Жанр: Философия
Труды
...о, что сознание может
реализовываться на разных субстратных носителях, чья нервная система не
обязательно организована по типу человеческой. И все глубокие философские
исследования всегда строились так, что не исходили из предположения о
какой-то конкретной природе субстрата сознания. - Но, может быть, все же
существуют некие глубинные антропологические предпосылки всех философских
исследований? - Об этом очень трудно судить. Надо соблюдать правило
физического мышления, которое не допускает введения аргументов, идущих от
догадок о внутреннем состоянии животного, растения, человека... Это
запрещено. Однако в философской абстракции ничто не запрещает того, что
сознание может реализовываться и на ином, непохожем на нас биологическом
субстрате. Но дело в том, что, если мы встречаемся с иносубстратным
сознанием, мы его вообще не можем отличить от самих себя в качестве
сознания. Это тоже сознание и то же самое сознание. И тогда как бы отпадает
вопрос об условиях понимания. Если мы понимаем другое сознание, оно
неотличимо от нас самих, если же не понимаем, то оно полностью непроницаемо,
"невидимо" для нас. Именно поэтому я сомневаюсь в том, что земляне
встречались с инопланетным разумом. И отсюда же следует возможность
уникальности человеческого сознания во Вселенной. Это тоже не исключено,
если принять во внимание к тому же ограниченность наших возможностей
суждения. Если мы поняли чужое сознание, то это мы сами... - Как, в этом
контексте, вы относитесь к сообщениям о контактах то ли со снежным
человеком, то ли с "зелеными человечками", то ли с "голубым гигантом" или
любыми другими инопланетянами? - Мне кажется, что все это сказки. Не в том
уничижительном смысле, когда говорят, что все это ненаучно, но в глубинном и
фундаментальном: это - проявление неотъемлемой от человека духовной
потребности в фольклоре, мифе, легенде.
И здесь нет никакого смысла становиться в позу научного снобизма. Можно
лишь занимать личностную позицию. Меня, например, такого рода вещи не
интересуют. У меня нет потребности в такого рода сказках. Возможно, моя
потребность - какая-то другая сказка, но не эта. - Кто б рассказал эту
сказку... - О да! Мне мое философствование кажется весьма серьезным, а в
действительности это может оказаться потребностью в некоем "звуке",
"фольклорной звонкости бытия". А для кого-то "фольклорная звонкость бытия"
есть мечта о встрече со снежным человеком или контакт с летающими тарелками
и т.д. - Другой взгляд на проблему НЛО исходит из того, что она - следствие
неких системных эффектов, связанных с интенсивным развитием цивилизации,
общества, техники. Согласно этой точке зрения, происходит активация каких-то
"голографических" структур, - быть может, новыми системами коммуникаций,
космическими полетами, ядерной энергетикой и т.д., - что порождает
"голографические фантомы", которые опознаются нами в результате
взаимодействия с ними, такие, как инопланетяне, снежный человек и т.п. То
есть эти эффекты связаны не с активизацией архаичных или фольклорных пластов
психики, - как утверждал, например, К.Юнг, объясняя НЛО актуализацией
архетипов коллективного бессознательного, - а с научно-техническим
прогрессом и эволюцией социальных структур. - Это интересная гипотеза. И чем
больше будет такого рода гипотез, обсуждаемых демократически, без
маниакального навязывания их другим или, наоборот, маниакального их
разоблачения, тем плодотворнее итоги. В рамках жизни как игры,
благожелательного отношения друг к другу, люди должны иметь возможность
исполняться и в игре, и в том числе с такими большими "космическими"
концепциями. И если что-то потом коррелируется, т.е. если потом мы и само
"сумасшедшее объяснение" можем непрерывным путем получить и достичь большей
понятности эмпирических фактов, известных независимо от этой гипотезы, то
концепция пока неплоха. Хотя со временем она может смениться, естественно, и
какой-то другой. - Чтобы как-то завершить эту линию, задам еще один вопрос.
