Жанр: Философия
Анархия: Сборник.
...м; новые ремесла -
молодые цехи - занимали слободы, которые со временем также вносились в черту
города и городских стен.
Каждая улица и приход представляли особую земельную единицу, соответствующую
старинной сельской общине; они имели своего уличанского или приходского
старосту, свое уличанское вече, свое народное судилище, своего избранного
священника, свою милицию, свое знамя и часто свою печать - символ
государственной независимости. Эту независимость они сохраняли и при вступлении
в союз с другими улицами и приходами.
Профессиональной единицей, часто совпадавшей, или почти совпадавшей, с улицей
или приходом, являлась гильдия - ремесленный союз. Этот союз точно так же
сохранял своих святых, свои уставы, свое вече, своих судей. У него была своя
касса, своя земля, свое ополчение, свое знамя. Оно точно так же имело свою
печать в качестве эмблемы полной независимости. В случае войны, если гильдия
считала нужным, ее милиция шла рядом с милициями других гильдий и ее знамя
водружалось рядом с большим знаменем, или carosse, всего города.
292
Наконец, город представлял собою союз этих концов, улиц, приходов и гильдий; он
имел свое общенародное собрание всех жителей в главном вече, свою главную
ратушу, выборных судей и свое знамя, вокруг которого собирались знамена всех
гильдий и улиц. Он вступал в переговоры с другими городами как вполне
равноправная единица, соединялся с кем угодно и заключал с кем хотел
национальные и международные союзы. Так, английские "Cinque Ports", т.е. Пять
Портов, расположенные около Дувра, образовали союз с французскими и
нидерландскими портовыми городами по другую сторону пролива; и точно так же
русский Новгород соединялся с скандинаво-германской Ганзой и т.д. Во внешних
сношениях каждый город имел все права современного государства. Именно в это
время и создалась, благодаря добровольному соглашению, та сеть договоров,
которая потом стала известна под именем международного права; эти договоры
находились под охраной общественного мнения всех городов и соблюдались лучше,
чем теперь соблюдается международное право государствами.
Часто, в случае неуменья решить какой-нибудь запутанный спор, город "посылал
искать решение" к соседнему городу. Дух того времени - стремление обращаться,
скорее, к третейскому суду, чем к власти, - беспрестанно проявлялся в таком
обращении двух спорящих общин к третьей как посреднице!
То же представляли и ремесленные союзы. Они вели свои торговые сношения и
союзные дела совершенно независимо от городов и вступали в договоры помимо
всяких национальных делений. И когда мы теперь гордимся международными
конгрессами рабочих, мы в своем невежестве совершенно забываем, что
международные съезды ремесленников и даже подмастерьев собирались уже в XV
столетии.
В случае нападения средневековый город или защищался сам и вел ожесточенные
войны с окрестными феодальными баронами, ежегодно назначая одного или двух
человек для команды над своими милициями; или же он принимал к себе особого
"военного защитника" - какого-нибудь князя или герцога, избираемого городом на
один год и с правом дать ему отставку, когда город найдет нужным. На содержание
дружины ему обыкновенно давали деньги, собираемые в виде судебных взысканий и
штрафов, но вмешиваться во внутренние дела города ему запрещалось [1].
1 В России мы знаем сотни таких договоров, которые заключались ежегодно между
городами (их вечем) и князьями.
Иногда, когда город был слишком слаб, чтобы вполне освободиться от окружающих
феодальных хищников, он обращался как к более или менее постоянному "военному
защитнику" к епископу или князю той или другой фамилии - гвельфов или гибеллинов
в Италии, Рюриковичей в России или Ольгердовичей - в Литве; но при этом город
зорко следил, чтобы власть епископа или князя никоим образом не распространялась
дальше дружинников, живущих в замке. Ему даже запрещалось въезжать в город без
особого разрешения. Известно, что английская королева и до сих пор не может
въехать в Лондон без разрешения лорда-мэра, т.е. городского головы.
