Жанр: Философия
Наука логики
Гегель Г.В.Ф.
Наука логики
Г.В.Ф. Гегель Наука логики. - Спб., - 1997.
ВВЕДЕНИЕ
Всеобщее понятие логики
Ни в какой другой науке не чувствуется столь сильно потребность начинать
с самой сути дела, без предварительных размышлений, как в науке логики. В
каждой другой науке рассматриваемый ею предмет и научный метод различаются
между собой; равным образом и содержание [этих наук] не начинает абсолютно с
самого начала, а зависит от других понятий и связано с окружающим его иным
материалом. Вот почему за этими науками признается право говорить лишь при
помощи лемм о почве, на которой они стоят, и о ее связи, равно как и о
методе, прямо применять предполагаемые известными и принятыми формы
дефиниций и т. п. и пользоваться для установления своих всеобщих понятий и
основных определений обычным способом рассуждения.
Логика же, напротив, не может брать в качестве предпосылки ни одной из
этих форм рефлексии или правил и законов мышления, ибо сами они составляют
часть ее содержания и сначала должны получить свое обоснование внутри нее.
Но в ее содержание входит не только указание научного метода, но и вообще
само понятие науки, причем это понятие составляет ее конечный результат: она
поэтому не может заранее сказать, что она такое, лишь все ее изложение
порождает это знание о ней самой как ее итог (Letztes) и завершение. И точно
так же ее предмет, мышление или, говоря определеннее, мышление, постигающее
в понятиях, рассматривается по существу внутри нее; понятие этого мышления
образуется в ходе ее развертывания и, стало быть, не может быть предпослано.
То, что мы предпосылаем здесь в этом введении, не имеет поэтому своей целью
обосновать, скажем, понятие логики или дать наперед научное обоснование ее
содержания и метода, а имеет своей целью с помощью некоторых разъяснений и
размышлений в рассуждающем и историческом духе растолковать представлению ту
точку зрения, с которой следует рассматривать эту науку.
Если вообще логику признают наукой о мышлении, то под этим понимают, что
это мышление составляет голую форму некоторого познания, что логика
абстрагируется от всякого содержания, и так называемая вторая составная
часть всякого познания, материя, должна быть дана откуда-то извне, что,
следовательно, логика, от которой эта материя совершенно независима, может
только указать формальные условия истинного познания, но не может содержать
самое реальную истину, не может даже быть путем к реальной истине, так как
именно суть истины, содержание, находится вне ее.
Но, во-первых, неудачно уже утверждение, что логика абстрагируется от
всякого содержания, что она только учит правилам мышления, не имея
возможности вдаваться в рассмотрение мыслимого и его характера. В самом
деле, если, как утверждают, ее предмет - мышление и правила мышления, то она
непосредственно в них имеет 'свое, ей лишь свойственное содержание; в них
она имеет также и вторую составную часть познания, некую материю, характер
которой ее интересует.
Во-вторых, вообще представления, на которых до сих пор основывалось
понятие логики, отчасти уже сошли со сцены, отчасти им пора полностью
исчезнуть, пора, чтобы понимание этой науки исходило из более высокой точки
зрения и чтобы она приобрела совершенно измененный вид.
Понятие логики, которого придерживались до сих пор, основано на раз
навсегда принятом обыденным сознанием предположении о раздельности
содержания познания и его формы, или, иначе сказать, истины, и
достоверности. Предполагается, во-первых, что материя познавания существует
сама по себе вне мышления как некий готовый мир, что мышление, взятое само
по себе, пусто, что оно примыкает к этой материи как некая форма извне,
наполняется ею, лишь в ней обретает некоторое содержание и благодаря этому
становится реальным познанием.
Во-вторых, эти две составные части (ибо предполагается, что они находятся
между собой в отношении составных частей и познание составляется из них
механически или в лучшем случае химически) находятся, согласно этому
воззрению, в следующей иерархии: объект есть нечто само по себе завершенное,
готовое, нисколько не нуждающееся для своей действительности в мышлении,
тогда как мышление есть нечто ущербное, которому еще предстоит восполнить
себя в некоторой материи, и притом оно должно сделать себя адекватным своей
материи в качестве мягкой неопределенной формы. Истина есть соответствие
мышления предмету, и для того чтобы создать такое соответствие - ибо само по
себе оно не дано как нечто наличное, - мышление должно подчиняться предмету,
сообразоваться с ним.