О чем, по-вашему мнению, говорит феномен резервных возможностей человека и
сознания? - Прежде всего об отсутствии предела. Сказать "резервные
возможности" - это то же самое, что ввести понятие нулевой точки, о которой,
как метафоре сознания, я говорил вначале, точки, "ухватываемой" лишь
негативным образом, через отрицание того, чем она не является. Держание
между всеми возможными отрицаниями и есть некоторое ее постижение.
Фактически и сознание, и мышление, и свободу мы можем определить только
рекуррентно: сознание - есть возможность большего сознания. Об этом и
говорят, по-моему, резервные возможности человека. В формальном же смысле
эти резервы связаны с большим числом нейронов, нервных связей, не
задействованных в каждом конкретном акте сознания. А это, в свою очередь,
означает безразличие природы к тому, что ты выдумываешь, в том смысле, что
природа никак не ограничивает человека.
И поэтому сознание, мышление и свобода производят только самих себя и
есть возможность большего сознания, большего мышления и большей свободы.
Ничем другим они не ограничены. Конечно, для выражения этого
фундаментального положения можно использовать другие, более частные языки,
например говорить о резервных возможностях человека.
Все, что я сказал, это определенного рода стилистика грамотного
философского рассуждения о сознании, и ее надо удерживать в голове перед
лицом любых фантазий. Фантазии хороши, когда человек не становится их рабом.
- По-видимому, для этого требуется какая-то "гигиена" философского мышления,
школа мысли, чтобы не попадать в плен химерам? - Это предполагает, что
позади тебя есть устойчивая традиция дисциплинированной мысли. Философ своей
деятельностью передает фактически "огонь бытия". Не случайно Прометей
является одним из первичных символов философствования: удержания и передачи
"огня бытия". А разве можно держать огонь? Держать неудержимое - это символ
некоторых первичных условий сознательной жизни, когда в этой жизни
совершаются акты философствования. Удержать неудержимое можно попытаться в
том числе и через негативное определение: "Не это я имел в виду, не это и не
это". И вот, слушая друг друга в такого рода весьма напряженных
отрицательных утверждениях, люди могут впадать в какое-то состояние
взаимопонимания, которое они в карман, естественно, положить не могут,
поскольку в него приходится впадать и через секунду, и через пять лет. Его
невозможно "держать в кармане", про запас. Это и означает следовать традиции
философствования.
Традиция для философа в чем-то подобна театру. Театр - это тоже
своеобразное устройство для впадения в состояние сознания, которое
невозможно получить посредством чтения текста. Казалось бы, пьеса известна,
и ничего нового не происходит. Но в действительности театр вызывает своим
динамическим действием, движением звуков, ситуаций и т.д. то, чего иначе
достичь невозможно.
Так вот, чтобы испытать это, люди идут в театр, а я как философ обращаюсь
к традиции. - Как вы думаете, какие важнейшие проблемы сознания будут решать
наука и философия XXI века? Предвидятся ли какие-либо новые горизонты,
прорывы в этой области?
- Ну, я не вижу ни прорывов, ни принципиально новых ходов. Хорошо, если в
своей жизни все большее число людей будет способно выполнять акты
сознательной жизни - мыслить. - На протяжении беседы вы определяли сознание
как некий нулевой космический феномен, как чистую потенциальность, как точку
нулевой размерности, как возможность большего сознания, как то, во что
философ впадает, находясь в традиции. Скажите, так что же такое сознание? -
Не знаю, не знаю, не знаю... - Ваш ответ напомнил мне ситуацию на одной
конференции, посвященной роли духовных традиций в жизни человека.
Председательствующий Аллан Уотс - известный американский писатель и автор
многих книг по этой тематике - задал участникам первый вопрос: "Что должны
мы делать для достижения просветления?" - "Ничего", - ответил буддистский
мыслитель Тартанг Тулку. Удовлетворенный председатель объявил конференцию
закрытой. - Всякий, кто глубоко занимается сознанием, входит в сферу
парадоксальности, к которой невозможно привыкнуть.