Мне очень хотелось бы подробно остановиться на экономической стороне жизни
средневековых городов, но она была так разнообразна, что о ней нужно было бы
говорить довольно долго, чтобы дать о ней верное понятие. Я принужден поэтому
отослать читателя к тому, что говорил по этому поводу в книге "Взаимная помощь",
основываясь на массе новейших исторических исследований. Достаточно будет
заметить, что внутренняя торговля всегда делалась гильдиями, а не отдельными
ремесленниками, и что цены назначались по взаимному соглашению. Кроме того,
внешняя торговля велась вначале исключительно самими городами: ее вел "Господин
Великий Новгород", Генуя и т.д.; и только впоследствии она сделалась монополией
купеческих гильдий, а еще позднее - отдельных личностей. По воскресеньям и по
субботам после обеда (это считалось временем для бани) никто не работал.
Закупкой главных предметов необходимых потребностей, как хлеб, уголь, и т. п.,
заведовал город, который потом и доставлял их своим жителям по своей цене. В
Швейцарии закупка зерна целым городом сохранялась в некоторых городах до
середины XIX столетия.
Вообще, мы можем сказать, на основании множества всевозможных исторических
документов, что никогда человечество, ни прежде, ни после этого периода, не
знало такого сравнительного благосостояния, обеспеченного для всех, каким
пользовались средневековые города. Теперешняя нищета, неуверенность в будущем и
чрезмерный труд в средневековом городе были совершенно неизвестны.
Благодаря всем этим элементам - свободе, организации от простого к сложному,
тому, что производство и внутренний обмен велись ремесленными союзами
(гильдиями), а внешняя торговля велась всем городом как таковым, а закупка
главных предметов потребления также производилась самим городом, который
распределял их между гражданами по себестоимости, - благодаря также духу
предприимчивости, развитому такими учреждениями, средневековые города в течение
первых двух столетий своего свободного существования сделались центрами
благосостояния для всего своего населения, центрами богатства, высокого развития
и образованности, невиданных до тех пор.
Когда рассматриваешь документы, дающие возможность установить размер заработной
платы в вольных городах сравнительно со стоимостью предметов потребления (Т.
Роджерс сделал это для Англии, а многие немецкие писатели - для Германии), то
ясно видно, что труд ремесленника и даже простого поденщика того времени
оплачивался лучше, чем оплачивается в наше время труд наиболее искусного
рабочего. Счетные книги Оксфордского университета, которые имеются за семь
столетий, начиная с XII века, и некоторых имений в Англии, а также некоторых
немецких и швейцарских городов ясно доказывают это.
С другой стороны, обратите внимание на художественную отделку, на количество
орнаментов, которыми работник того времени украшал не только настоящие
произведения искусства, как, например, городскую ратушу или собор, но даже самую
простую домашнюю утварь, какую-нибудь решетку, какой-нибудь подсвечник, чашку
или горшок - и вы сейчас же поймете, что он не знал ни торопливости, ни
спешности, ни переутомления нашего времени; он мог ковать, лепить, ткать,
вышивать не спеша, - что теперь могут делать лишь очень немногие работникиартисты.
Если же мы взглянем на работы, делавшиеся рабочими бесплатно для украшения
церквей и общественных зданий, принадлежавших приходам, гильдиям или всему
городу, а также на их приношения этим зданиям - будь то произведения искусства,
как художественные панели, скульптурные произведения, изделия из кованого
железа, чугуна или даже серебра или же простая работа столяра или каменщика, то
мы сразу увидим, какого благосостояния сумели достигнуть тогдашние города. Мы
увидим также на всем, что бы ни делалось в то время, отпечаток духа
изобретательности и искания нового; дух свободы, вдохновлявший весь их труд, и
чувство братской взаимности. Она не могла не развиться в гильдиях, где люди
одного и того же ремесла объединялись не только ради практических нужд или
технической стороны своего ремесла, но и связаны были узами братства и
общественности. Гильдейскими правилами предписывалось, например, чтобы два
"брата" всегда присутствовали у постели каждого "брата" в случае болезни, что в
те времена чумы и повальных зараз требовало немало самоотвержения. В случае же
смерти гильдия брала на себя все хлопоты и расходы по похоронам умершего, брата
или сестры, и считала своим долгом проводить до могилы его тело и позаботиться
об его вдове и детях.
