Жанр: Философия
Анархия: Сборник.
...ом, чем
покойная власть короля.
...Что теперь требуется от избирателей? - Чтобы десять, двадцать тысяч (а при
голосовании по спискам и сто тысяч) человек, не знающих друг друга, никогда друг
друга не видевших, никогда не встречавшихся ни на каком общем деле, сошлись на
избрании одного человека. Притом избранный ими получит широчайшие полномочия -
не для того, чтобы изложить какое-нибудь определенное дело или защищать то или
иное решение, принятое по определенному вопросу. Нет! Он должен уметь делать
все, высказываться по любому вопросу - торговому, астрономическому, военному,
финансовому, гигиеническому и т.д., - и его решение будет законом.
Первоначальный характер избрания депутатов совершенно исказился; оно стало
нелепостью.
Такого вездесущего существа, какого ищут теперь, не существует. Но вот,
например, порядочный человек, отвечающий известным требованиям честности и
здравого смысла, с некоторым образованием. Что же, будет он избран? Конечно нет.
Из его избирателей едва, может быть, наберется двадцать, сто человек, знающих
его достоинства. Он никогда не пользовался рекламой, чтобы составить себе
репутацию, он презирает те приемы, которыми обыкновенно пользуются, чтобы
заставить говорить о себе, и за него едва ли будет подано больше 200 голосов.
Его даже не поставят в число кандидатов, а выберут какого-нибудь адвоката или
журналиста, краснобая или писаку, который внесет в парламент нрав адвокатского
или газетного мира и увеличит своей персоной стадо, голосующее - одни за
министерство, другие за оппозицию.
551
...Там же, где царят вполне якобы "демократические" права, как в Соединенных
Штатах, где легко создаются комитеты, составляющие противовес влиянию богатства,
там сплошь да рядом выбирают самого худшего из всех, профессионального политика,
- отвратительное существо, ставшее теперь язвой великой республики, человека,
сделавшего из политики род промышленности и пускающего в ход все приемы крупной
промышленности: рекламу, трескучие статьи, подкуп.
Меняйте избирательную систему сколько хотите, заменяйте избрание по округам
избранием по спискам, устраивайте двухстепенные выборы, как в Швейцарии (я имею
в виду предварительные собрания), вносите какие хотите перемены, обставляйте
выборы какими хотите условиями равенства, кроите и перекраивайте избирательные
коллегии - внутренние недостатки системы все равно останутся. Тот, кто получит
больше половины голосов, всегда будет (за очень редкими исключениями, у партий
преследуемых) ничтожеством, человеком без убеждений, сумевшим понравиться всем.
Но если самые выборы уже страдают конституционной, неизлечимой болезнью, то что
же сказать об исполнении своих обязанностей выбранным Собранием? Подумайте
минуту - и вы сами увидите, какую невозможную задачу вы перед ним ставите.
Ваш представитель должен иметь определенное мнение и голосовать по целому ряду
бесконечно разнообразных вопросов, возникающих в громадной государственной
машине.
Всеведущий и всемогущий Протей, вечно меняющий свой вид, - сегодня военный,
завтра свинопас, потом банкир, академик, чистильщик сточных труб, врач,
астроном, аптекарь, кожевник или торговец галантерейным товаром - смотря по
вопросам, стоящим на очереди, - он будет все решать без колебаний по знаку главы
своей партии. Привыкнув как адвокат, как журналист или как оратор публичных
собраний говорить о вещах, которых он не знает, он и теперь будет подавать голос
по всем этим вопросам, с той только разницей, что в газете его статьи служили
для развлечения греющегося у огня швейцара, что его адвокатские речи только
мешали спать судьям и присяжным, а в Палате его мнение сделается законом для
сотен тысяч человек.
А так как у него нет физиологической возможности составить себе мнение обо всех
бесчисленных вопросах, в которых от его голосования зависит утверждение или
провал законов, то, пока министр будет читать доклад с многочисленными цифрами,
выведенными ради этого случая его секретарем, депутат будет сплетничать с
соседом, проводить время в буфете или писать письмо с целью подогреть доверие
своих "дорогих избирателей". Когда же придет момент голосования, он выскажется
"за" или "против" доклада, смотря по тому, какой знак подаст глава его партии.
