Жанр: Философия
Гражданин мира, или письма китайского философа,..
...ые ревнители,
внушает мне мысль, что я буду созерцать конные скачки с подобающим
благоговением, тем более, что я уже подготовлен к такого рода зрелищу, так
как на днях сподобился присутствовать на гонках повозок. Не берусь судить,
было ли это состязание трех повозок из разных приходов устроено благодаря
подписке среди местных вельмож или члены совета графства щедро сложились,
дабы поощрить ремесло ремесленников, судить не берусь; как бы то ни было,
состязание велось по всем правилам и с соблюдением всех необходимых
церемоний, и блестящая публика единодушно решила, что зрелище было отменное,
гонки удались на славу и возниц не подкупили.
Состязание происходило на дороге, ведущей из Лондона в деревню под
названием Брентфорд {2}, и участвовали в нем повозка из-под брюквы, повозка
мусорщика и повозка из-под навоза, причем их владельцы сами сели на козлы.
Перед началом гонок на Мусор против Навоза ставили пять к четырем, но когда
они прошли полмили, знатоки увидели, что просчитались, и никто уже не
сомневался в победе Брюквы.
Однако вскоре исход состязания опять стал неясен. Брюква, правда, шла
впереди, однако Навоз был покрепче дном. Зрители без умолку вопили: "Держу
на Брюкву! Ставлю на Навоз!" Лошади теперь неслись голова в голову. Брюква
была легче на ходу, зато Навоз казался расчетливей. Особенно бросалось в
глаза, как пылко прекрасный пол поддерживал того или иного возницу. Одних
пленяла немытая красота Навоза, других - разбойничий вид Брюквы, а на долю
злополучного Мусора, который угрюмо нахлестывал свою лошадку далеко позади
соперников, достались подбадривающие крики малой части зрителей и сочувствие
всех. Вот так некоторое время нельзя было угадать, кому же уготованы
победные лавры. До призового столба было уже недалеко, и тот, кто правил
повозкой из-под брюквы, уже не сомневался, что придет первым, как несомненно
и случилось бы, будь лошадь так же честолюбива, как хозяин. Однако,
приблизившись к развилке, откуда начиналась дорога к дому, она остановилась
и не пожелала сделать ни шагу дальше. Навоз, не успев насладиться недолгим
своим триумфом, угодил в придорожную канаву, и возница увяз в привычной
грязи. Вскоре подоспел Мусор, а так как столб был совсем близко, он и достиг
его под приветственные крики зрителей, после чего был обласкан цветом
брентфордского общества. Фортуна оказалась милостива лишь к одному, хотя ей
следовало бы хранить беспристрастие - ведь у каждого из трех были свои
достоинства, каждый изо всех сил старался заслужить приз, и каждый был
достоин своей повозки.
Это описание, пожалуй, предвосхищает то, что я собирался сообщить тебе
о Ньюмаркете. Мне сказали, что даже там увидишь немногим больше. Возможно, в
одежде зрителей и будут кое-какие различия, но не в манерах. Брентфордская
знать столь же просвещенна и утонченна, как и лошадники Ньюмаркета;
брентфордские вельможи садятся на козлы своих повозок, а высокородная
ньюмаркетская братия не брезгует садиться в седло вместо жокеев. Короче
говоря, состязания эти одинаково разумны и там, и там, и кроме как о брюкве,
мусоре и навозе писать мне все равно было бы нечего.
Прости меня, мой друг, но я, взращенный в философском уединении,
очевидно, сверх меры сурово отношусь к тому, что унижает человеческую
природу и умаляет ее достоинство.
Письмо LXXXVII
[Опрометчивость государств Западной Европы, прибегающих к помощи
русских в своих междоусобицах.]
Фум Хоум - к Лянь Чи Альтанчжи.
Ты твердишь, что европейцы мудры, но в чем же заключается их мудрость?
Ты уверяешь, что они вдобавок и храбры, но у меня есть причины сомневаться в
их храбрости. Они ведут войну друг с другом и обращаются при этом за помощью
к русским {1}, своим и нашим соседям. Подобный союз свидетельствует как об
опрометчивости европейцев, так и об их малодушии. Плата за эту помощь
усиливает и без того могущественных русских и ослабляет платящих, и без того
уже истощенных междоусобными распрями.
