Жанр: Философия
История философии. xx век.
...енных социальных и политических идей. Вопрос не в поведении
Сартра, а в характере его философии, представленной в его работах в
"академических" терминах.
Вопрос о том, является ли философия Сартра философией атомистического
индивидуализма, не так легок для ответа, как это представляется. Требуется
анализ термина "атомистический индивидуализм". И возможно, результат этого
анализа сделает ненужными все
226
последующее вопросы. Однажды я, помнится, читал в Оксфорде доклад под названием
"Является ли экзистенциализм философией декаданса?". После доклада один из
присутствовавших заметил в дисскуссии, что он разочарован тем, что услышал. Он
ожидал резкой атаки на экзистенциализм с позиции средневекового философа. Вместо
того он услышал анализ терминов "экзистенциализм" и "декаданс". Однако от его
внимания, как кажется, укрылось то, что нельзя с пользой обсудить этот вопрос
без анализа значения вовлеченных терминов и что сам процесс анализа может
повлиять на задаваемый вопрос.
Если "атомистический индивидуализм" понимается как утверждение, что свободные
действия человека - это только его свободные действия и ничьи другие, то тогда
Сартр, конечно, "атомистический индивидуалист". Однако таков и любой другой, кто
утверждает человеческую свободу. И в жизни каждого человека может случиться
момент переживания исключительной степени одиночества и изоляции в момент
выбора. Сартр в "Республике Тишины" набросал примечательную картину такого
случая, применительно к ситуации пленного члена движения Сопротивления, который
находится наедине со своими мучителями.
Если, однако, спрашивая, является философия Сартра атомистическим
индивидуализмом, мы имеем в виду, рекомендует ли он бегство от всех обязательств
перед миром, следует ответить, что нет. Он рекомендует противоположное. Более
того, он не рекомендует выбирать ценности без всякой отсылки к обществу. Скорее
он пытается показать, что в случае выбора ценностей ужасающая ответственность
ложится на плечи человека. Если человек выбирает, например, коммунизм и
посвящает себя коммунистическим убеждениям, он идеально легитимирует такой выбор
и для остальных. Ибо, придерживаясь коммунизма, он заявляет, что и все должны
быть на коммунистической стороне.
Если под "атомистическим индивидуализмом" мы подразумеваем доктрину, что не
существует общеобязательного морального закона и ценностей, не создаваемых
индивидуальным выбором, то философия Сартра определенно является атомистическим
индивидуализмом. Более того, мне кажется, что представление о выборе и
легитимации идеально для всех людей и никоим образом не преуменьшает
индивидуализма, скрытого в системе. Ибо если выбор с чувством социальной
ответственности есть ценность, то индивид создает эту ценность, как следует из
предпосылок Сартра. Если кто-то не рассматривает это как ценность и делает
произвольный выбор без всякого чувства социальной ответственности, то я могу не
одобрять его с позиции тех ценностей, которые выбрал я; однако, если я
последователь Сартра, я должен признать, что по большому счету ценности любого
другого человека так же хороши, как и мои. Можно возразить, что мне не только
нет нужды признавать это, но я и не могу это сделать. Ибо я уже выбрал
собственный набор ценностей, и я не могу не судить ценности других людей с
позиции своих собственных. Однако либо возможно, либо невозможно принять точку
зрения философии Сартра. И если возможно принять его метафизическую точку
зрения, то возможно принять и то, что по большому счету ни один набор ценностей
не является существенно превосходящим все другие. И если я действительно
принимаю метафизическую точку зрения Сартра, то мне кажется, что я должен
принять это. И если я принимаю это, никакие ссылки на идеально подходящие
легитимации для всех людей не смогут
изменить фундаментальный индивидуализм теории. Кто-то, возможно, склонен
говорить, что сартровская точка зрения верна. Однако это замечание будет
неуместно. Сейчас я не обсуждаю, является ли метаэтика Сартра истинной или
ложной; меня интересует, что это такое. И хотя я, конечно, очень далек от того,
чтобы быть марксистом, я полагаю, что марксистское описание ее в терминах
атомистического индивидуализма очень соответствует действительности.