Подсчет голосов давно уже сделан, раньше голосования; подчинившиеся
утвердительному решению давно отмечены, и часто их уже поблагодарили; не
подчинившиеся изучены и тщательно сосчитаны. Речи произносятся для вида: их
слушают только в том случае, если они отличаются художественными достоинствами
или могут вызвать скандал.
Выиграть победу при голосовании; но кто же устраивает эти победы? Кто в Палате
дает перевес голосов той или другой партии? Кто свергает или выдвигает
министерство? Кто навязывает стране реакционную политику и рискованные внешние
предприятия? Кто решает спор между министерством и оппозицией? - Те, кому в 1793
году дали удачное прозвище "болотных жаб", - люди, не имеющие никаких убеждений,
всегда сидящие между двух стульев, всегда колеблющиеся между двумя главными
партиями Палаты.
Именно эта группа - человек пятьдесят, без всяких убеждений, флюгером
поворачивающихся от либералов к консерваторам и обратно, людей, легко
поддающихся на всякие обещания, на перспективу мест, на лесть, легко
охватываемые паникой, - именно эта группа ничтожеств решает, подавая свои голоса
"за" или "против". Они проводят законы или оставляют их под сукном. Они
поддерживают или свергают министерства и изменяют направление политики.
Пятьдесят индифферентных людей, управляющих страной, - вот к чему сводится
прежде всего парламентский строй.
Все мы до того испорчены нашим воспитанием, которое с ранних лет убивает в нас
бунтовской дух и развивает повиновение властям: все мы так развращены нашей
жизнью из-под палки закона, который все предвидит и все узаконяет: наше
рождение, наше образование, наше развитие, нашу любовь, дружбу и т.д., - что
если так будет продолжаться, то человек скоро утратит всякую способность
рассуждать и всякую личную предприимчивость. Наши общества, по-видимому, совсем
потеряли веру в то, что можно жить иначе, чем под руководством законов,
придуманных Палатой или Думой и прилагаемых сотнями тысяч чиновников. Даже
тогда, когда люди освобождаются от этого ярма, они сейчас же спешат вновь надеть
его. "Первый год Свободы", провозглашенный Великой французской революцией, не
продолжался более одного дня. На другой же день общество уже само шло под ярмо
нового закона и власти.
Что касается до нас, анархистов, то наше суждение о диктатуре отдельной личности
или целой партии - в сущности, между той и другой нет никакой разницы -
совершенно определенно. Мы знаем, что социальная революция не может быть
руководима одним лицом или совокупностью нескольких лиц. Мы знаем, что революция
и правительство совершенно несовместимы между собой. Правительство, какую бы оно
ни носило кличку: диктатура, монархия, парламент, - непременно должно убить
революцию. Мы знаем, что вся сила нашей партии в ее основной формуле: "Только
свободный почин, инициатива народа может создать нечто хорошее и долговечное;
всякая же власть фатально стремится к уничтожению этого свободного почина". Вот
почему лучшие из нас, если бы когда-нибудь они перестали осуществлять свои идеи
посредством народа, а, напротив, захватили бы в свои руки то могущественное
орудие, которое зовется правительством и которое позволило бы им действовать по
своей фантазии,
стали бы через неделю величайшим злом". Мы знаем, к чему приводит всякая
диктатура даже людей с прекрасными намерениями; она влечет за собой гибель
революции. Мы знаем, одним словом, что идея диктатуры есть не что иное, как
болезненное порождение того обоготворения власти, которое наравне с религиозным
поклонением было всегда опорой рабства.
Если правительство - будь оно даже идеальным революционным правительством - не
может создать новой силы и быть фактором разрушения всего того, что должно быть
снесено, то для дела перестройки и создания нового, которое должно последовать
за ломкой, оно уже совершенно непригодно. Экономические перемены, которые должны
явиться результатом Социальной Революции, будут так обширны и так глубоки,
отношения между людьми, которые до того основывались на праве собственности и на
теории обмена, а теперь должны основываться на совершенно иных началах, будут
столь не похожи на прежние, что никакому могущественному уму, никакой группе
глубоких мыслителей не удастся выработать общественные формы, в которые должно
будет вылиться будущее общество. Эта выработка новых общественных форм может
быть делом лишь совместного труда народных масс. Для удовлетворения бесконечного
разнообразия условий и потребностей, которые народятся в день уничтожения
частной собственности, необходима гибкость коллективного дела и знание всей
страны. Всякая внешняя власть будет только помехой, задержкой органической
работы, которая должна совершиться; а следовательно, она станет источником
раздора и взаимной ненависти.
