Жанр: Философия
Анархия: Сборник.
...венное "обязательство", о котором так много писали и говорили, очищенное
от всякого мистицизма, сводится к этому простому и истинному понятию: жизнь
может поддерживаться, лишь расточаясь.
"Растение не может помешать себе цвести. Иногда цвести для него - значит
умереть. Пусть! Соки все-таки будут подыматься!" - так заканчивает молодой
философ-анархист свое замечательное исследование.
То же и с человеком, когда он полон силы и энергии. Сила накопляется в нем. Он
расточает свою жизнь. Он дает, не считая. Иначе он бы не жил. И если он должен
погибнуть, как цветок гибнет, расцветая, - пусть! Соки подымаются, если соки
есть.
Будь силен! Расточай энергию страстей и ума, чтобы распространить на других твой
разум, твою любовь, твою активную силу. Вот к чему сводится все нравственное
учение, освобожденное от лицемерия восточного аскетизма.
Чем любуется человечество в истинно нравственном человеке? Это его силой,
избытком жизненности, который побуждает его отдавать свой ум, свои чувства, свою
жажду действий, ничего не требуя за это в обмен.
523
Человек, сильный мыслью, человек, преисполненный умственной жизни, непременно
стремится расточать ее. Мыслить и не сообщать своей мысли другим не имело бы
никакой привлекательности. Только бедный мыслями человек, с трудом напав на
новую ему мысль, тщательно скрывает ее от других с тем, чтобы со временем
наложить на нее клеймо своего имени. Человек же, сильный умом, не дорожит своими
мыслями, он щедро сыплет их во все стороны. Он страдает, если не может разделить
с другими свои мысли, рассеять их на все четыре стороны. В том его жизнь.
То же и относительно чувства. "Нам мало нас самих: у нас больше слез, чем
сколько их нужно для наших личных страданий, больше радостей в запасе, чем
сколько требует их наше собственное существование", - говорил Гюйо, резюмируя
таким образом весь вопрос нравственности в нескольких строках - таких верных,
взятых прямо из жизни. Одинокое существо страдает, оно впадает в какое-то
беспокойство, потому что не может разделить с другими своей мысли, своих чувств.
Когда испытываешь большое удовольствие, хочется дать знать другим, что
существуешь, что чувствуешь, что любишь, что живешь, что борешься, что воюешь.
Точно так же мы чувствуем необходимость проявлять свою волю, свою активную силу.
Действовать, работать стало потребностью для огромного большинства людей до
того, что, когда нелепые условия лишают человека полезной работы, он выдумывает
работы, обязанности, ничтожные и бессмысленные, чтоб открыть хоть какое-нибудь
поле деятельности для своей активной силы. Он придумывает все, что попало:
создает какую-нибудь теорию, религию или "общественные обязанности" - лишь бы
только убедить себя, что и он делает что-то нужное. Когда такие господа танцуют
- они это делают ради благотворительности; когда разоряются на наряды - то "ради
поддержания аристократии на подобающей ей высоте"; когда совсем ничего не делают
- то из принципа.
"Мы постоянно чувствуем потребность помочь другим, подпереть плечом повозку,
которую с таким трудом тащит человечество, или, по крайней мере, хоть пожужжать
вокруг", - говорит Гюйо. Эта потребность - помочь хоть чем-нибудь - так велика,
что мы находим ее у всех общественных животных, на какой бы низкой ступени
развития они ни стояли. А вся та громадная сумма деятельности, которая так
бесполезно растрачивается каждый день в политике, - что это, как не потребность
подпереть плечом повозку или хоть пожужжать вокруг нее?
Бесспорно, если этой "плодовитости воли", этой жажде деятельности сопутствуют
только бедная чувствительность и слабый ум, неспособный к творчеству, тогда
получится только какой-нибудь Наполеон I или Бисмарк, т.е. маньяки, хотевшие
заставить мир пойти вспять. С другой стороны, плодовитость ума, если она не
сопровождается высокоразвитой чувствительностью, дает пустоцветы - тех ученых,
например, которые только задерживают прогресс науки. И наконец,
чувствительность, не руководимая достаточно обширным умом, даст, например,
женщину, готовую всем пожертвовать какому-нибудь негодяю, на которого она
изливает всю свою любовь.