Беседу вел В.В.Майков
ОБЯЗАТЕЛЬНОСТЬ ФОРМЫ8
Очевидно, искусство и науку можно сопоставлять в самых разных отношениях
и на самых разных уровнях, получая в зависимости от этого самые разные
заключения. Можно говорить и о взаимозаимствовании проблемных тем, сюжетов
или духовного опыта, о миграции терминов из одной области в другую и т.д. Но
любое сопоставление я хотел бы оговорить одной посылкой: в выражении "наука
и искусство в условиях научно-технической революции" нельзя термин "наука"
принимать за нечто всегда себе тождественное, известное и само собой
разумеющееся, потому что наука не есть одна структура, а состоит из многих и
в разное время возникших, неоднородных структур, которые наслоились одна на
другую и лишь вместе составляют науку. Скажем, искусство явно несопоставимо
с довольно разветвленной структурой в науке, которую можно было бы назвать
вычислительно-индустриальной и которая развилась в ней в условиях
научно-технического прогресса, производственных применений знания и
обобществления труда; наука обслуживается громадной массой людей, сложным
промышленным инструментарием и является на сегодняшний день целой
системотехникой интеллекта. Но дело выглядит иначе, если выделить другую
структуру, которая мне кажется постоянно действующим творческим ядром науки
и которую по времени ее возникновения в XVII веке (если не говорить об
античности) можно условно назвать "галилеевой". Я бы ее определил так: люди,
работающие в рамках этой структуры, в полном виде и в полном объеме
воспроизводят мыслительное действие познания предмета - со всеми его
посылками, допущениями, гносеологическими и онтологическими импликациями, со
всеми его последствиями, задающими то или иное место человека в познаваемом
им мире (неважно, выражается ли все это в специальных понятиях или остается
растворенным в видении предмета интуицией), а тем самым в структуре каждый
раз идет речь не только о новом знании, но и о формировании и
воспроизводстве измененного субъекта. При этом параллельно в другом своем
слое (вычислительно-дедуктивном) наука может прекрасно развиваться, а
мыслительное действие осуществляться ее агентами не в полном и развернутом
виде, без формативных отложений в самом субъекте и т.д.
Если так расчлененно понимать науку, то наука и искусство связаны друг с
другом и обнаруживают определенные гомологии на уровне своего отношения к
тому режиму, в каком вообще работает наше сознание и который сложился,
отрегулировался давно (так же, как тот устойчивый вид, в какой отлились наши
простейшие функции сна, питания, работы, отдыха, общения), став, так
сказать, соприродным специфическому облику феномена "человек" (как
некоторого выделенного образа во Вселенной) и воспроизводясь вместе с ним.
Поэтому вторая моя посылка будет состоять в том, что существует определенная
(идеально "проигрываемая" и наукой и искусством) сумма предданных
человеческих требований к миру - к тому, каким он может и должен быть, чтобы
о нем вообще что-либо можно было сказать или жить в нем, реализуя
вышеупомянутый образ. Скажем, наука в принципе не может построить знания о
таком мире, который по физическим законам исключал бы последовательную связь
сменяющихся восприятий в одном-едином чувствующем аппарате или предполагал
бы, что ноги должны быть в одном месте, у одного физического индивида, а
голова и руки - в другом месте, у другого физического индивида, - такой мир
мы вообще не могли бы воспринимать. Не случайно одной из первых моделей мира
- и в познании и в искусстве - была модель человеческого тела, в которой
космическими аналогиями и гомологиями мир как целое и разные его части
проецировались на целое и части человеческого тела (то есть в целях
понимания существенно использовалось описание мира таким, чтобы в нем было
место человеку с его заданной телесно-духовной формой). Но человек
вырабатывает способы и "места" экспериментирования с этой формой, и речь
идет о возможном человеке, в зависимости от которого воспроизводится и
реальный человек - как человек, а не как природное, биологическое существо.
То, что мы есть, есть отложения в нас результатов поиска того, чем мы можем
быть.