В заключение мне хотелось бы добавить, что философские работы Сартра содержат
длинные феноменологические анализы, которые обнаруживают большую виртуозность и
ум. Его талант как романиста и драматурга, конечно, не должен повлечь недооценку
его как философа или мысль, что он дилетант. Он никоим образом не является
дилетантом. Мы не можем рассматривать его в терминах экзистенциалистских кафе.
Однако можно обладать великим талантом и все же представить наиболее
неадекватную картину человеческого существования и человеческого опыта.
У меня уже был случай отметить сартровское описание человека как бесполезной
страсти. Я также упоминал его взгляд, что Бытие есть беспричинное, de trop. Опыт
Рокантена в отношении такого характера Бытия в муниципальном саду Бувиля в
"Тошноте" хорошо известен. Можно сказать, следовательно, что для Сартра мир и
человеческое существование "абсурдны". Однако он не погружается глубоко в эту
тему. Философом абсурда является скорее Альбер Камю, который, подобно Сартру,
является одаренным
романистом и драматургом. Известно, что Камю пренебрегает определением
"экзистенциалист" и полагает, что философ типа Ясперса - это эскапист. Однако он
представляется мне принадлежащим к некоторому общему направлению мысли, к
которому принадлежит Сартр, и говорящим для людей, которые находятся в сходной
духовной ситуации с теми, для кого в первую очередь предназначено послание
Сартра.
В своей пьесе "Le malentendu" Камю вкладывает в уста матери следующие слова:
"Однако этот мир сам по себе не разумен, и я могу сказать так, я, которая
попробовала мир от творения до разрушения". Мир неразумен, и в нем нельзя найти
никакого значения. Человеческий разум естественно обречен искать ясности о
значении мира, человеческой жизни и истории в частности; однако он не может
найти никакого значения ни в мире вне человека, ни в самой человеческой жизни. И
через восприятие этого факта возникает чувство абсурда. "Я сказал, что мир был
абсурден, однако я поторопился. Этот мир сам по себе неразумен, можно сказать о
нем. Однако абсурд - противостояние этого иррационального мира отчаянному
стремлению к ясности, призыв которого отдается в глубинах человека...
Абсурдность возникает из этого противостояния человеческого призыва
иррациональному молчанию мира... Иррациональное: человеческая ностальгия и
абсурд, который возникает из их встречи лицом к лицу, является тремя персонажами
драмы" ("Миф о Сизифе").
Чувство абсурда может возникнуть различными способами: от восприятия
"бесчеловечности" или безразличия природы до реализации временности человека или
смерти, которая открывает бесполезность человеческого существования, или от
бесмысленности ежедневной жизни и ее рутины. "Подъем, трамвай, 4 часа в офисе
или на заводе, обед, трамвай, 4 часа работы, ужин, сон и понедельник, вторник,
среда, четверг, пятница и суббота - в одном и том же ритме мы следуем этой
дорогой легко почти всегда. В один прекрасный день, однако, возникает вопрос
"Зачем?" ("Миф о Сизифе"). Но чувство абсурда не есть то же самое, что понятие
или уверенность в абсурде, хотя она является его основанием: убежденность в
абсурде принадлежит к сфере чистого сознания. Более того, это сознание сущностно
для существования абсурда. Однако уничтожьте один из терминов, и абсурд будет
уничтожен. Поэтому абсурд, как и все, смертен. Только через человека абсурд
появляется и не может существовать вне его: мир сам по себе не абсурден, а
просто иррационален. Но, оставляя технические выражения, можно сказать, что для
Камю мир и человеческая жизнь абсурдны. Или, по крайней мере, кажутся
абсурдными, поскольку отчетливо осознается их иррациональный и лишенный значения
характер.