Пора, давно пора покинуть иллюзию революционного правительства, за которую
пришлось столько раз и каждый раз так дорого расплачиваться! Пора сказать себе
раз навсегда и признать за безусловно верное правило, за аксиому, что никакое
правительство не может быть революционным.
К сожалению, нашлось немало социалистов - убежденных социалистов старой школы,
которым показалось желательным сгруппировать вокруг себя как можно большее число
людей, лишь бы вновь пришедшие признавали себя, хотя бы по имени, социалистами;
эти убежденные социалисты открыли настежь двери всем так называемым
новообращенным. И в результате мало-помалу они сами отказались от основной идеи
социализма, и под их покровом образовалась в настоящее время разновидность "так
называемых социалистов", сохранившая от прежней партии лишь одно название.
Мы невольно вспоминаем при этом одного жандармского полковника, который говорил
одному нашему товарищу, что и он тоже находит коммунистический идеал
превосходным; но что идеал этот не может быть применен к жизни ранее 200 или 500
лет и что поэтому нашего товарища нужно было держать в тюрьме, в наказание за
проповедь коммунизма. Подобно этому жандармскому полковнику, социалисты новой
школы заявляют, что уничтожение частной собственности и экспроприация должны
быть отложены на будущее, отдаленные времена, что все это принадлежит к области
романа и утопии, что теперь нужно заниматься такими реформами, которые можно
ввести немедленно в жизнь, и что те, которые еще дорожат мыслью об
экспроприации, суть злейшие враги этих полезных реформ. "Подготовим, - говорят
они, - почву, не для захвата земли, а для захвата власти. Завладев властью, мы
мало-помалу улучшим судьбу рабочих. Подготовим, ввиду наступающей революции, не
захват фабрик, а захват муниципалитетов" [1].
1 Так рассуждали во Франции, в начале 80-х годов, не только социалисты"возможники"
(поссибилисты), но и правоверные социал-демократы истинно
марксистского толка.
Как будто бы буржуазия, оставаясь властительницей капиталов, могла когда-нибудь
согласиться дать им возможность делать эксперимент социалистического режима,
даже если бы этим людям удалось захватить в свои руки власть! Как будто бы
завладение муниципалитетами было возможно без завладения фабриками и заводами!
Последствия такого превращения не замедлили проявиться самым чувствительным
образом.
В настоящее время, когда вам приходится иметь дело с одним из социалистов новой
школы, вы совершенно не знаете, говорите ли вы с господином вроде того
жандармского полковника, о котором мы упоминали выше, или с настоящим убежденным
социалистом. Так как теперь, чтобы иметь право носить кличку социалиста,
достаточно допустить, что когда-нибудь - может быть, через тысячу лет -
собственность сделается коллективной, то разница между нашим жандармским
полковником и "неосоциалистом" становится незаметной для простого глаза. Теперь
все - социалисты! Все верят в социализацию собственности в будущем, а пока
подают голос за того или другого кандидата, который обещается потребовать в
палате уменьшения рабочих часов. Рабочие, не имеющие возможности читать
несколько десятков различных газет, не в состоянии разобраться между своими
союзниками и врагами, они не будут знать, где истинные социалисты и где ловкие
люди, пользующиеся для собственной выгоды идеей социализма. И когда настанет
день Революции, прольется немало крови, пока рабочие не отличат своих друзей от
своих врагов.
В жизни обществ наступают времена, когда революция становится необходимостью.
Повсюду зарождаются новые идеи; они стремятся пробить себе дорогу, осуществиться
на практике, но постоянно они сталкиваются с сопротивлением тех, кому выгодно
сохранение порядка; им не дают развиться в удушливой среде старых предрассудков
и преданий. В такие времена общепринятые понятия о государственном строе, о
законах общественного равновесия, о политических и экономических отношениях
граждан между собой отбрасываются; суровая критика подрывает их ежедневно, по
всякому поводу, повсеместно - в гостиной и в кабаке, в философском сочинении и в
товарищеской беседе. Существующие политические, экономические и общественные
учреждения приходят в разрушение; жить под их гнетом становится невозможным, так
как они только мешают развитию пробивающихся отовсюду молодых побегов.