Я вижу в Русской империи естественную соперницу западных областей
Европы, притом соперницу уже сильную, и, благодаря форме ее правления,
грозящую стать еще могущественнее. Эта обширная империя, которая в Европе и
Азии занимает почти треть Старого Света, была около двухсот лет тому назад
разделена на отдельные царства и княжества, а потому и слаба. Однако со
времен Ивана Васильевича {2} она значительно окрепла и расширилась;
непроходимые леса и неисчислимые дикие животные, которыми прежде изобиловали
ее земли, ныне оттеснены, и на их месте возникло множество поселений.
Царство, наслаждающееся внутренним спокойствием, владеющее бескрайними
землями и перенявшее военное искусство у иноземных народов, должно,
естественно, становиться все могущественнее, и, возможно, в будущем мы
услышим; что Россию назовут, как некогда, Officina Gentium {Кузницей народов
(лат.).}.
Заветным желанием их великого монарха Петра было обзавестись крепостью
где-нибудь в Западной Европе. Эту цель преследовали многие его замыслы и
соглашения, но, к счастью для Европы, все они потерпели неудачу: Такая
крепость в руках русских равносильна воротам шлюза: когда того потребовали
бы соображения честолюбия, выгоды или необходимости, они могли бы затопить
весь западный мир наводнением варваров.
Право, друг мой, у меня нет слов, чтобы выразить негодование,
пробужденное во мне европейскими политиками, которые делают этот
могущественный народ посредником в своих сварах. Русские пребывают ныне в
состоянии между просвещенностью и дикостью, что более всего благоприятствует
успехам на военном поприще, и если им удастся обрести опору в западных
землях Европы, тогда жалкие усилия сынов изнеженности и раздоров не смогут
вытеснить их оттуда. Плодородные долины и благодатный климат всегда будут
служить достаточной приманкой для бесчисленных обитателей степей, нехоженых
лесов и заснеженных гор.
История, житейский опыт и рассудок вкупе с природой раскрывают перед
человечеством книгу мудрости, но оно не желает ее читать. Мы с ужасом
смотрели, как крылатые полчища голодной саранчи, ничтожной в отдельности и
гибельной в туче, облаками темнят дневной лик, грозя миру голодом. Мы
видели, как она опускалась на изобильные равнины Индии и Египта и в
мгновение губила труды и чаяния целых народов, не щадя ни земных плодов, ни
зелени полей и превращая в устрашающую пустыню прекрасные земли. Мы видели,
как мириады муравьев бесконечной лавиной устремлялись из южной пустыни, как
они упрямо ползли, с неутомимым упорством пополняли редеющие ряды, сеяли
опустошение на своем пути, тесня людей и животных. Когда же они пожирали все
без остатка, огромные кучи их отравляли ими же созданную пустыню! Людские
нашествия были точно такими же. Мало чем отличающиеся от лесных зверей,
руководимые лишь инстинктом и голодом, дикари, как известно, несметными
полчищами, неудержимо и одновременно устремлялись на мир из своих лесов и
пещер. Готы, гунны, вандалы, сарацины, турки, татары - мириады людей,
животных в человеческом облике, без родины, без имени, без законов своей
многочисленностью подавляли любое сопротивление, разрушали города, обращали
в прах империи, а затем, уничтожив целые народы и оставив за собой пепелище,
они, в свой черед, становились жертвой нового неведомого врага, который
превосходил их дикостью.
Прощай!
Письмо LXXXVIII
[Совет англичанкам обзаводиться мужьями, с подходящей к этому
историей.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Воспитание лучшей половины человеческого рода в Англии полностью
поручено заботам иностранцев, и учителя словесности, учителя музыки,
парикмахеры, гувернантки тут все из-за границы, а потому и я подумывал, не
открыть ли мне женскую академию, ибо в успехе можно было бы не сомневаться,
затем что я и подавно чужестранец.
В этой академии я бы наставлял дам во всех таинствах супружеской жизни.
Жены обучались бы там искусству управлять мужьями, а девицы - умению
выбирать их. Женам я открыл бы секрет: в какой мере можно притворяться
больной, не опасаясь вызвать отвращения, объяснил бы благодетельность колик
в животе, а также светской высокомерной наглости. Девицам следует приобрести
умение разбираться в претендентах на их руку и отличать педанта от ученого,
гражданина от самодовольного тупицы, помещика от его коня, щеголя от его
обезьяны, но главное, они должны постичь искусство управлять своими улыбками
и знать, когда следует кокетливо хихикнуть, а когда залиться долгим
старательным смехом.