Такой взгляд, естественно, неприемлем для человека. В пьесе Камю "Калигула"
Херея утверждает, что он отрицает тот мир, как Калигула видит его, и что
император должен "исчезнуть", "потому что я хочу жить и быть счастливым. Я верю,
что никто не может ни жить ни быть счастливым, если доводит абсурд до всех его
заключений"; далее: "потерять жизнь - это немного, у меня есть мужество сделать
это, если будет необходимо, однако видеть, как исчезает значение этой жизни,
видеть, как исчезает наше понимание сущего, вот что непереносимо. Никто не может
жить без смысла". Мыслители, которых Камю называет экзистенциальными философами,
пытаются избежать этого посредством "прыжка". Кьеркегор, например, делает
"прыжок" веры, его мысль воспаряет над миром и человече231
скои жизнью, как они даны в восприятии, к утверждению Бога, к которому не ведет
разум. Ясперс делает "прыжок" к трансцендентному, некоторому расплывчатому
трансцендентному, однако все же трансцендентному. Шестов делает "прыжок" к Богу,
который выше понимания. В действительности для всех экзистенциальных мыслителей
"разум" есть просто инструмент "мысли" и мысль человека есть прежде всего его
тоска, его сердечное влечение. Разум отрицает самого себя, когда он совершает
прыжок; он уступает место желательному мышлению. Стремление избежать абсурда
выводит этих мыслителей за пределы разума, тогда как в действительности нет
ничего вне разума. Мир l'esprit absurde (абсурдного разума) - это мир без Бога и
мир, в котором нет абсолютных объективных ценностей. Все же именно в таком мире,
по Камю, должны жить люди, по крайней мере те, у кого есть мужество сделать это.
И убежденность человека в абсурдности мира должна руководить его поведением.
Поэтому Камю поднимает вопрос о самоубийстве. Однако он делает это только для
того, чтобы отрицать самоубийство как решение. Он отрицает его не потому, что
оно имморально, но потому, что оно означает капитуляцию перед абсурдностью,
сдачу ей мира и человеческой жизни. Однако абсурд не имеет значения, пока
человек держит себя вне его и борется с ним: если кто-то полностью погружается в
него, как в случае самоубийства, то его бытие перестает быть абсурдным.
Правильное поведение человека, сознающего абсурд, заключается в жизни в абсурде,
в восстании против него, без совершения самоубийства или, с другой стороны,
иррационального прыжка. Эта борьба делает жизнь достойной того, чтобы жить. И
выдержанная на протяжении всей жизни, она выдает свое
величие: "зрелище человеческой гордости не может сравниться ни с чем". "Этот мир
лишен значения, - говорит Калигула, - и тот, кто осознает этот факт, получает
свободу". L'homme absurde (то есть человек, который ясно сознает абсурд и живет
в манере, совместимой с этим сознанием) отрицает все отдельные утешения и
надежды, его разум просвещен, и его воля - это его собственная воля.
Однако какую жизнь ведет "человек абсурда"? Очевидно, нельзя предложить нечто,
что он должен делать, в смысле моральных обязательств. Поскольку в лишенном
значения мире все разрешено. Однако это не означает, что поощряется
преступление. "То, что все разрешено, не означает, что все запрещено. Абсурд
просто делает последствия этих действий эквивалентными. Он не поощряет
преступление; это было бы по-детски; однако он показывает бесполезность
угрызений совести. Точно так же, поскольку все опыты безразличны, то один долг
ничем не лучше другого. Можно быть добродетельным по капризу" ("Миф о Сизифе").
В своем романе "Чума" Камю поднимает вопрос, может ли быть святым атеист.
Некоторые действия действительно аналогичны для l'esprit absurde и в этом смысле
они "запрещены", однако не существует моральных обязательств. Человек абсурда,
следовательно, свободен от моральных обязательств; однако у него есть его
собственная этика, скорее количественная, чем качественная. Значимо лишь жить
наиболее полной жизнью. Боец, который, осознавая бессмысленность истории,
выбирает участие в соответствующей исторической ситуации (сражаясь, например, в
Сопротивлении), художник, осознающий, что и он сам, и его творение неизбежно
обречены на смерть, однако все же придающий выражение своим интуициям мира; все
эти типы - это люди абсурда. Человек, например, участвующий в движении
сопротивления тирану, зная или веря, что его дело проиграно и что в любом случае
однажды история сведет и тот и другой исход к одному и тому же, к ничто, живет в
абсурде, однако в то же время борется с ним и с его судьбой, провозглашает свою
свободу, добавляя величие жизни. Действительно, завоевание - это не вопрос
географии; оно состоит в борьбе и жертве без будущего. Этика Камю поэтому не
просто рекомендация следовать горацианскому "Carpe diem". Нет причины, по
которой, следует предпочитать эпикурейство горацианского типа, хотя
эпикурейство, разумеется, не исключено, как возможность. Абсурд призван скорее
для того, чтобы жертвовать собой в данной исторической ситуации, при условии
осознания предельного равенства всех поступков, чем в пренебрежении насколько
возможно любым самопожертвованием.