Чтобы быть действительно плодотворной, жизнь должна изобиловать одновременно
умом, чувством и волей. Но такая плодотворность во всех направлениях и есть
жизнь - единственное, что заслуживает этого названия. За одно мгновение такой
жизни те, кто раз испытал ее, отдают годы растительного существования. Тот, у
кого нет этого изобилия жизни, тот - существо, состарившееся раньше времени,
расслабленное; засыхающее, нерасцветши, растение.
"Оставим отживающей гнили эту жизнь, которую нельзя назвать жизнью!" -
восклицает юность - истинная юность, полная жизненных сил, стремящаяся жить и
сеять жизнь вокруг себя. И всякий раз, как общество начнет разлагаться, напор
этой юности разбивает старые формы - экономические, политические и нравственные,
чтобы дать простор новой жизни. Пусть тот или другой падет в борьбе! Соки всетаки
будут подыматься! Для сильных людей жить - значит цвести, каковы бы там ни
были последствия расцвета! Они плакаться не станут.
Но, оставляя в стороне героические эпохи в жизни человечества и беря только
каждодневную жизнь, разве это жизнь, когда живешь в разладе со своим идеалом?
В наши дни часто приходится слышать насмешливое отношение к идеалам. Это
понятно. Идеалы так часто смешивали с их буддийскими или христианскими
искажениями; этим словом так часто пользовались, чтобы обманывать наивных, что
реакция была неизбежна и даже благотворна. Нам тоже хотелось бы заменить это
слово "идеал", затасканное в грязи, новым словом, более согласным с новыми
воззрениями.
Но каково бы ни было слово, факт остается налицо: каждое человеческое существо
имеет свой идеал. Бисмарк имел свой идеал, как бы ни был он фантастичен, так как
сводился на управление людьми огнем и мечом. Каждый мещанин-обыватель имеет свой
идеал - хотя бы, например, иметь серебряную ванну, как имел Гамбетта, или иметь
в услужении известного повара Тромпетта, - и множество рабов, чтобы они
оплачивали, не морщась, и ванну, и повара, и много другой всякой всячины.
Но рядом с этими господами есть другие люди - люди, постигшие высшие идеалы.
Скотская жизнь их не удовлетворяет. Раболепие, ложь, недостаток честности,
интриги, неравенство в людских отношениях возмущают их. Могут ли такие люди в
свою очередь стать раболепными, лгунишками, интриганами, поработителями? Они
понимают чувством, как прекрасна могла бы быть жизнь, если бы между всеми
установились лучшие отношения. Они чувствуют в себе достаточно сил, чтобы самим
по крайней мере установить лучшие отношения с теми, кого они встретят на своем
пути. Они постигли, прочувствовали то, что мы называем идеалом.
Откуда явился этот идеал? Как вырабатывается он - преемственностью, с одной
стороны, и суммой впечатлений жизни - с другой? Мы едва знаем, как идет эта
выработка. Самое большее, если мы сможем, когда пишем биографию человека,
жившего ради идеала, рассказать приблизительно верную историю его жизни. Но
идеал существует. Он меняется, он совершенствуется, он открыт всяким внешним
влияниям, но всегда он живет. Это - наполовину бессознательное чувствование
того, что дает нам наибольшую сумму жизненности, наибольшую радость бытия.
И жизнь только тогда бывает мощная, плодотворная, богатая сильными ощущениями,
когда она отвечает этому чувству идеала. Поступайте наперекор ему, и вы
почувствуете, что ваша жизнь двоится: в ней уже нет цельности, она теряет свою
мощность. Начните часто изменять вашему идеалу, и вы кончите тем, что ослабите
вашу волю, вашу способность действовать. Понемногу вы почувствуете, что в вас
уже нет той силы, той непосредственности в решениях, которую вы знали в себе
раньше. Вы - надломленный человек.
Все это очень понятно. Ничего в этом нет таинственного, раз мы рассматриваем
человека как состоящего из действующих до некоторой степени независимо друг от
друга нервных и мозговых центров. Начните постоянно колебаться между различными
чувствами, борющимися в вас, - и вы скоро нарушите гармонию организма; вы
станете больным, лишенным воли человеком. Интенсивность жизни понизится, и
сколько бы вы ни придумывали компромиссов, вы уже больше не будете тем цельным,
сильным, мощным человеком, каким вы были раньше, когда ваши поступки
согласовывались с идеальными представлениями вашего мозга.