Но я отказался от этого намерения, ибо какой смысл обучать, как
управлять мужьями или как их выбирать, когда браки сейчас не в моде, и
приходится радоваться самому плохонькому мужу. Безбрачие распространено
нынче среди всех сословий. На улицах полно старых холостяков, а в домах -
девиц, которые в свое время отвергли недурные партии и вряд ли могут
рассчитывать на что-нибудь теперь.
При таком положении вещей я могу дать прекрасному полу только один
совет: как можно скорее обзавестись мужьями. Во всем мире не сыскать более
плачевного зрелища, включая даже развалины Вавилона, чем
шестидесятитрехлетняя девица на выданье или дряхлеющий холостяк, который
порхает из гостиной в гостиную, выставляя напоказ парик с косицей и пару
ушей. Одна является моему воображению ночным чепцом на подкладке или
помадницей, а другой - декоктом или коробочкой пилюль.
Посему я еще раз настоятельно советую девицам обзаводиться мужьями.
Пусть не отказывают старому поклоннику без веских на то причин и не
отворачиваются от нового, не убедившись в его ветрености. Пускай недотроги
не обвиняют мужчин в коварстве, кокетки не ищут долгого ухаживания, а
родители не требуют от жениха состояния, равного приданому невесты.
Касательно последнего, я мог бы привести доводы, которые заставили бы
умолкнуть любого казуиста. Посему я начал бы с того, что разделил
рассмотрение этого вопроса на пятнадцать параграфов, а затем sic argumentor
{Так аргументировал бы... (лат.).}... Впрочем, не стану нагонять на нас
обоих тоску и ограничусь индийской сказкой.
В устье реки Амидар, почти там, где она впадает в Каспийское море,
расположен остров, редко посещавшийся обитателями окрестных земель. В этом
уединенном уголке, богатом всем, чем могла одарить его дикая природа, жила
царица с двумя дочерьми, которые были еще малютками, когда ей удалось
спастись с ними с гибнущего корабля. Так они и выросли на острове. Однако,
хотя юные девицы никогда не видели мужчины, а потому не имели ни малейшего
понятия о сильном поле, в одной из девиц нетрудно было распознать черты
недотроги, а в другой - кокетки. Старшая без устали внимала наставлениям
благоразумной и осторожной маменьки, младшая часами любовалась своим
отражением в ручье.
В этом уединении развлечением им служила рыбная ловля. Мать обучила их
всем тайнам этого искусства: показала места, наиболее пригодные для ужения,
объяснила, чем наживлять крючок в разные времена года и как наилучшим
способом извлечь из воды чешуйчатую добычу. Так беззаботно и невинно
проводили они день за днем до тех пор, пока однажды царица, которой
нездоровилось, не попросила дочерей поймать ей на ужин осетра или акулу,
которые, по ее мнению, не могли повредить ее желудку. Дочери повиновались и,
насадив на крючок золотую рыбку - лучшую в таких случаях наживку, -
отправились на берег и, усевшись на камень, забросили позолоченный крючок в
речную струю.
На противоположном берегу, чуть дальше, у самого устья жил юноша,
искатель жемчуга, который от продолжительного занятия своим ремеслом
превратился почти в амфибию и целыми часами мог находиться на дне без
воздуха. Случилось так, что он нырнул как раз в тот самый миг, когда девицы
расположились удить. Увидя наживку, которая показалась ему в самом деле
золотой, он решил схватить ее, но в обеих руках у него уже были жемчужницы,
а потому ему пришлось зажать рыбку в губах. Дальнейшее нетрудно себе
представить: невидимый крючок тотчас впился в его челюсть, и, как ни
старался юноша, освободиться он не смог.
- Сестрица, - воскликнула младшая принцесса, - я видно поймала огромную
рыбу! Никогда не бывало, чтобы рыба на крючке так билась. Иди сюда и помоги
мне вытащить ее.
И вот они вдвоем подтянули искателя жемчуга к берегу. Каково же было их
удивление, когда они его увидали!