Мне кажется ясным, что и Сартр и Камю говорят о человеке и для человека, который
потерял или никогда не имел веры в Бога и который в то же время не в состоянии
удовлетвориться тем удобным представлением, что атеизм не делает различия между
человеческим существованием и его проблемами. Они оба пытаются показать
последствия атеизма, как они их видят, и объяснить одинокому и отчужденному
индивиду ситуацию, в которой он находится. Что, однако, следует сделать? Как
следует жить человеку в мире, где нет заранее заданного значения? Как он может
придать какое-то значение своей жизни? И Сартр и Камю проповедуют этику
самопожертвования, вовлеченности.
Хотя оба автора демонстрируют очень реалистическое мышление и взгляд на вещи,
мышление, которое, несомненно, является одной из примет нашего времени, вовсе не
значит, что кто-то из них дает адекватное теоретическое обоснование этого
способа мышления и взгляда. Действительно, Сартр пытается сделать это. Однако
Камю, как мне кажется, начинает с утверждения, что мир "иррационален". И за
аргументами Сартра в пользу атеизма можно различить первоначальный выбор. Можно
сказать, конечно, что теизм авторов типа Кьеркегора и Ясперса также, в конце
концов, основан на вере. Можно даже сказать, что какое-то решение вообще зависит
только от веры. Однако также может оказаться, что исключительное место выбора
является одной из основных слабостей экзистенциалистской философии. Этот вопрос
относится скорее к следующей и заключительной лекции.
КРИТИЧЕСКОЕ ОБСУЖДЕНИЕ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА
Как мы видели, экзистенциализм делает ударение на человеческой жизни или
ситуации. Нам говорится, например, что человек обнаруживает себя в мире, что он
есть бытие в мире. Нам говорится, что он есть конечное, преходящее бытие,
пребывающее под угрозой смерти с рождения. Нам говорят, что он свободен, что он
трансцендирует свое прошлое и неизбежно определяет самого себя своим свободным
выбором таким образом, что он никогда не является просто "объектом", пока смерть
не исключит все возможности. Как сознательное свободное бытие, человек выступает
из фона природы. Он не растворен в потоке жизни в том же смысле, в каком
растворены кошка или собака; и его разум не связан исключительно службой
биологическим и экономическим нуждам. Он может в действительности своим
собственным выбором попытаться идентифицировать себя с обществом, с групповым
сознанием и таким образом избежать ответственности за свободу. Однако он также
может признавать в "страхе" свою собственную свободу и ответственность, которые
ставят его в одинокую изоляцию. Он может поднять проблему значения своего
собственного существования и человеческой истории вообще. Он может искать
объяснения цели человеческой жизни и ценностей.
Но можно возразить, что все это устаревшие сведения. Истинность высказывания,
что человек свободен, является действительным предметом обсуждения. И если
экзистенциалист говорит, что человек свободен, он не произносит банальности,
истинность высказывания признается всеми. Однако нам, конечно, хорошо известно,
что человек есть бытие в мире. Что бы ни говорили некоторые философы, никакой
здравомыслящий человек не сомневается в этом, он принимает это утверждение как
данность. Почему экзистенциалисты суетятся вокруг этого? Нет большого смысла в
прибавлении к высказыванию "человек есть бытие", в свете того, что это не
означает, что мне просто случилось быть в мире, хотя я, возможно, мог быть гдето
еще. Поскольку никто, пребывая в здравом уме, не сомневается, что ему просто
случилось быть в мире. Тезис, что человек сущностно ориентирован на других людей
и вещи, не нов. В конце концов, Аристотель многие столетия назад отметил, что
человек по природе животное политическое. Далее, разве нам не хорошо известно,
что все мы находимся под угрозой смерти? Разве мы не знаем, что обречены на
смерть с самого начала? Все мы знаем, что человек отличается от кошек и собак и
что человек может терзаться такими проблемами, которые, исходя из имеющихся
данных, не известны кошкам и собакам. Нам также небезызвестен тот факт, что хотя
некоторые люди терзаются вопросами человеческого предназначения, другие не
делают этого, либо потому, что убеждены в определенных ответах на эти вопросы,
либо потому, что заняты повседневными либо научными заботами. Нам не нужны
философы для того, чтобы сообщать подобные истины. И если нам необходимо
подробнее узнать об отношении человека к другим вещам, при237
чинах смерти и процесса, именуемого "умиранием", куда более лучшим источником
информации будет ученый, а не философ. То, что делают экзистенциалисты, так это
провозглашают тривиальности в том смысле, что их высказывания нам уже известны.