Ни отчаянной нищеты, ни подавленности, ни неуверенности в завтрашнем дне, ни
оторванности в бедности, которые висят над большинством населения современных
городов, в этих "оазисах, возникших в XII веке среди феодальных лесов", -
совершенно не было известно.
Под защитой своих вольностей, выросших на почве свободного соглашения и
свободного почина, в этих городах возникла и развилась новая цивилизация, с
такой быстротой, что ничего подобного этой быстроте не встречается в истории ни
раньше, ни позже.
Вся современная промышленность ведет свое начало от этих городов. В течение трех
столетий ремесла и искусства достигли в них такого совершенства, что наш век
превзошел их разве только в быстроте производства, редко - в качестве и почти
никогда в художественности изделий. Несмотря на все наши усилия оживить
искусство, разве
мы можем сравняться в живописи по красоте с Рафаэлем? По силе и смелости - с
Микеланджело? В науке и искусстве - с Леонардо да Винчи? В поэзии и красоте
языка - с Данте? Или в архитектуре - с творцами соборов в Лионе, Реймсе, Кельне,
Пизе, Флоренции, которых "строителями", по прекрасному выражению Виктора Гюго,
"был сам народ"? И где же найти такие сокровища красоты, как во Флоренции и
Венеции, как ратуши в Бремене и Праге, как башни Нюрнберга и Пизы и т.д. до
бесконечности? Все эти памятники искусства - творения того периода вольных
городов.
Если вы захотите одним взглядом измерить все, что было внесено нового этою
цивилизациею, сравните купола собора Св. Марка в Венеции - с неумелыми
норманскими сводами; или картины Рафаэля - с наивными вышивками и коврами Байё;
нюрнбергские математические и физические инструменты и часы - с песочными часами
предыдущих столетий; звучный язык Данте - с варварской латынью X века... Между
этими двумя эпохами вырос целый новый мир!
За исключением еще одной славной эпохи - опять-таки эпохи вольных городов в
древней Греции, - человечество никогда еще не шло так быстро вперед, как в этот
период. Никогда еще человек в течение двух или трех веков не переживал такого
глубокого изменения, никогда еще ему не удавалось развить до такой степени свое
могущество над силами природы.
Вы, может быть, подумаете о нашей современной цивилизации, успехами которой мы
так гордимся. Но она, во всех своих проявлениях, есть лишь дитя той цивилизации,
которая выросла среди вольных средневековых городов. Все великие открытия,
создавшие современную науку, как компас, часы, печатный станок, открытие новых
частей света, порох, закон тяготения, закон атмосферного давления, развитием
которого явилась паровая машина, основания химии, научный метод, указанный
Роджерсом Бэконом и прилагавшийся в итальянских университетах, - что все это,
как не наследие вольных городов и той цивилизации, которая развилась в них под
охраной общинных вольностей?
Мне, может быть, скажут, что я забываю внутреннюю борьбу партий, которой полна
история этих общин, забываю уличные схватки, отчаянную борьбу с феодальными
владельцами, восстания "молодых ремесел" против "старых ремесел", кровопролития
и репрессалии этой борьбы...
Нет, я вовсе не забываю этого. Но, вместе с Лео и Ботта, двумя историками
средневековой Италии, с Сисмонди, с Феррари, Джино Каппони и многими другими, я
вижу в этих столкновениях партий залог вольной жизни этих городов. Я вижу, как
после каждого из таких столкновений жизнь города делала новый и новый шаг
вперед. Лео и Ботта заканчивают свой подробный обзор этой борьбы, этих кровавых
уличных столкновений, происходивших в средневековых итальянских городах, и
совершавшегося одновременно с ними громадного движения вперед (обеспечение
благосостояния для всех жителей, возрождение новой цивилизации) следующею очень
верною мыслью, которая часто мне приходит в голову; я желал бы, чтобы каждый
революционер нашего времени запомнил ее. "Коммуна только тогда и представляет, -
говорят они, - картину нравственного целого, только тогда и носит общественный
характер, когда она, подобно самому человеческому уму, допускает в своей среде
противоречия и столкновения".