- Господи! - воскликнула недотрога. - Что мы поймали? Какая странная
рыба. В жизни не видала ничего подобного. Какие глаза! Какие страшные лапы!
Какая безобразная морда! Помнится, я уже где-то читала об этом чудище. Не
иначе это Тенленг, пожиратель женщин. Давай бросим его обратно в море!
Искатель жемчуга с крючком во рту стоял, между тем, на берегу у другого
конца удилища, всем своим видом стараясь разжалобить сестер, а потому глядел
на них с нежностью, обычной в таких обстоятельствах. Кокетка, несколько
успокоенная его видимой безобидностью, осмелилась возразить старшей сестре.
- Право же, сестрица, - сказала она, - я вовсе не нахожу эту рыбу такой
страшной. Немного разнообразия нам не помешает. От этих вечных акул,
осетров, омаров и раков меня уже тошнит. Хорошо поджаренный ломтик этой
рыбы, приправленный соусом из креветок, будет весьма недурным блюдом.
Небольшой ее кусочек с пикулями, я думаю, мама с удовольствием съест. А если
она почувствует колики, то не станет больше есть и только.
- Какой ужас! - вскричала недотрога. - Неужто ты хочешь отравиться?
Говорю тебе, это Тенленг! Я читала о нем в двадцати книгах, и в каждой его
называют самым страшным животным из всех обитающих в океане. Я уверена, что
это самое коварное и хищное в мире существо, а мясо его ядовито.
Гут младшей сестре осталось только согласиться; совместными усилиями
они извлекли крючок изо рта искателя жемчуга, и, оказавшись на свободе, он
тотчас погрузился в набежавшую волну и скрылся из виду.
Как раз в эту минуту на берег спустилась их мать, пожелавшая узнать,
отчего задержались дочери. Они поведали ей обо всем случившемся и описали
чудовище, которое им удалось поймать. Пожилая дама была одной из самых
проницательных женщин на свете: ее прозвали синеглазой царицей, ибо в юности
она постоянно расхаживала с синяками под глазами, так как, будучи в
подпитии, проявляла склонность к кулачному бою.
- Увы, дети мои, - вскричала она, - что вы наделали! Рыба, которую вы
поймали, зовется мужчиной. Это одно из самых кротких домашних животных в
мире. Как славно оно резвилось бы в саду и веселило бы нас куда больше белок
и обезьян.
- Ну, в таком случае, - сказала юная кокетка, - попробуем снова его
поймать. Ставлю три зубочистки против фунта нюхательного табаку, что поймаю
его, когда захочу.
И вот они снова забросили удочку, но, несмотря на все старания и
ухищрения, так больше и не поймали искателя жемчуга. Одинокие и
разочарованные, они много лет безуспешно удили рыбу, пока наконец божество
этого острова не сжалилось над их несчастьем и не превратило недотрогу в
креветку, а кокетку в устрицу.
Прощай!
Письмо LXXXIX
[Нелепость увлечения ученых мужей предметами древними или
бесполезными.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Как меня забавляют, дорогой Фум Хоум, труды некоторых здешних ученых.
Один сочиняет фолиант об анатомическом строении гусеницы, другой пишет
толстенный том о рисунке на крыле бабочки, третий разглядит крохотный мир на
листочке персикового дерева и напечатает книгу, где рассказывает о том, что
читатель собственными глазами мог бы разглядеть в две минуты, будь у него
микроскоп.
Я постоянно сравниваю разум таких людей с их очками. Поле зрения их так
мало, что позволяет охватить целиком лишь мельчайшие предметы. Они
рассматривают природу по частям: сначала хоботок, потом щупики, потом
щетинку блохи. Вот полип собирается позавтракать червяком, а ну-ка придержим
его, да посмотрим, сколько времени он может прожить без пищи, а теперь
вывернем его наизнанку, вот он заболел и гибнет. Так они корпят над
пустяками, занимаясь только опытами и не делая никаких обобщений, а ведь
только обобщения расширяют знания. В конце концов их мысли, постоянно
занятые ничтожными предметами, укорачиваются до столь же крохотных размеров,
и самого мельчайшего вопроса бывает довольно, чтобы поглотить все силы их
разума.