В рамках этих посылок я и выскажу то, что хотел сказать о предмете
обсуждения. Искусство мне кажется уже в архаических основаниях сознания
данным "местом", органом такого поиска, воображаемым пространством очень
сильно организованных предметных структур, несущих в себе одновременно
большую избыточность и неопределенность (или переопределенность),
пространством, в котором или через которое происходит реконструкция и
воспроизводство человеческого феномена на непрерывно сменяющемся
психобиологическом материале природных существ. Пока я слушал дискуссию, у
меня перед сознанием навязчиво всплывало одно воспоминание детства: дело
происходит в грузинской горной деревне, где родился отец и где я часто
бывал, там на похоронах плачут профессиональные плакальщицы, как ударами
кнута взбивая чувствительность и приводя человека в психически ненормальное
состояние, близкое к экстатическому. Они профессионалы и, естественно, не
испытывают тех же эмоций, что и близкие умершего, но тем успешнее выполняют
форму ритуального плача или пения. Юношей я не мог понять: зачем это? Ведь
они притворяются! А позже, как мне показалось, понял: психические состояния
как таковые ("искренние чувства", "горе" и т.п.) не могут сохраняться в
одной и той же интенсивности, рассеиваются, сменяются в дурной
бесконечности, пропадают бесследно и не могут сами по себе, своим
сиюминутным дискретным, конкретным содержанием служить основанием для
явлений памяти, продуктивного переживания, человеческой связи, общения.
Почему, собственно, и как можно помнить умершего, переживать человеческоечувство?
Всплакнул, а потом рассеялось, забыл! Дело в том, что естественно
забыть, а помнить - искусственно. Искусственно в смысле культуры и самих
основ нашей сознательной жизни, в данном случае - в смысле необходимости
возникновения и существования сильных форм или структур художественного
сознания, эффекты собственной "работы" которых откладываются конституцией
чего-то в природном материале, который лишь потенциально является
человеческим. Своей организацией они вводят психического природного индивида
в человеческое, в преемственность и постоянство памяти, в привязанности и
связи, и это важно, потому что в природе не задан, не "закодирован", не
существует естественный, само собой действующий механизм воспроизводства и
реализации специфически человеческих отношений, желаний, эмоций, поступков,
целей, форм и т.д. - короче, самого этого феномена как такового.
Реактивность нашей психики - это одно, а ее проработка человеком в
преднаходимых им общественных культурных предметах (предметы искусства -
лишь частный их случай) - другое. Именно последняя конститутивна для самого
бытия того человеческого чувства, которое в приводимом примере выражалось
плачем. Специальные продукты искусства - это как бы приставки к нам, через
которые мы в себе воспроизводим человека. И, может быть, искусство делает
это как раз избыточностью и неопределенностью в своих структурах (я говорил
выше о возможном именно человеке), приводя в действие прежде всего
обязательность и силу формы, без предположения знания и поучения о том,
каков мир, как устроено общество, каковы сцепления и связи мироздания.
Повторяю, в формах искусства мы имеем дело с обязательностью сильно
организованной формы, следование которой обеспечивает воспроизводство
состояний при неполном знании ситуации или вообще невозможности ее
аналитически представить.
Таким свойством спасительной (при незнании) обязательности формы обладают
и некоторые нравственно-правовые установления. В качестве примера я сошлюсь
на запрет эутаназии, являющийся правилом медицинской этики. Ведь в том или
ином конкретном случае можно совершенно точно и рационально знать, с
уверенностью, исключающей какие-либо сомнения, что гуманно, справедливо и
нравственно было бы помочь данному, безысходно страдающему существу умереть.