А теперь упомянем, прежде чем закончить наш очерк, о двух терминах, альтруизм и
эгоизм, постоянно употребляемых современными моралистами.
До сих пор мы еще ни разу даже не упомянули этих слов в нашем очерке. Это
потому, что мы не видим того различия, которое старались установить моралисты,
употребляя эти два выражения.
Когда мы говорим: "Будем обращаться с другими так, как хотим, чтобы обращались с
нами", чему мы этим учим: эгоизму или альтруизму? Когда, идя дальше, мы говорим:
"Счастье каждого тесно связано со счастьем всех окружающих его. Можно случайно
иметь несколько лет относительного счастья в обществе, основанном на несчастье
других, но это счастье построено на песке. Оно не может длиться; малейшей
причины достаточно, чтобы разбить его, и само оно ничтожно, мелко в сравнении со
счастьем, возможным в обществе равных. Поэтому каждый раз, когда ты будешь иметь
в виду благо всех, ты будешь поступать правильно", - говоря так, что мы
проповедуем? Мы просто констатируем факт.
И тогда мы прибавляем затем, перефразируя слова Гюйо: "Будь силен, будь велик во
всех твоих поступках; развивай свою жизнь во всех ее направлениях; будь,
насколько это возможно, богат энергией и для этого будь самым общественным и
самым общительным существом, - если только ты желаешь наслаждаться полной,
цельной и плодотворной жизнью. Постоянно (руководствуясь) широко развитым умом,
борись, рискуй - риск имеет свои огромные радости; смело бросай свои силы, давай
их, не считая, пока они у тебя есть, на все то, что ты найдешь прекрасным и
великим, и тогда ты насладишься наибольшей суммой возможного счастья. Живи
заодно с массами, и тогда, что бы с тобой ни случилось в жизни, ты будешь
чувствовать, что заодно с твоим бьются те именно сердца, которые ты уважаешь, а
против тебя бьются те, которые ты презираешь. Когда мы это говорим, чему мы
учим,- альтруизму или эгоизму?
Бороться, пренебрегать опасностью, бросаться в воду для спасения не только
человека, но даже простой кошки, питаться черствым хлебом, чтоб положить конец
возмущающей вас неправде, чувствовать себя заодно с теми, кто достоин любви,
чувствовать себя любимым ими - все это, может быть, и жертва для какого-нибудь
болезненного философа, вроде Спенсера; но для человека, полного энергии, силы,
мощи, юности, это глубокое счастье сознавать, что ты живешь.
Эгоизм это? Или альтруизм?
Вообще моралисты, строящие свои системы на мнимом противоречии чувств
эгоистических и альтруистических, идут по ложному пути. Если бы это противоречие
существовало в действительности, если бы благо индивида было противоположно
благу общества, человеческий род вовсе не мог бы существовать; ни один животный
вид не мог бы достигнуть своего теперешнего развития.
Если бы муравьи не находили все сильного удовольствия в общей работе на пользу
муравейника, муравейник не существовал бы и муравей не был бы тем, что он есть;
он не представлял бы самого развитого из насекомых - насекомого, мозг которого,
едва видный под увеличительным стеклом, почти так же могуч, как средний мозг
человека.
Если бы птицы не находили сильного удовольствия в своих перелетах, в заботах о
воспитании своего потомства, в общих действиях на защиту своих обществ от
хищников, они никогда не достигли бы той ступени развития, на которой мы их
видим теперь. Тип птицы ретрогрессировал бы, ухудшался, вместо того чтобы
совершенствоваться.
И когда Спенсер предвидит время, когда благо индивида сольется с благом рода, он
забывает одно: что если бы оба не были всегда тождественны, самая эволюция
животного мира не могла бы совершиться.
Что всегда было, во все времена - это то, что всегда имелись в мире животном,
как и в человеческом роде, большое число особей, которые не понимали, что благо
индивида и благо рода, по существу, тожественны. Они не понимали, что цель
каждого индивида - жить интенсивной жизнью и что эту наибольшую интенсивность
жизни он находит в наиболее полной общительности, в наиболее полном
отожествлении себя самого со всеми теми, кто его окружает.