И тот факт, что эти истины облечены в напыщенный и часто невнятный язык, не
должен влиять на то обстоятельство, что они нам знакомы. Нам не сообщается новой
информации.
В то же время можно сказать, что экзистенциалист имеет особую цель, провозглашая
эти тривиальности. Эту цель выдает использование им слова "страх". Он сам,
очевидно, испытывает некоторые эмоции, рассматривая эти знакомые истины, и хочет
сообщить эти эмоции остальным или даже пробудить сходные эмоциональные установки
и диспозиции в других. Дабы быть в состоянии сделать это более эффективно, он
утверждает свои тривиальности напыщенным языком и говорит в драматических и
трагических тонах о присутствии человека в мире, о человеческой конечности, о
смерти и о страхе. Его язык есть часть техники для сообщения или пробуждения
аффективных установок и эмоций. Следовательно, мы можем сказать, что
экзистенциализм смешивает тривиальность с театральностью и специализирует
эмоциональное использование языка. Экзистенциалистская деятельность, несомненно,
психологически понятна в контексте социальных и политических переворотов XX
столетия, а в случае Кьеркегора - в рамках его личного характера и жизненной
истории. Однако это не изменяет природы экзистенциалистской активности.
Я уделил такое внимание этой линии возражений против экзистенциализма потому,
что мне кажется, что она должна быть представлена. Я думаю, она содержит некую
истину, хотя и не может правильно оценить экзистенциализм. Мне хотелось бы,
следовательно, сделать по необходимости короткую попытку отделить справедливое
от несправедливого. Это поможет осознать мою собственную позицию в отношении
экзистенциалистов.
Во-первых, мне кажется несомненно истинным, что многие утверждения
экзистенциалистов не сообщают новой информации в том смысле, в котором физик,
астроном или исследователь могут дать некое новое знание. То, что мы существуем
в мире и что смерть общая для всех людей, давно известно. Далее, ни один человек
в здравом уме не думает, что он или она бесконечны. Обычный человек,
предоставленный самому себе, убежден, что некоторые его действия являются
свободными в том смысле, что он мог бы сделать иначе, чем захотел.
В то же время следует добавить, что именно потому, что человеческая конечность
так очевидна, мы обычно редко обращаемся к этим фактам. Нормальный человек
постоянно не думает о своей смерти, хотя и не сомневается, что когда-нибудь
умрет. При нормальных обстоятельствах смерть не есть приятный или подходящий
предмет для размышлений; обычному человеку может показаться, что погружением в
эту мысль ничего нельзя достигнуть. Естественные человеческие импульсы стремятся
отвлечь его внимание от пустоты смерти и вовлечь в повседневные интересы и
заботы или в научные и профессиональные занятия. Не думает обычный человек и о
свободе, если это не входит в круг специальных интересов теолога, философа,
психолога и, возможно, специалиста, изучающего уголовное право. Он имплицитно
осознает разницу между действиями, ответственность за которые он чувствует, и
действиями, за которые не чувствует себя ответственным; но его интерес скорее в
самом действии нежели в размышлении о нем. И мы можем сказать, что осознаем
многое в различной степени и многое в некоем действительном смысле "знаем", но к
чему обычно не обращаемся и чего обычно не замечаем.