Но запрет остается, и его общий, неконкретный смысл не может быть поколеблен
этим аргументом. Форма потому и форма, что она не об этом. А она о том, что
мы, с нашим конечным, ограниченным умом, не можем, во-первых, проследить и
охватить все связи и последствия, в цепи которых стоит наша "помощь
убиением" в общей экономии мироздания, во-вторых, знаем лишь
непросчитываемую и неконтролируемую опасность прецедента убиения
человеческого существа на том основании, что кому-то что-то было совершенно
ясно. И того и другого достаточно для того, чтобы предпочесть форму
содержанию. Не знаешь, не можешь просчитать все следствия - не вмешивайся;
не знаешь, прецедентом чего окажется реализация какого-то несомненного
содержания, - придерживайся формы! А она как раз содержит запрет. Я назвал
бы это мудрым невмешательством в законы мироздания. Может быть, аналогичной
вещью является и так называемая "эстетическая мера".
В итоге мысль моя, которую я хотел бы подчеркнуть, состоит в следующем.
Во-первых, в искусстве речь не идет, как говорилось здесь, об охране
индивида, человека как исторического капитала и т.д., а речь идет скорее об
одной из сфер, где все это выдумывается (в том числе индивид и т.п.),
впервые строится и изобретается, о сфере, через которую происходит
непрерывный процесс воссоздания в лишь потенциально человеческом материале
самого феномена "человек" и затем воспроизводства его (и в этом смысле
охраны) в пространстве и времени культуры. Во-вторых, и наука такова (хотя
она - исторически позднее возникшее образование) как культурный орган,
сложившийся вокруг того продуктивного ядра, которое я назвал "галилеевым",
как предметно организованное и расширенное восприятие (а не просто система
знаний) человеком мира и себя в нем, непрерывно актуализируемое на уровне
живой деятельности субъектов и формирующее, меняющее их и т.д.
Кстати, о свободе, случайных процессах, производящих законы, о которых
здесь говорилось. Было бы в высшей степени странно, а главное, маловероятно,
чтобы лишь хаотически и случайно появляющиеся формулы, знания, идеи
содержали в себе в то же время столь жестко детерминирующие, законоподобные
описания событий в природе и их последовательностей. Я не хочу сказать, что
нет вполне свободного действия, проявления, - скорее, наоборот. Но это не
свобода выбора. По смыслу моих посылок, о которых я говорил вначале, мне как
раз представляется, что развитие наших знаний есть часть общей эволюции
Вселенной. Поэтому в предметно-деятельной организации науки, в формировании
ею субъектов и т.д. должны существовать вещи, которые как бы максимально
детерминируют, суживают края поля так, чтобы внутри него вспыхивало
(индуцировалось, если хотите) определенное свободное событие, содержащее
законоподобное суждение, хотя оно (это действие) и не может быть
предопределено средствами самой теоретической системы. Таким образом, на
уровне жизненных процессов и свободных явлений я почти что отождествляю
науку и искусство, что, конечно, довольно неопределенно.
И последняя мысль, связанная с предшествующим рассуждением, - это мысль о
том, что я назвал бы феноменом непонимания. Он, очевидно, должен сознательно
допускаться и "планироваться" как в науке, так и в способе жизни
художественных произведений. Ю.М.Лотман говорил, что полное понимание
исключало бы вообще необходимость иметь многих представителей одного и того
же явления. Но это относится не только к реальности явлений, но и к
процессам отражения, к способам воспроизводства знаний, к способности формы,
помимо любой аналитической развертки, вызывать творческий акт понимания со
стороны субъекта. Если не будет заданного в структуре непонимания, то не
вспыхнет способность человека понимать предмет знания - она просто не была
бы нужна. Этот принцип должен быть заложен в организации знания в случае
науки и в организации произведения в случае искусства.
ИДЕЯ ПРЕЕМСТВЕННОСТИ И ФИЛОСОФСКАЯ ТРАДИЦИЯ9 - Мераб Константинович, в
романе "1984" Дж.Оруэл, характеризуя своего героя, пишет следующее: "Он был
одиноким духом, вещающим правду, которой никогда никто не услышит. Но пока
он говорит ее, преемственность (курсив мой. - Ю.С.) каким-то неизвестным
образом сохраняется. Духовное наследие человечества передается дальше не
потому, что вас кто-то услышал, а потому что вы сами сохранили рассудок".
