себя материнскую руку. Иногда, тело двигалось
вперед на ножках-колесиках.
Я видела пылесос не впервые, но я еще не размышляла о его значимости. Я
приблизилась к нему на четвереньках, чтобы быть одного роста с ним я знала,
что всегда надо быть на одном уровне с тем, что осматриваешь. Я следовала за
его головой и клала щеку на ковер, чтобы наблюдать за тем, что происходит.
Это было чудо: аппарат заглатывал материальную реальность, которую встречал
и превращал ее в небытие.
Он заменял что-то ничем: это замещение не могло быть ничем иным, как
божественным произведением.
У меня было смутное воспоминание о том, что я была Богом не так давно.
Иногда в моей голове раздавался громкий голос, который погружал меня в
неизмеримую бездну и говорил: "Вспомни! Это я живу в тебе! Вспомни!" Не знаю
точно, что я об этом думала, но моя божественность казалась мне более
вероятной и более приятной.
Внезапно, я встретила брата: пылесос. Что могло быть более
божественным, чем это чистое и простое уничтожение? Напрасно я считала, что
Богу нечего доказывать, я хотела бы быть способной сотворить подобное чудо,
выполнить столь же метафизическую задачу.
"A ch'io o o ittore!" (я тоже художник) воскликнул Караваджо, открыв
картины Рафаэля. С подобным же энтузиазмом, я могла бы крикнуть: "Я тоже
пылесос!"
В последнюю секунду я вспомнила, что нужно было быть осторожной с моими
достижениями: предполагалось, что я владею двумя словами, и я не хотела
дискредитировать себя, выдавая целые фразы. Но у меня уже было третье слово.
Я решила больше не ждать, открыла рот и выкрикнула три слога: пылесос!
Мгновение спустя моя мать бросила трубу пылесоса и побежала звонить
отцу:
- Она сказала третье слово!
- Какое?
- Пылесос.
- Хорошо. Из нее получится прекрасная хозяйка.
Должно быть, он был немного разочарован.
Мое третье слово было большим достижением, отныне я могла позволить
себе, что-нибудь менее экзистенциальное в качестве четвертого. Учитывая, что
моя сестра на 2,5 года старше меня, была хорошей, я выбрала ее имя:
- Жюльетт! - выкрикнула я, глядя ей в глаза.
Речь имеет огромные возможности: едва я произнесла вслух это имя, как
мы страстно полюбили друг друга. Моя сестра обняла меня и прижала к себе.
Как любовный напиток Тристана и Изольды, слово связало нас навсегда.
Невозможно было, чтобы в качестве пятого слова я избрала имя моего
брата на 4 года старше меня: этот скверный тип провел полдня сидя около меня
и читая комикс про Тинтена. Он обожал меня мучить. Чтобы его наказать, я его
не называла. Таким образом, он как бы не существовал.
С нами жила Нишио-сан, моя японская гувернантка. Она была сама доброта
и нежила меня часами. Она не говорила ни на каком языке кроме своего
родного. Я понимала все, что она говорила. Таким образом, моим пятым словом
было "японец", поскольку я его назвала.
Я уже дала имена четверым каждый раз это делало их такими счастливыми,
что я больше не сомневалась в значимости слова: оно доказывало людям, что
это они. Из этого я заключила, что они не были в этом уверены. Они нуждались
во мне, чтобы это знать.
Значит, говорить означало давать жизнь? Я была в этом не уверена.
Вокруг меня люди говорили с утра до вечера и последствия этого вовсе не были
также волшебны. Для моих родителей говорить означало следующее:
- Я пригласила супругов Трюк на двадцать шестое.
- Кто такие Трюк?
- Да ладно, Даниель, ты кроме них ни с кем не знаком. Мы уже двадцать
раз с ними обедали.
- Не помню, кто такие Трюк?
- Увидишь.
Не думаю, что существование Трюк усилилось после таких речей. Скорее
наоборот.
Разговор моего брата и сестры сводился к следующему:
- Где моя коробка лего?
- Понятия не имею.
- Врушка! Это ты ее взяла!
- Неправда!
- Ты мне скажешь, где она!
И потом они дрались. Разговор был прелюдией битвы.
Когда милая Нишио-сан разговаривала со мной, чаще всего она
рассказывала мне со страшно сдержанным японским смехом, как ее сестру
раздавил поезд Кобе-Ниши-номия, когда она была маленькой. Каждый раз при
этом рассказе, слова моей гувернантки обязательно убивали маленькую девочку.
Значит, способность говорить могла также и убивать.
Поучительное наблюдение за речью других привело меня к следующему
выводу: говорить было столь же созидательно, сколь и разрушительно. Стоило
очень осторожно обращаться с этим изобретением.