Чувствуется потребность новой жизни. Ходячая нравственность, которой руководится
в ежедневной жизни большинство людей, уже перестает удовлетворять их. Люди
начинают замечать, что то, что раньше казалось им справедливым, на самом деле -
вопиющая несправедливость; то, что вчера признавалось нравственным, сегодня
оказывается возмутительной безнравственностью. Столкновение между новыми
веяниями и старыми преданиями обнаруживается во всех классах общества, во всякой
среде, даже в семейном кругу. Сын вступает в борьбу с отцом; ему кажется
возмутительным то, что его отец всю свою жизнь находил естественным; дочь
восстает против правил, которые мать внушает ей как плод долголетнего опыта.
Народной совести приходится каждый день возмущаться - то скандальными
происшествиями из жизни богатых и праздных классов, то преступлениями,
совершенными во имя права сильного или ради поддержания существующей
несправедливости. Тем, кто стремится к торжеству справедливости, кто хочет
провести в жизнь новые мысли, скоро приходится убедиться, что осуществление
благородных, человечных, обновляющих понятий невозможно в том обществе, которое
их окружает. Они убеждаются, что необходима революционная буря, которая смела бы
всю эту плесень, оживила бы своим дуновением застывшие сердца и вдохнула бы в
человечество дух самопожертвования и героизма, без которого всякое общество
пошлеет, падает и разлагается.
В эпохи безумной погони за обогащением, лихорадочных спекуляций, кризисов и
внезапных биржевых крахов, в эпохи, когда огромные состояния составляются в
несколько лет и с такой же быстротой проживаются, - в такие эпохи люди начинают
замечать, что экономические учреждения, от которых зависит производство и обмен,
не отвечают своей цели. Они не только не обеспечивают обществу того
благосостояния, которое должны были бы обеспечивать, но достигают результатов
совершенно
противоположных. Вместо порядка они производят хаос; вместо благосостояния -
бедность и неуверенность в завтрашнем дне; вместо согласия - постоянную борьбу
эксплуататора с производителем, эксплуататоров друг с другом и производителей
между собой. Общество все резче и резче делится на два враждебных лагеря,
подразделяясь вместе с тем еще на тысячи мелких групп, ведущих между собой
ожесточенную борьбу. Тогда, утомленное этой борьбой и вытекающими из нее
бедствиями, общество начинает искать новые формы устройства и громко требует
полного изменения форм собственности, производства, обмена и всех вытекающих
отсюда хозяйственных отношений.
Правительственный механизм, имеющий задачей поддержание существующего порядка,
еще действует; но его испорченные колеса то и дело цепляются и останавливаются.
Его воздействие на общество становится все более и более затруднительным, а
недовольство, вызываемое его недостатками, все растет. Каждый день приносит с
собой новые требования. "Здесь нужны реформы! Там нужна полная перестройка!" -
кричат со всех сторон. "Военное дело, финансы, налоги, суды, полицию - все это
нужно переделать, всех устроить на новых началах", - говорят со всех сторон. А
между тем все понимают, что ни переделать, ни преобразовать понемножку нельзя,
потому что все связано одно с другим и переделывать придется все разом. А как
это сделать, когда общество разделено на два открыто враждебных лагеря?
Удовлетворить одних недовольных - значит вызвать недовольство в других.
Неспособное на реформы, потому что это значило бы выступить на путь революции, и
вместе с тем слишком слабое, чтобы откровенно броситься в реакцию, правительство
обыкновенно прибегает тогда к полумерам, которые никого не удовлетворяют, а
только вызывают новое недовольство. Впрочем, посредственности, обыкновенно
стоящие в такие эпохи у кормила правления, думают теперь только об одном: как бы
обогатиться самим, прежде чем наступит разгром. На них нападают со всех сторон,
они защищаются неумело, виляют, делают глупость за глупостью и в конце концов
отрезают себе последний путь к спасению: губят веру в правительство, вызывая
повсюду насмешку над его неспособностью.