Да, столкновения, но разрешающиеся свободно, без вмешательства какой-то внешней
силы, без вмешательства государства, давящего своею громадною тяжестью на одну
из чашек весов, в пользу той или другой из борющихся сил.
Подобно этим двум писателям, я также думаю, что "навязывание" мира часто
причиняет гораздо больше вреда, чем пользы, потому что таким образом
противоположные вещи насильно связываются ради установления однообразного
порядка; отдельные личности и мелкие организмы приносятся в жертву одному
огромному, поглощающему их телу - бесцветному и безжизненному.
Вот почему вольные города до тех пор, пока они не стремились сделаться
государствами и распространять свое господство над деревнями и пригородами, т.е.
создать "огромное тело, бесцветное и безжизненное", - росли и выходили из этих
внутренних столкновений с каждым разом моложе и сильнее. Они процветали, хотя на
их улицах гремело оружие, тогда как двести лет спустя та же самая цивилизация
рушилась под шум войн, которые стали вести между собою государства.
Дело в том, что в вольных городах борьба шла для завоевания и сохранения свободы
личности, за принцип федерации, за право свободного союза и совместного
действия; тогда как государства воевали из-за уничтожения всех этих свобод, изза
подавления личности, за отмену свободного соглашения, за объединение всех
своих подданных в одном общем рабстве перед королем, судьей и попом, т.е. перед
государством.
В этом вся разница. Есть борьба, есть столкновения, которые убивают, и есть
такие, которые двигают человечество вперед.
В течение XV в. явились новые, современные варвары и разрушили всю эту
цивилизацию средневековых вольных городов. Им, конечно, не удалось уничтожить ее
совершенно; но, во всяком случае, они задержали ее рост по крайней мере на два
или на три столетия и дали ей другое направление, заведя человечество в тупик, в
котором оно бьется теперь, не зная, как из него выйти на свободу.
Они сковали по рукам и по ногам личность, отняли у нее все вольности; они
потребовали, чтобы люди забыли свои союзы, строившиеся на свободном почине и
свободном соглашении. Они требовали, чтобы все общество подчинилось решительно
во всем единому повелителю. Все непосредственные связи между людьми были
разрушены на том основании, что отныне только государству и церкви должно
принадлежать право объединять людей; что только они призваны ведать
промышленные, торговые, правовые, художественные, общественные и личные
интересы, ради которых люди XII в. обыкновенно соединялись между собой
непосредственно.
И кто же были эти варвары? - Не кто иной, как государство - вновь возникший
тройственный союз между военным вождем, судьей (наследником римских традиций) и
священником, тремя силами, соединившимися ради взаимного обеспечения своего
господства и образовавшими единую власть, которая стала повелевать обществом во
имя интересов общества и в конце концов раздавила его.
Естественно является вопрос - каким образом новые варвары могли одолеть такие
могущественные организмы, как средневековые вольные города? Откуда почерпнули
они силу для этого?
Эту силу прежде всего дала им деревня. Как древнегреческие города не сумели
освободить рабов и погибли от этого, так и средневековые города, освобождая
горожан, не сумели в то же время освободить от крепостного рабства крестьян.
Правда, почти везде во время освобождения городов горожане, сами соединявшие
ремесло с земледелием, пытались привлечь деревенское население к делу своего
освобождения. В течение двух столетий горожане Италии, Испании и Германии вели
упорную войну с феодальными баронами и проявили в этой борьбе чудеса героизма и
настойчивости. Они отдавали последние силы на то, чтобы победить господские
замки и разрушить окружавший их феодальный строй.
Но успех, которого они достигли, был неполный, и, утомившись борьбой, они
заключили с баронами мир, в котором пожертвовали интересами крестьянина. Вне
пределов той территории, которую города отбили для себя, они предали крестьянина
в руки барона - только чтобы, прекратить войну и обеспечить, мир. В Италии и
Германии города даже признали барона гражданином с условием, чтобы он жил в
самом городе. В других местах они разделили с ним господство над крестьянами, и
горожане сами стали владеть крепостными.
И зато же бароны отомстили горожанам, которых они и презирали и ненавидели, как
"черный народ". Они начали заливать кровью улицы городов из-за вражды и мести
между своими дворянскими родами, которые не отдавали, конечно, своих раздоров на
суд презираемых ими общинных судей и городских синдиков, а предпочитали
разрешать их на улицах, с оружием в руках, натравливая одну часть горожан на
другую.