С другой стороны, я заметила, что существовала также безобидная форма
речи. "Прекрасная погода, не правда ли?" или "Дорогая, вы прекрасно
выглядите!" - были фразами, не производившими никакого метафизического
эффекта. Можно было произносить их без малейшего опасения. Можно было даже
не говорить этого. Если это говорилось, то это делалось без сомнения для
того, чтобы предупредить людей, что их не собираются убивать. Это было как с
водяным пистолетом моего брата когда он стрелял в меня, объявляя: "Пах! Ты
убита!", я не умирала, я просто была облита. К такого рода речам прибегали,
чтобы показать, что их оружие заряжено холостыми.
Что и требовалось доказать, шестым словом была "смерть".
В доме царила ненормальная тишина. Мне захотелось разобраться в этом, и
я спустилась по большой лестнице. В гостиной плакал мой отец: зрелище, мною
раньше никогда не виданное. Моя мать держала его в своих руках, как большого
младенца.
Очень мягко она сказала мне:
- Твой папа потерял свою маму. Твоя бабушка умерла.
Я приняла ужасный вид.
- Конечно, - продолжила она, - ты не знаешь, что значит смерть. Тебе
только два с половиной года.
- Смерть! - безапелляционно произнесла я утвердительным тоном прежде,
чем повернуться и уйти.
Смерть! Как будто я этого не знала! Мои два с половиной года не
удаляли, а приближали меня к ней. Смерть! Кто лучше меня знал об этом? Я
едва рассталась со значением этого слова! Я знала его гораздо лучше, чем
другие дети, я простерла ее за рамки человеческих возможностей. Не я ли
прожила два года в коме, если только можно жить в коме. А что же иначе я
делала в своей колыбели так долго, если не заставляла умирать свою жизнь,
время, страх, небытие, оцепенение?
Смерть я изучила с близкого расстояния: смерть, это был потолок. Когда
знаешь потолок лучше, чем себя самое, это называется смертью. Потолок это
то, что мешает глазам смотреть вверх, а мыслям возвыситься. Кто говорит
потолок, говорит погреб: потолок - это крышка мозга. Когда наступает смерть,
гигантская крышка опускается на вашу черепную коробку. Со мной произошло
почти то же самое: я прожила это в другом смысле, в возрасте, когда моя
память могла запечатлеть это или, по крайней мере, сохранить об этом смутное
впечатление.
Когда метро выходит из-под земли, когда открываются черные занавески,
когда удушье закончилось, когда единственно необходимые глаза смотрят на нас
по-новому, приоткрывается крышка смерти, это наш черепной погреб становится
мозгом под открытым небом.
Тот, кто, так или иначе, приблизился к смерти и вернулся невредимым,
нашел свою Эвридику: он знает, что внутри у него есть нечто, что напоминает
ему о смерти и что не стоит смотреть ей в лицо. Потому что смерть, как
убежище, как комната с закрытыми шторами, как одиночество, она одновременно
ужасна и заманчива: чувствуешь, что там тебе было бы хорошо. Достаточно лишь
позволить себе войти, чтобы погрузиться в эту внутреннюю спячку. Эвридика
так соблазнительна, что забываешь, почему этому соблазну нужно
сопротивляться.
Нужно это единственно потому, что проход туда - это зачастую билет в
один конец. Иначе, это бы не было необходимо.
Я уселась на лестнице, думая о бабушке и белом шоколаде. Она
способствовала моему освобождению от смерти, и немного погодя наступил ее
черед. Словно была заключена сделка. Она оплатила мою жизнь своею. Знала ли
она об этом?
По крайней мере, я сохранила воспоминание о ней. Моя бабушка сняла гипс
с моей памяти. Просто прокрутить назад: она здесь, живая, держит плитку
шоколада как скипетр. Так я возвращаю ей то, что она дала мне.
Я не заплакала. Я снова поднялась в комнату, чтобы играть в самую
лучшую игру в мире: юлу. У меня была юла из пластмассы, стоившая всех
богатств в мире. Я раскручивала ее и часами неподвижно смотрела. Это
постоянное вращение казалось мне важным.
Я знала, что такое смерть. Мне не достаточно было понимать это. У меня
была масса вопросов. Проблема была в том, что официально я располагала всего
шестью словами, из которых не было ни одного глагола, ни одного союза, ни
одного наречия: с этим трудно было построить вопросительное предложение.
Конечно, на самом деле, в моей голове был необходимый лексикон - но как
внезапно перейти от шести к тысяче слов, не разоблачив свой обман?
К счастью, выход был: Нишио-сан. Она говорила только по-японски, что
ограничивало ее общение с моей матерью. Я могла тайком поговорить с ней,
спрятавшись за ее языком.
- Нишио-сан, почему мы умираем?
- Ты что, разговариваешь?
- Да, но не говори об этом никому. Это секрет.
- Твои родители обрадовались бы, если бы узнали, что ты разговариваешь.
- Это им будет сюрприз. Почему мы умираем?
- Потому что так угодно Богу.
- Ты действительно так думаешь?