В такие эпохи революция неизбежна; она делается общественной необходимостью;
положение становится революционным.
...Сама история нашего времени не доказывает ли, что дух федеративных союзов уже
представляет отличительную черту современности? Если только где-нибудь
Государство дезорганизуется по какой-либо причине, если только его гнет
ослабевает где-либо, и сейчас же зарождаются вольные объединения. Вспомним об
объединениях городских буржуазий во время Великой французской революции;
вспомним о федерациях, возникших в Испании во время вторжения наполеоновских
армий, и о том, как они отстояли независимость испанского народа в такую пору,
когда государственная власть была окончательно потрясена.
Как только Государство оказывается неспособным удержать силой национальное
единство, сейчас же начинают образовываться союзы, вызванные естественными
потребностями отдельных областей. Свергните иго Государства - и федерация начнет
возникать на его развалинах, и мало-помалу она создаст союз, действительно
прочный и вместе с тем свободный и все более спаиваемый самой свободой.
Но есть еще нечто, чего не следует забывать. Для горожанина средних веков его
Коммуна была государством, строго отделенным от других своими границами. Для нас
же Коммуна уже более не только земельная единица. Это скорее общее понятие о
каком-то союзе равных, не знающем ни городских стен, ни границ. Социалистическая
Коммуна скоро перестанет быть чем-то имеющим определенные границы, заключенным в
самом себе. Каждое объединение внутри Коммуны неизбежно будет искать сближения с
другими такими же группами в других Коммунах;
оно свяжется с ними, по крайней мере, такими же связями, как и со своими
согражданами, и таким путем создается Коммуна общих интересов, члены которой
будут разбросаны в тысяче сел и городов. Будут люди, которые найдут
удовлетворение своих потребностей только тогда, когда объединятся с людьми,
имеющими те же потребности в сотне других Коммун.
Уже теперь всевозможные общества начинают развиваться во всех отраслях
деятельности человека. Люди, имеющие досуг, сходятся между собой уже не для
одних научных, литературных и художественных целей. Союзы составляются также не
для одной классовой борьбы. Едва ли найдется одно из бесчисленных,
разнообразнейших проявлений человеческой деятельности, в которой уже не
составились бы союзы; и число таких объединений растет с каждым днем. Каждый
день такие союзы захватывают все новые области, даже из тех, которые раньше
считались святынею святых Государства.
Литература, искусство, науки, школа, торговля, промышленность, путешествия,
забавы, гигиена, музеи, далекие предприятия, даже полярные экспедиции, даже
военная защита - помощь раненым, защита от разбоев и воровства, даже от судебных
преследований... всюду пробирается частный почин в форме вольных обществ.
Свободный союз - это то, куда идет отличительная черта второй половины XIX века;
это ее отличительная черта, свойственное ей направление.
На этом направлении, для которого открываются теперь обширнейшие приложения,
создается будущее общество. Из вольных объединений создается социалистическая
Коммуна, и эти объединения пробьют стены, разрушат пограничные столбы. Возникнут
миллионы Коммун, уже не ограниченных данными границами, но стремящихся протянуть
друг другу руки через разделяющие их реки, горные цепи, моря и океаны и
связывающих людей и народы на всем земном шаре в одну семью равных и свободных.
ПРИМЕЧАНИЯ
Наиболее полный библиографический указатель печатных трудов П. А. Кропоткина,
составленный Е. В. Старостиным (М., 1980), насчитывает 1948 названий книг,
очерков, статей, опубликованных на самых разных языках, преимущественно на
русском и английском. Значительная их часть приходится на переиздания и
редакционные варианты. Но и без того общее количество этих работ достаточно
велико. В большинстве своем они посвящены разработке и популяризации идей
анархизма в связи с общей социально-политической ситуацией в мире.
Наиболее активно работы П. А. Кропоткина публиковались до 1932 года, после чего
их число резко пошло на убыль. Не потому, что идеи анархизма потеряли
актуальность. Дело, по-видимому, в том, что в капиталистических странах
обострилась - по мере укрепления СССР - борьба со всеми проявлениями анархокоммунизма.