Но это был лишь недостаток понимания, недостаток ума. Во все времена были
ограниченные люди; во все времена были глупцы. Но никогда, ни в какую эпоху
истории ни даже геологии благо индивида не было и не могло быть противоположно
благу общества. Во все времена они оставались тожественны, и те, которые лучше
других это понимали, всегда жили наиболее полной жизнью.
Вот почему различие между альтруизмом и эгоизмом, на наш взгляд, не имеет
смысла. По той же причине мы ничего не сказали и о тех компромиссах, которые
"человек, если верить утилитаристам, всегда делает между своими эгоистическими
чувствами и своими чувствами альтруистическими. Для убежденного человека таких
компромиссов не существует.
Существует только то, что действительно при современных условиях; даже тогда,
когда мы стремимся жить согласно с нашими принципами равенства, мы чувствуем,
как страдают эти принципы на каждом шагу. Как бы ни были скромны наша еда и наша
постель, мы все еще Ротшильды по сравнению с тем, кто спит под мостом и у кого
так часто нет даже куска черствого хлеба. Как бы мало мы ни отдавали
интеллектуальным и артистическим наслаждениям, мы все еще Ротшильды по сравнению
с миллионами людей, которые возвращаются вечером с работы обессиленные своим
ручным трудом - однообразным и тяжелым, с теми, которые не могут наслаждаться ни
искусством, ни наукой и умрут, ни разу не испытав этих высоких наслаждений.
Мы чувствуем, что мы не до конца осуществили принцип равенства. Но мы вовсе не
хотим идти на компромисс с этими условиями. Компромисс - полупризнание,
полусогласие. Мы же восстаем против них. Они нам тягостны. Они делают нас
революционерами. Мы не миримся с тем, что нас возмущает. Мы отвергаем всякий
компромисс - даже всякое перемирие - и даем себе слово бороться до конца против
этих условий.
Это не компромисс, и человек убежденный потому и отвергает компромисс, который
позволил бы ему спокойно дремать в ожидании, пока все само собой изменится к
лучшему.
И вот мы пришли к концу нашего очерка нравственности.
Бывают эпохи, сказали мы, когда нравственное понимание совершенно меняется. Люди
начинают вдруг замечать, что то, что они считали нравственным, оказывается
глубоко безнравственным. Тут наталкиваются они на обычай
или на всеми чтимое предание - безнравственное, однако, по существу. Там находят
они мораль, созданную исключительно для выгоды одного класса. Тогда они бросают
и мораль, и предание, и обычай за борт и говорят: "Долой эту нравственность" - и
считают своим долгом совершать безнравственные поступки.
И мы приветствуем такие времена. Это времена суровой критики старых понятий. Они
самый верный признак того, что в обществе совершается великая работа мысли. Это
идет выработка более высокой нравственности.
Чем будет эта высшая нравственность, мы попытались указать, основываясь на
изучении человека и животных. И мы отметили ту нравственность, которая уже
рисуется в умах масс и отдельных мыслителей. Эта нравственность ничего не будет
предписывать. Она совершенно откажется от искажения индивида в угоду какойнибудь
отвлеченной идеи, точно так же как откажется уродовать его при помощи
религии, закона и послушания правительству. Она предоставит человеку полнейшую
свободу. Она станет простым утверждением фактов - наукой.
И эта наука скажет людям: "Если ты не чувствуешь в себе силы, если твоих сил как
раз достаточно для поддержания серенькой монотонной жизни, без сильных ощущений,
без больших радостей, но и без больших страданий - ну тогда придерживайся
простых принципов равенства и справедливости. В отношениях к другим людям,
основанных на равенстве, ты все же найдешь наибольшую сумму счастья, доступного
тебе при твоих посредственных силах".
"Но если ты чувствуешь в себе силу юности, если ты хочешь жить, если ты хочешь
наслаждаться жизнью - цельной, полной, бьющей через край, если ты хочешь познать
наивысшее наслаждение, какого только может пожелать живое существо, - будь
силен, будь велик, будь энергичен во всем, что бы ты ни делал!"