Кроме того, дворяне стали развращать горожан своею расточительностью, своими
интригами, своей роскошной жизнью, своим образованием, полученным при
королевских или епископских дворах. Они втягивали граждан в свои бесконечные
ссоры. И граждане, в конце концов, начали подражать дворянам; они сделались в
свою очередь господами и стали обогащаться внешней торговлей и на счет труда
крепостных, живших в деревнях, вне городских стен.
При таких условиях короли, императоры, цари и паны нашли поддержку в
крестьянстве, когда они начали собирать свои царства и подчинять себе города.
Там, где крестьяне не шли прямо за ними, они во всяком случае предоставляли им
делать что хотят. Они не защищали городов.
Королевская власть постепенно складывалась именно в деревне, в укрепленном
замке, окруженном сельским населением. В XII в. она существовала лишь по имени;
мы знаем теперь, что такое были те предводители мелких разбойничьих шаек,
которые присваивали себе титул короля, не имевший тогда - как доказал Огюстен
Тьерри - почти никакого значения. Скандинавские рыбаки имели своих "королей над
неводом", даже у нищих были свои "короли": король, князь, конунг, был просто
временный предводитель.
Медленно и постепенно, то тут, то там, какому-нибудь более сильному или более
хитрому князю или тому, у кого был лучше расположен в данной местности замок,
удавалось возвыситься над остальными. Церковь, конечно, была всегда готова
поддержать его. Путем насилия, интриг, подкупа, а где нужно и кинжала и яда он
достигал господства над другими феодалами. Так складывалось, между прочим,
Московское царство [1]. Но местом возникновения королевской власти никогда не
были вольные города с их шумным вечем, с их Тарпейской скалой или рекой для
тиранов; эта власть всегда зарождалась в провинции, в деревнях.
1 См. Костомарова: "Начало единодержавия на Руси", особенно статью в "Вестнике
Европы". Для издания в его "Материалах" Костомаров ослабил эту статью -
вероятно, по требованию цензуры.
Во Франции, после нескольких неудачных попыток основаться в Реймсе или Лионе,
будущие короли избрали для этого Париж, который был собранием деревень и
маленьких городков, окруженных богатыми деревнями, но где не было вольного
вечевого города. В Англии королевская власть основалась в Вестминстере - у ворот
многолюдного Лондона; в России - в Кремле, построенном среди богатых деревень на
берегу Москвы-реки, после неудачных попыток в Суздале и Владимире; но она
никогда не могла укрепиться в Новгороде или во Пскове, в Нюренберге или во
Флоренции.
Соседние крестьяне снабжали королей зерном, лошадьми и людьми; кроме того,
нарождающиеся тираны обогащались и торговлей - уже не общинной, а королевской.
Церковь окружала их своими заботами, защищала их, поддерживала их своей казной;
наконец, изобретала для королевского города особого святого и особые чудеса. Она
окружала благоговением Парижскую Богоматерь и Московскую Иверскую. В то время
как вольные города, освободившись из-под власти епископов, с юношеским пылом
стремились вперед, церковь упорно работала над восстановлением своей власти
через посредство нарождающихся королей; она окружала в особенности нежными
заботами, фимиамом и золотом фамильную колыбель того, кого она в конце концов
избирала, чтобы в союзе с ним восстановить свою силу и влияние. Повсюду - в
Париже, в Москве, в Мадриде, в Вестминстере, мы видим, как церковь заботливо
охраняет колыбель королевской или царской власти с горящим факелом для костров в
руках, и рядом с ней всегда находится палач.
Упорная в работе, сильная своим образованием в государственном духе, опираясь в
своей деятельности на людей с твердой волей и хитрым умом, которых она умело
отыскивала во всех классах общества; искушенная опытом в интригах и сведущая в
римском и византийском праве, церковь неустанно работала над достижением своего
идеала - утверждением сильного короля в библейском духе, т.е. неограниченного в
своей власти, но послушного первосвященнику: короля, который был бы простым
гражданским орудием в руках церкви.