А в СССР тогда окончательно укоренилась марксистско-ленинская
идеология (с изменениями и дополнениями И. В. Сталина), в которой важная роль в
строительстве коммунизма отводилась социалистическому государству, а не
анархическим организациям.
Таким образом, решительное отрицание П. А. Кропоткиным государственных систем
любого образца не отвечало (и не отвечает!) интересам имеющих капиталы и власть.
Неудивительно, что произведения П. А. Кропоткина за последние семь десятилетий
издавались редко. Из наиболее крупных работ отметим: "Записки революционера"
(1933, 1966, 1988), "Великая французская революция. 1789- 1793" (1979), "Хлеб и
воля", "Современная наука и анархия" (1990), "Этика" (1991). Фрагменты из
последних двух книг использованы в настоящем издании.
ВЗАИМНАЯ ПОМОЩЬ КАК ФАКТОР ЭВОЛЮЦИИ
В этой работе сделана попытка проследить единую линию развития принципа
взаимопомощи начиная с животных (от беспозвоночных, насекомых, птиц до обезьян)
через дикарей и варваров - до капиталистического общества включительно. В
настоящем издании приведены только первые две главы книги с Введением и
Заключением. Отсутствуют главы о взаимопомощи среди варваров, в средневековом
городе и в современном (на XIX век) обществе. Это объясняется прежде всего
ограниченным объемом данной книги, а также и тем, что примеры человеческой
солидарности приведены П. А. Кропоткиным в работах, посвященных этике, а также в
разделе "Современная наука и анархия".
Впервые сокращенный вариант данной работы был опубликован в Софии на болгарском
языке (1900 г.). Полностью она вышла в 1902 г. на английском языке в Лондоне и
Нью-Йорке. На русском языке ее впервые опубликовали в 1904 г. в переводе М. Д.
Орехова, затем дважды переиздавалась в 1907 и трижды - в 1919 г. С тех пор она
не выходила в свет, став, по существу, библиографической редкостью.
Печатается по изданию: Кропоткин П. Л. Взаимная помощь как фактор эволюции.
Харьков, Вольное братство, 1919 (Научно-анархическая библиотека), с. 3-98 и 226231.
СОВРЕМЕННАЯ НАУКА И АНАРХИЯ
Основу этой работы составляют статьи, написанные П. А. Кропоткиным в Англии в
конце XIX века. В виде отдельной книги они были впервые опубликованы на
английском языке в 1912 г. На следующий год во французское издание был включен
ранее публиковавшийся очерк "Государство и его роль в истории", а также раздел о
современном государстве и приложения. Для русского издания 1920 года автор
сделал несколько новых примечаний.
Печатается по изданию: Кропоткин П. Л. Хлеб и воля. Современная наука и анархия.
Приложение к журналу "Вопросы философии". М., Правда, 1990, с. 244-516 и 532537.
Не включены главы: "Существенные характерные черты государства", "Может ли
государство служить
освобождению рабочих?", "Современное конституционное государство", "Разумно ли
усиливать современное государство?", а также "Приложение". Почти полностью
сокращены многочисленные примечания автора. Все эти изъятия сделаны
исключительно в связи с ограниченным объемом данной книги.
АНАРХИЯ. ЕЕ ФИЛОСОФИЯ, ЕЕ ИДЕАЛ
Работа представляет собой популярное изложение основ анархизма. Впервые была
напечатана в 1896 г. на английском, французском и голландском языках (в Лондоне,
Париже, Амстердаме). Она неоднократно переиздавалась, а на русском языке - в
переводе с французского - впервые вышла в 1900 г. сразу двумя изданиями.
Печатается по изданию: Кропоткин П. Анархия. Ее философия, ее идеал. Перевод с
французского. Книгоиздательство "Мысль". А. Миллер, Лейпциг - С.-Петербург. 1906
(без указания переводчика), с. 3-44. Не включены последние 3 страницы, имеющие
отношение к актуальным проблемам того давнего, а не нынешнего времени.
ЭТИКА
Над книгой "Этика" Петр Алексеевич работал с начала XX века до самой своей
смерти в 1922 году. Работа осталась незаконченной. Она во многом перекликается с
трудом французского философа Жана Мари Гюйо (Кропоткин обычно называл его
ошибочно Марком) "Опыт морали без обязанностей и са
Закладка в соц.сетях