"Сей жизнь вокруг себя. Заметь, что обманывать, лгать, интриговать, хитрить -
это значит унижать себя, мельчать, заранее признать себя слабым: так поступают
рабы в гареме, чувствуя себя ниже своего господина. Что ж, поступай так, если
это тебе нравится; но зато знай заранее, что и люди будут считать тебя тем же:
маленьким, ничтожным, слабым; так и будут они к тебе относиться. Не видя твоей
силы, они будут относиться к тебе в лучшем случае как к существу, которое
заслуживает снисхождения - только снисхождения. Не сваливай тогда своей вины на
людей, если ты сам таким образом надломил свою силу".
"Напротив того - будь сильным. Как только ты увидишь неправду и как только ты
поймешь ее - неправду в жизни, ложь в науке или страдание, причиняемое другому -
восстань против этой неправды, этой лжи, этого неравенства. Вступи в борьбу!
Борьба - ведь это жизнь; жизнь тем более кипучая, чем сильнее будет борьба. И
тогда ты будешь жить, и за несколько часов этой жизни ты не отдашь годов
растительного прозябания в болотной гнили".
"Борись, чтобы дать всем возможность жить этой жизнью, богатой, бьющей через
край; и будь уверен, что ты найдешь в этой борьбе такие великие радости, что
равных им ты не встретишь ни в какой другой деятельности".
"Вот все, что может сказать тебе наука о нравственности".
"Выбор - в твоих руках".
ЭКОНОМИКА И НРАВСТВЕННОСТЬ
Узкое понимание жизни, считавшее прибыль единственным двигателем человеческого
общества, и упорная уверенность в том, что то, что существовало вчера, будет
неизменно существовать и завтра, оказалось в противоречии с людскими
стремлениями. Жизнь приняла другое течение. Никто не станет отрицать высокой
производительности, которой можно достичь специализацией; но по мере того как
работа становится проще и легче усваивается, она также делается все более и
более однообразной и скучной, и у рабочих является настоятельная потребность
разнообразить свою деятельность и искать случая применить к делу все свои
способности. Человечество приходит к сознанию, что обществу вовсе невыгодно
приковывать человека на всю жизнь к одной данной точке в руднике или мастерской,
лишая его такого труда, который мог бы привести его к свободному общению с
природой и сделать его сознательной частью великого целого - участником в
наслаждении наукой, искусством, независимым трудом и творчеством.
Потребности человеческих обществ совпадают, таким образом, с потребностями
каждой отдельной личности; и хотя временное разделение труда остается пока
вернейшей гарантией успеха в каждом отдельном предприятии, тем не менее
постоянное разделение должно исчезнуть и замениться разнородной деятельностью:
умственной, промышленной, земледельческой - соответственно разнообразным
способностям отдельных личностей и различных народов.
Освободив наше мышление от схоластики учебников и рассматривая человеческую
жизнь с общей точки зрения, мы неизбежно приходим к выводу, что хотя выгода от
временного разделения труда и несомненна, но что настало время обратиться к той
выгоде, которая проистекает от интеграции труда, от его объединения. До сих пор
политическая экономия знала только разделение труда; мы же настаиваем на его
объединении: на том, что идеалом общества (т.е. тем, к чему оно уже стремится)
является такое
общество, где каждый трудится физически и умственно; где способный к труду
человек работает в поле и в мастерской; где каждая нация и каждая область,
располагая разнообразием природных сил, сама производит и потребляет большую
часть своих продуктов земледелия и промышленности.
Конечно, подобная перемена не может произойти до тех пор, пока общество
сохраняет свое теперешнее устройство, которое позволяет собственникам земли и
капитала, под покровительством государства и исторических прав, присваивать себе
ежегодный избыток производства. Но современная фабричная система, основанная на
специализации функций, носит уже в себе зародыши собственного разрушения.
Промышленные кризисы обостряются и становятся все более и более продолжительными
вследствие войн, неизбежных при настоящем положении дел. Да и сами рабочие все с
большим нетерпением и неудовольствием переносят бедствия, навлекаемые
лихорадочным ходом промышленности; и каждый такой кризис ведет к приближению
того дня, когда современные установления частной собственности и производства
будут потрясены до основания борьбой, формы и последствия которой будут зависеть
от большего или меньшего здравого смысла привилегированных классов.