Тем не менее, друг мой, как ни смешны эти люди в глазах света, каждый
пользуется почетом и уважением у себе подобных. У них есть залы для
заседаний, где один выставляет на всеобщее обозрение какую-нибудь раковину и
удостаивается похвал присутствующих, другой приносит особый состав и
показывает ряд опытов, которые заканчиваются ничем, и удаляется под гром
рукоплесканий. Третий сообщает об очень важном открытии доселе неизвестного
процесса в скелете крота, и счастливца признают точным и проницательным, а
четвертый, истинный баловень судьбы, маринует в банках со спиртом всяких
уродцев и обретает славу великого ученого.
Труды этих людей предназначаются не для того, чтобы развлечь публику,
но друг другу в поучение. Мир не становится ни мудрее, ни лучше, узнав, чем
питается такое-то насекомое и что оно служит пищей другому, которое в свой
черед пожирается третьим. И все-таки есть люди, которые посвятили себя
изучению подобного вздора и говорят о нем с восхищением. Они находят в этом
занятии такое же удовольствие, какое испытывают те, кто целый день
просиживает над решением загадок или распутыванием детских головоломок.
Однако из всех ученых наиболее нелепы те, кто, изучая седую древность,
становятся рабами своей страсти. Скудость письменных свидетельств они обычно
восполняют собственными домыслами, а затем начинают свято верить в
истинность предположений, в которых первоначально даже сами видели лишь игру
фантазии.
Европейцы немало наслышаны о китайской империи, однако о ее
цивилизации, ремеслах, торговле, законах и нравах им почти ничего не
известно, И сейчас на складах их купцов, ведущих торговлю с Индией, хранится
множество утвари, растений, минералов и механизмов, пользоваться которыми
они не умеют и не в силах даже приблизительно догадаться о их назначении. И
вот, хотя народ этого ничего толком не знает даже о нынешнем Китае,
философы, о которых я говорил, завели долгий, утомительный и высокоученый
спор о том, каким был Китай две тысячи лет тому назад. Даже сейчас
благополучие Европы и благоденствие Китая никак друг от друга не зависят, но
две тысячи лет назад между ними и вовсе не было связи. Однако ученые
исследуют этот вопрос, блуждая по лабиринтам древности. И хотя от той поры
не осталось ни росы, ни запаха ветра и ни единой приметы, направляющей
сомнительные поиски, они, руководствуясь смутными догадками, идут по
несуществующему следу и усердно продолжают гоняться за призраком. При этом
каждый предпочитает держаться своего пути. Один, например {1}, уверяет,
будто Китай населили выходцы из Египта. Сезострис, заявляет он, достиг со
своими войсками Ганга, И коль скоро он зашел так далеко, то мог добраться и
до самого Китая, до которого оставалась какая-нибудь тысяча миль. А если мог
добраться, то, следовательно, добрался, и Китай, следовательно, не был
населен до его появления. Следовательно, он его и населил. Кроме того, у
египтян есть пирамиды, а у китайцев фарфоровая башня. Египтяне обыкновенно
по празднествам теплили свечи, китайцы в дни торжеств зажигают фонарики. У
египтян есть своя великая река, а у китайцев - своя. Но самым неопровержимым
доказательством является то, что древние правители Китая и Египта носили
одинаковые имена. Император Ки {2} это несомненно фараон Ахтой {3} - ведь
стоит вместо _К_ поставить _А_, а вместо _и_ поставить _хтой_, и мы получим
имя _Ахтой_. С такой же легкостью можно доказать, что Мен {4} и император Юй
{5} - одно и то же лицо. Стало быть, китайцы - это выходцы из Египта.
Но другой ученый муж не согласен с вышеизложенным: он полагает, что
Китай - колония, которую основал Ной {6} сразу после потопа. Это явствует,
прежде всего, из огромного сходства между именами основателя китайской
империи Фу Си {7} и Ноя, спасителя человечества, так, как их пишут англичане
- Noah, Fohi. И правда, в том и другом по четыре буквы, причем разнятся
только две. К тому же, согласно китайской хронике, у Фу Си не было отца; у
Ноя, судя по библии европейцев, отец был, но поскольку он наверное утонул во
время потопа, то можно счесть, что и У Ноя отца как бы не было.
Следовательно, Ной и Фу Си - одно лицо. Сразу после потопа землю покрывала
грязь, а раз ее покрывала грязь, то грязь эта должна была высохнуть, а если
она высохла, то покрылась зеленью, и по этой прекрасной дороге Ной мог
убежать от своих дурных детей, а раз мог, то, следовательно, он и убежал от
них и ради развлечения проделал путь в две тысячи миль. Следовательно, Ной и
Фу Си - одно лицо.