Поскольку это имеет отношение к истории философии как исследовательской
проблеме и к нашей принадлежности к философии как профессиональной традиции,
то я думаю начать наш разговор именно с этого суждения, тем более, что
проблема "рассудка", здравого смысла сегодня, как никогда, мне кажется,
актуальна в нашем обществе. - Добавив к этому замечательному: "Не потому,
что вас кто-то услышал", еще и "не потому, что ты услышал кого-то другого",
- я думаю, мы получим очень живое представление о самой внутренней пульсации
философской мысли, пульсации, которая как бы захватывает, включает нас в то,
что было до нас и будет после. И, включая, выявляет какую-то структуру.
Иначе говоря, я хочу сказать, что существенные, конституирующие акты
сознания и нашей духовности происходят всегда на фоне того, что можно было
бы назвать опытом сознания. Не сознания о чем-то, а опытом самого сознания
как особого рода сущего, онтологически укорененного, в котором имеют место
некие очевидности, некое невербальное или терминологически неделимое
состояние "я есть, я мыслю", которое на грани предельной индивидуации, когда
ничто не допустимо еще до того, как я могу это увидеть и испытать, и длит
наше (твое, мое) несомненное для нас жизненное присутствие в мире. Но я тут
же хотел бы заметить, что на грани этой индивидуации одновременно имеет
место и предельная универсализация. Это как бы некая таинственная точка, в
которой какой-то вывороткой внутреннего осуществляется абсолютный реализм.
Или предельный солипсизм - только на мне, через меня.
Это и есть фактически то, что ко всякому логически доказанному содержанию
суждений добавлялось классиками философии или, вообще, первофилософами в
качестве так называемого здравого смысла, о котором они говорили (или
предполагали), что он есть самая распространенная добродетель на свете. Имея
в виду, что он присущ всем и поэтому каждый раз должна совершаться проекция
любых утверждений на этот здравый смысл. В эту точку очевидного для всех
опыта, невербально, лично испытываемого, с любой иерархической ступеньки
может быть стянуто все и может быть сказано: это все я, или: это все обо
мне; я имею к этому отношение, а не передоверяю, не делегирую это кому-то
другому - жрецу, царю и т.д.
Следовательно, если мы серьезно и глубоко испытаем опыт сознания, то не
исключено, что обязательно помыслим то, что мыслилось другими, до нас, или
мыслится кем-то рядом, или будет помыслено после нас, совершенно независимо
от заимствований, от каких-либо влияний, плагиата и т.п. Потому что мы имеем
здесь дело хотя и с определенного рода "чтением" посредством слов (понятий,
терминов), которые могут быть у кого угодно, но и с чтением опыта сознания.
Своей души. И тут могут быть, безусловно, совпадения и иногда даже
буквальные с тем, что думал, например, когда-то Платон, или подумал кто-то
сейчас - за тысячу километров от нас, неизвестный нам Иванов или Чавчавадзе.
Не важно. Эмпирическое указание затем, постфактум, на то, что они подумали
то же самое, что говорил, скажем, Платон, не имеет значения. Вопрос о
плагиате, повторяю, о влиянии, филиации идей в данном случае, на мой взгляд,
не уместен. - Но тогда это все же некая эзотерическая структура, в которую
нужно как-то войти?.. - Здесь идет речь (когда я говорю об опыте сознания) о
каком-то отношении или соотнесенности в сознании всего мира, о какой-то
связности его до любого содержания, до любой предметной кристаллизации и,
следовательно, до предметных утверждений об объектах. Или, скажем так, эта
связность первична по отношению к любым предметам в поле мысли, ее возможным
кристаллизациям. Последние оказываются предметными просто в силу, если
угодно, определенного сгущения названного поля.
Ну, возьмем так, для иллюстрации и расшифровки то, что я называю
связностью, отношением, чтобы завязать саму мысль о преемственности.
Мы допустили, что некто говорит что-то и, совершенно независимо от того,
что его услыш
...Закладка в соц.сетях