Но мы утверждаем также, что всякая попытка социалистов преобразовать современные
отношения между капиталом и трудом потерпит неудачу, если не примет в
соображение упомянутое сейчас стремление к интеграции, которое, по нашему
мнению, не привлекло еще к себе должного внимания. Преобразованное общество
вынуждено будет отрешиться от фантастической мечты о нациях, специализированных
для производства либо земледельческих, либо промышленных продуктов. Оно должно
будет положиться на самого себя для производства пищи и многих - если не большей
части - сырых продуктов. Оно должно будет найти средства сочетать земледелие с
промышленностью и ремеслами и позаботиться об "интегральном образовании", так
как, только обучая детей наукам совместно с ручным трудом, можно дать обществу
тех людей, которые действительно ему нужны.
Техническое знание, доступное всем, будет благодеянием для человечества; но для
всего человечества вообще, а не для какой-либо отдельной нации, так как знание
не может развиваться исключительно для домашнего обихода.
Наука, изобретения, смелость мысли и смелость замыслов, предприимчивость,
гениальность и улучшения социального строя сделались стремлениями
международными, и прогресс умственный, промышленный и социальный нельзя
задерживать политическими границами; он переносится через моря, проникает сквозь
цепи гор, и степи не составляют для него препятствия. Знание и изобретательность
настолько международны, что если завтра появится в газетах сообщение, что гденибудь
практически разрешена задача изготовления запасов силы, полета в воздухе
или печатания без типографских чернил, то через несколько недель та же задача
будет разрешена изобретателями различных национальностей. Беспрестанно
случается, что одно и то же научное открытие или техническое изобретение сделано
почти одновременно в странах, отстоящих друг от друга на тысячи верст, точно
существует особого рода атмосфера, благоприятствующая зарождению известной идеи
в известный момент. И действительно, такая атмосфера создана паром, печатью и
общим запасом знаний.
Те, кто мечтает о монополизации технического гения, отстали лет на пятьдесят
против действительной жизни. Теперь мир - весь огромнейший мир - является
областью распространения знаний; и если у отдельных народов обнаруживаются
особые способности в отдельных отраслях техники или науки, эти различия
уравновешивают друг друга, и преимущества одного народа над другими могут быть
только временными. Прекрасная работа английского инженера-механика, американская
смелость в колоссальных предприятиях, французский систематический ум, немецкая
педагогика становятся международными способностями.
Немногие книги имели такое вредное влияние на развитие экономической мысли, как
"Опыт об основах народонаселения" Мальтуса. Она появилась, подобно всем книгам,
имеющим вообще какое-либо влияние, в благоприятный момент и выразила идеи, уже
распространенные в умах зажиточного меньшинства. В то время, когда мысли
равенства и свободы, пробужденные французской и американской революциями,
проникли в сознание бедных, а богатые утомились дилетантскими экскурсиями в ту
же область, Мальтус, возражая радикальному английскому писателю Годвину,
выступил с утверждением, что равенство невозможно, что бедность большинства
вызвана не общественным строем, а что она - естественный закон. Он говорил, что
народонаселение увеличивается слишком быстро, что новым пришельцам нет места за
общей трапезой и что этот закон не может быть изменен никакими преобразованиями
общественного строя.
Таким образом он дал богатым классам нечто вроде научного возражения против идеи
равенства; а известно, что, хотя всякое владычество основано на силе, сила сама
начинает колебаться, если более не поддерживается твердой верой в собственную
правоту. Что же касается бедных классов, которые всегда чувствуют влияние идей,
преобладающих в данное время среди зажиточных классов, то учение Мальтуса лишило
их надежды на улучшение и поселило в них недоверие к обещаниям социальных
реформаторов. По сие время многие самые смелые реформаторы не верят, чтобы было
возможно удовлетворить потребности всех, если трудящиеся работники и крестьяне
потребуют этого, тем более что временное улучшение положения рабочих поведет к
быстрому увеличению населения.
Наука до сих пор держится учения Мальтуса, и политическая экономия основывает
свои рассуждения на предпосылке о невозможности быстрого увеличения производства
- невозможности, следовательно, удовлетворить потребности всех. Эта предпосылка
крепко сидит в головах экономистов как классической, так и социалистической
школы, когда они рассуждают об обмене, заработной плате,
найме рабочих, ренте и потреблении. Политическая экономи
...Закладка в соц.сетях