В XVI в. совместная работа этих двух заговорщиков - короля и церкви - была в
полном ходу. Король уже господствовал над своими соперниками баронами, и его
рука уже была занесена над вольными городами, чтобы раздавить в свою очередь и
их.
Впрочем, и города XVI столетия были уже не тем, чем мы их видели в XII, XIII и
XIV вв.
Родились они из освободительной революции XII в.; но у них недостало смелости
распространить свои идеи равенства ни на окружающее деревенское население, ни
даже на тех горожан, которые позднее поселились в черте городских стен как в
убежище свободы и которые создавали там новые ремесла.
Во всех городах явилось различие между старыми родами, сделавшими революцию XII
в., - иначе, просто "родами" - и молодыми, которые поселились в городах позднее.
Старая "торговая гильдия" не выказывала желания принимать в свою среду новых
пришельцев и отказывалась допустить к участию в своей торговле "молодые
ремесла". Из простого торгового агента города, который прежде продавал товары за
счет города, она превратилась в маклера и посредника, который сам богател на
счет внешней торговли и вносил в городскую жизнь восточную пышность. Позднее
"торговая гильдия" стала ростовщиком, дававшим деньги городу, и соединилась с
землевладельцами и духовенством против "простого народа"; или же она искала
опоры для своей монополии, для своего права на обогащение в ближайшем короле,
давая ему денежные пособия для борьбы с его соперниками или даже с городами.
Переставши быть общинной и сделавшись личной, торговля наконец убивала вольный
город.
Кроме того, старые ремесленные гильдии, которые вначале составляли город и его
вече, сперва не хотели признавать за юными гильдиями более молодых ремесел те же
права, какими пользовались сами. Молодым ремеслам приходилось добиваться
равноправия путем революции; и о каждом из городов, которого история нам
известна, мы узнаем, что в нем происходила такая революция. Но если в
большинстве случаев она вела к обновлению жизни, ремесел и искусств - что очень
ясно заметно во Флоренции, - то в других городах она иногда кончалась победой
богатых (popolo grasso) над бедными (popolo basso), подавлением движения,
бесчисленными ссылками и казнями, особенно в тех случаях, где в борьбу
вмешивались бароны и духовенство.
Нечего и говорить, что впоследствии, когда короли, прошедшие через школу
макиавеллизма, стали вмешиваться во внутреннюю жизнь вольных городов, они
избрали предлогом для вмешательства "защиту бедных от притеснения богатых", -
чтобы покорить себе и тех и других, когда король станет господином города. То,
что происходило в России, когда московские великие князья, а впоследствии цари,
шли покорять Новгород и Псков под предлогом защиты "черных сотен" и "мелких
людишек" от богатых, случилось также повсеместно: в Германии, во Франции, в
Италии, в Испании и т.д.
Кроме того, города должны были погибнуть еще потому, что самые понятия людей
изменились. Учения канонического и римского права совершенно извратили их умы.
Европеец XII столетия был по существу федералистом. Он стоял за свободный почин,
за свободное соглашение, за добровольный союз и видел в собственной личности
исходный пункт общества. Он не искал спасения в повиновении, не ждал пришествия
спасителя общества. Понятие христианской или римской дисциплины было ему
совершенно чуждо.
Но под влиянием, с одной стороны, христианской церкви, всегда стремившейся к
господству, всегда старавшейся наложить свою власть на души, и в особенности на
труд верующих; а с другой, под влиянием римского права, которое уже начиная с
XII в. проникало ко дворам сильных баронов, королей и пап и скоро сделалось
любимым предметом изучения в университетах - под влиянием этих двух так хорошо
отвечающих друг другу, хотя и яро враждовавших вначале учений умы людей
постепенно развращались, по мере того как поп и юрист приобретали больше и
больше влияния.
Человек начинал любить власть. Если в городе происходило восстание низших
ремесел, он звал к себе на помощь какого-нибудь спасителя: выбирал диктатора или
городского царька и наделял его неограниченной властью для уничтожения противной
партии. И диктатор пользовался ею со всей утонченной жестокостью, заимствованной
от церкви и от восточн
...Закладка в соц.сетях