Эти замечания относятся к следующему. Тот факт, что истины, к которым привлекает
наше внимание философ, не содержат нового в том смысле, что они не говорят того,
чего мы прежде не знали и чего не могли бы открыть без помощи профессионального
философа, не определяют фатальное возражение против необходимости привлечь к ним
внимание, если для того есть удовлетворительная причина. Возможно, следует взять
пример из другой сферы, даже если он немного избит. Мы можем много раз видеть
картину и все же не оценить ее. Мы видим и все же не видим. Затем однажды друг
"показывает" нам картину. В некотором смысле он не показывает нам того, что мы
не видели прежде; все же он вполне может показать нечто такое, чего мы не
заметили или к чему не обращались. Он не показывает линий или цветов, которых
прежде не видели наши глаза; однако может привлечь наше внимание к форме,
структуре или значению, которые мы раньше не замечали. Тем самым он позволяет
нам увидеть картину в новом свете, картину, виденную много раз и все же не ту
картину, что мы видели раньше. В этом случае мы имеем парадокс, однако он
позволяет привлечь внимание к тому, что является не таким уже редким для
человека опытом. И я полагаю, что философ может, по крайней мере в некоторых
случаях, выполнять функцию друга, показывающего нам уже знакомую картину. Он
может позволить нам увидеть в новом свете то, что мы видели раньше, но не
замечали.
Итак, мне кажется истинным, что все мы принадлежим тому, что экзистенциалисты
называют "единственное". Хотя в действительности не существует сознания группы в
том смысле, что есть индивидуальные способы реагирования на события, способы
мышления и чувствовования, которые характерны для индивидов как членов группы.
Поскольку каждый индивид прежде всего интегрирован в общество, и многие его
мнения и способы действия формируются под давлением окружения и социального
образования. Язык, который сам есть социальная конструкция, важное, хотя и не
единственное средство сообщения этих разделенных мнений, реакций и стандартов
поведения. И если мы можем удержать в сознании тот факт, что не в состоянии
указать на вещь или субстанцию, соответствующую терминам "групповое сознание",
то можем придать им значимое употребление. Давление общества всегда с нами, но
оно не ощущается как бремя, как давление снаружи, поскольку каждый от рождения
интегрирован в общество. Групповое сознание как бы префигурировано в структуре
индивида.
Естественно, что я могу быть вовлечен в исполнение моей социальной функции и
занят заботами и делами в рамках общества. Естественно, мир следует
рассматривать как поле, на котором реализуются эти функции, и значение ему
следует дать в терминах забот и занятий человека как члена общества. И такое
событие, как смерть, следует рассматривать как нечто, случившееся с "неким
человеком", в конечном счете с каждым членом общества, поскольку он или она есть
организм в естественном ходе вещей, подверженный умиранию. Смерть близкого,
конечно, глубоко влияет на меня, однако озабоченность собственной смертью
кажется мне выходящим за порядок бегством от обще241
ства, уклонением от правильного исполнения моей социальной функции. Как член
общества я, безусловно, осознаю, что смертен и что умру. Если мы спросим когото,
конечен ли он или бесконечен, при точном понимании слов он, несомненно,
ответит - конечен. И это показывает, что ему в некотором смысле известно об этой
конечности. Но как член общества я смотрю на конечность и смерть в социальной
перспективе. У меня есть моя социальная функция и мои частные занятия в пределах
общества, и, хотя я знаю, что мои способности ограниченны и время, в течение
которого я могу исполнять мою функцию, ограниченно, я не размышляю об этих
пределах. Они формируют фон для позитивных интересов, которые занимают мое
ежедневное внимание.
Экзистенциалист, как мне кажется, изменяет и пытается изменить перспективу, в
которой мы видим определенный факт или которую мы уже осознаем. Он направляет
мое внимание к пределам, которые нормально маргинальны моему сознанию, и
фокусирует мой взгляд на конечности, моих пределах, смерти как исключению моих
возможностей. Он хочет, чтобы я осознал и свое существование в мире с точки
зрения странников, которые стремятся реализовать свои идеи, с самого начала
находясь под угрозой смерти. Экзистенциалист хочет, чтобы я отступил от своей
погруженности в социальные заботы и занятия и занял позицию индивидов. Это как
если бы он указывал пальцем на некоторые черты человеческой жизни и говорил:
смотрите. Поэтому он пытается сфокуси
...Закладка в соц.сетях