- Я не знаю. Я видела, как умерло много людей: мою сестру раздавил
поезд, мои родители погибли во время бомбардировки в войну. Не знаю, хотел
ли Бог этого.
- Ну, так почему мы умираем?
- Ты имеешь в виду твою бабушку? Это нормально - умереть, когда
состарился.
- Почему?
- Когда много прожил, устаешь. Умереть для старого человека это как
лечь спать. Это хорошо.
- А умереть, когда еще не состарился?
- Про это я не знаю, почему так происходит. Ты понимаешь все, что я
рассказываю?
- Да.
- Значит, ты говоришь по-японски, раньше, чем научилась говорить
по-французски?
- Нет. Это то же самое.
Для меня не было языков, но был один большой язык, из которого можно
было выбирать японские или французские варианты, как захочется. Я еще не
слышала языка, которого бы не понимала.
- Если это одно и то же, как ты объяснишь то, что я не говорю
по-французски?
- Я не знаю. Расскажи мне про бомбардировки.
- Ты уверена, что хочешь это услышать?
- Да.
И она начала рассказ о кошмаре. В 1945 году ей было 7 лет. Однажды
утром, бомбы посыпались дождем. В Кобе их было слышно уже не первый раз,
издалека их не доставало. Но в то утро Нишио-сан почувствовала, что наступил
их черед, и она не ошиблась. Она осталась лежать на татами, надеясь, что
смерть застанет ее спящей. Внезапно, прямо рядом с ней раздался взрыв такой
силы, что малышке сначала показалось, что ее разорвало на тысячу кусков.
Сразу же вслед за этим, удивленная, что выжила, она захотела убедиться, что
все ее члены все еще прикреплены к телу, но что-то ей мешало: прошло
какое-то время, пока она поняла, что погребена.
Тогда она начала копать руками, надеясь, что двигается к верху, в этом
она была не уверена. В какой-то момент она коснулась в земле чьей-то руки,
она не знала, чья она была, она даже не знала, присоединялась ли эта рука к
телу - единственно в чем она была уверена, то это в том, что рука была
мертва, за неимением ее обладателя.
Она ошиблась направлением и перестала копать, чтобы послушать. "Я
должна двигаться в сторону шума: там жизнь". Она услышала крики и попыталась
копать в этом направлении, возобновила свой труд крота.
- Как ты дышала? - спросила я.
- Я не знаю. Как-то получалось. И вообще, есть животные, которые живут
под землей и дышат. Воздух поступал с трудом, но все-таки поступал. Будешь
слушать дальше?
Я с энтузиазмом требовала продолжения.
В конечном счете Нишио-сан выбралась не поверхность. "Здесь жизнь" -
говорил ей инстинкт. Он обманул ее: там была смерть. Среди разрушенных домов
валялись части человеческих тел. Девочка успела узнать голову своего отца
прежде, чем одна из бесчисленных бомб разорвалась и глубоко похоронила ее
под обломками.
Под крышей своего земляного савана она сначала спросила себя, не стоило
ли остаться там: "Здесь я в большей безопасности и здесь меньше ужасов, чем
там". Понемногу она начала задыхаться. Она стала копать на шум, ужасаясь при
мысли о том, что она увидит на этот раз. Но она напрасно волновалась: ничего
увидеть было нельзя, потому что едва она показалась на поверхности, как тут
же оказалась на 4 метра глубже.
- Я не знаю, сколько часов это длилось. Я копала, копала и каждый раз,
когда я оказывалась на поверхности, я снова была погребена новым взрывом. Я
уже не знала, зачем я лезла вверх, но я лезла, потому что это было сильнее
меня. Я уже знала, что мой отец был мертв, что у меня больше не было дома,
но я еще не знала о судьбе моей матери и моих братьев. Когда дождь из бомб
прекратился, я была поражена, что все еще жива. Расчищая землю от мусора, мы
наткнулись понемногу на трупы тех, кого не доставало, моей матери и братьев.
Я завидовала своей сестре, раздавленной поездом двумя годами раньше и тем
самым, избежавшей этого зрелища.
Поистине у Нишио-сан были прекрасные истории для рассказа: тела там
всегда оказывались разорванными на куски.
Поскольку я все более удерживала при себе свою няню, мои родители
решили нанять вторую японку, чтобы помочь ей. Они дали объявление в деревне
Шукугава.
У них не было трудностей с выбором: пришла всего одна женщина.
Кашима-сан сделалась второй нянькой. Она была противоположностью
первой. Нишио-сан была молодой, доброй и милой она была некрасива и
происходила из бедных слоев народа. Кашима-сан было лет пятидесяти и
обладала красотой столь же аристократической, как ее происхождение: ее
великолепное лицо глядело на нас с презрением. Она принадлежала к той старой
японской знати, которую американцы уничтожили в 1945 году. Она была
принцессой в течение 30 лет, и однажды оказалась без титула и без денег.
С тех пор она зарабатывала на жизнь т
...Закладка в соц.сетях