Другая ученая секта, а все они, надобно заметить, слывут среди
непосвященных великими учеными, утверждает, что китайцы ведут свое начало не
от колонии Сезостриса и не от Ноя, а от Магога, Мешеха и Фувала {8}, и,
следовательно, Сезострис, Ной и Фу Си - это совсем не одно и то же.
Вот так-то, друг мой, праздность напускает на себя глубокомысленный
вид, и, размахивая погремушкой, с младенческим бессмыслием требует, чтобы
мир в восхищении взирал на нее, и называет это глупое времяпрепровождение
философией и ученостью.
Прощай!
Письмо ХС
[Подверженность англичан сплину.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Когда мужчины этой страны достигают тридцати лет, они каждый год
уединяются, чтобы предаться сплину. Простолюдины, не располагающие мягкими
подушками, пуховиками и покойными креслами, вынуждены лечить свою хандру
пьянством, безделием и злостью. Когда они в таком настроении, чужеземцу
лучше не попадаться им навстречу, иначе его длинному подбородку, поношенному
кафтану или плоской шляпе нечего ждать пощады. Если же чужеземец им не
встретится, они довольствуются дракой с себе подобными.
Богатые, как более чувствительные, испытывают более сильные приступы
этого недуга. Однако если бедняки в таком случае преисполняются дерзости, то
эти, напротив, утрачивают твердость духа. И вот генерал, который, когда
здоров, смело стоит под градом ядер, во время припадка боится задуть свечу,
а адмирал, встречавший, не моргнув, бортовой залп, все дни напролет сидит в
спальне, нахлобучив на себя два ночных колпака, и вздрагивает при малейшем
сквозняке, так что лишь черная борода да насупленные брови отличают его от
супруги.
В загородных поместьях эта болезнь чаще поражает прекрасный пол, в
городах же она особенно опасна для мужчин. Дама, годами чахнувшая в сельском
уединении среди воркующих горлинок и тоскующих соловьев, вновь обретает
былую живость, проведя одну ночь в городе за карточным столом. Зато ее
супруг, который в деревне отличался завидным здоровьем, охотился и
напивался, в городе томится хандрой в той же мере, в какой к его супруге
возвращается веселость духа. Приехав в Лондон, они обмениваются недугами.
Из-за ее званых вечеров и пикников он надевает меховой колпак и фланелевый
набрюшник точь-в-точь, как индеец, который, когда его жена благополучно
разрешится от бремени, дозволяет ей хлопотать по хозяйству, а сам вместо нее
ложится в постель принимать поздравления и соболезнования.
Но те, кто постоянно живет в городе, обязаны этим недугом прежде всего
погоде. Трудно описать, что может натворить восточный ветер. Известны
случаи, когда он превращал светскую даму в кушетку, олдермена - в пирожное с
заварным кремом, а вершителя правосудия - в крысоловку. Даже философы
становятся жертвой его воздействия. Поэтов он нередко превращает в детскую
погремушку, а сенатора-патриота - в буфетный столик.
На днях я отправился с визитом к господину в черном и вошел к нему в
дом в том приятном расположении духа, которое всегда рождает уверенность в
радушном приеме. Открыв дверь, я увидел, что мой приятель в халате и
байковом ночном колпаке с самым унылым видом усердно учится играть на
флейте. Мне показалось весьма нелепым, что человек на склоне лет тратит
попусту здоровье и душевные силы, будучи кроме того от природы лишен
музыкальных способностей, поэтому я решил спросить, зачем ему, человеку уже
немолодому, понадобилось учиться играть на столь трудном инструменте. Но он
даже не ответил и, не отнимая флейты от губ, лишь некоторое время сердито
смотрел на меня, вздыхал, а затем вновь принялся дудеть свои гаммы.
Исторгнув из флейты несколько самых унылых звуков, он, наконец, повернулся
ко мне и осведомился, не кажется ли мне, что за два дня он добился
поразительных успехов.
- Как видите, - продолжал он, - у меня уже недурной амбушюр {1}, а что
до пальцев, то мой учитель уверяет, что через несколько у
...Закладка в соц.сетях