В-третьих, так как различие материи и формы, предмета и мышления не
оставляется в указанной туманной неопределенности, а берется более
определенно, то каждая из них есть отделенная от другой сфера. Поэтому
мышление, воспринимая и формируя материю, не выходит за сдои пределы,
воспринимание ее и сообразование с ней остается видоизменением его самого, и
от этого оно не становится своим иным; а сознающий себя процесс определения
уж во всяком случае принадлежит лишь исключительно мышлению. Следовательно,
даже в своем отношении к предмету оно не выходит из самого себя, не
переходит к предмету; последний остается как вещь в себе просто чем-то
потусторонним мышлению.
Эти взгляды на отношение между субъектом и объектом выражают собой те
определения, которые составляют природу нашего обыденного сознания,
охватывающего лишь явления. Но когда эти предрассудки переносятся в область
разума, как будто и в нем имеет место то же самое отношение, как будто это
отношение истинно само по себе, они представляют собой заблуждения,
опровержением которых, проведенным через все части духовного и природного
универсума, служит философия или, вернее, они суть заблуждения, от которых
следует освободиться до того, как приступают к философии, так. как они
преграждают вход в нее.
В этом отношении прежняя метафизика имела более возвышенное понятие о
мышлении, чем то, которое сделалось ходячим в новейшее время. А именно она
полагала в основание то, что есть действительно истинное (das wahrhaft
Wahre) в вещах, это то, что познается мышлением о них и в них;
следовательно, действительно истинны не вещи в своей непосредственности, а
лишь вещи, возведенные в форму мышления, вещи как мыслимые. Эта метафизика,
стало быть, считала, что мышление и определения мышления не нечто чуждое
предметам, а скорее их сущность, иначе говоря, что вещи и мышление о них
сами по себе соответствуют друг другу (как и немецкий язык выражает их
сродство) " что мышление в своих имманентных определениях и истинная природа
вещей составляют одно содержание.
Но философией овладел рефлектирующий рассудок. Мы должны точно знать, что
означает это выражение, которое часто употребляется просто как эффектное
словечко (Schlagwort). Под ним следует вообще понимать абстрагирующий и,
стало быть, разделяющий рассудок, который упорствует в своих разделениях.
Обращенный против разума, он ведет себя как обыкновенный здравый смысл и
отстаивает свой взгляд, согласно которому истина покоится на чувственной
реальности, мысли суть только мысли в том смысле, что лишь чувственное
восприятие сообщает им содержательность (Gehalt) и реальность, а разум,
поскольку он остается сам по себе, порождает лишь химеры16. В этом отречении
разума от самого себя утрачивается понятие истины, разум ограничивают
познанием только субъективной истины, только явления, только чего-то такого,
чему не соответствует природа самой вещи; знание низведено до уровня мнения.
Однако это направление, принятое познанием и представляющееся потерей и
шагом назад, имеет более глубокое основание, на котором вообще покоится
возведение разума в более высокий дух новейшей философии. А именно основание
указанного, ставшего всеобщим, представления следует искать в понимании
того, что определения рассудка необходимо сталкиваются с самими собой. - Уже
названная нами рефлексия заключается в том, что выходят за пределы конкретно
непосредственного и определяют и разделяют его. Но равным образом она должна
выходить и за пределы этих своих разделяющих определений, и прежде всего
соотносить их. В стадии (auf dem Standpunkte) этого соотнесения выступает
наружу их столкновение. Это осуществляемое рефлексией соотнесение само по
себе есть дело разума; возвышение над указанными определениями, которое
приходит к пониманию их столкновения, есть большой отрицательный шаг к
истинному понятию разума. Но это не доведенное до конца понимание приводит к
ошибочному взгляду, будто именно разум впадает в противоречие с собой; оно
не признает, что противоречие как раз и есть возвышение разума над
ограниченностью рассудка и ее устранение. Вместо того чтобы сделать отсюда
последний шаг вверх, познание неудовлетворительности рассудочных определений
отступает к чувственному существованию, ошибочно полагая, что в нем оно
найдет устойчивость и согласие. Но так как, с другой стороны, это познание
знает себя как познание только явлений, то оно тем самым соглашается, что
чувственное существование неудовлетворительно, но вместе с тем предполагает,
что, хотя вещи в себе и не познаются, однако внутри сферы явлений познание
правильное; как будто различны только роды предметов, и один род предметов,
а именно вещи в себе, не познается, другой же род предметов, а именно
явления, познается. Это похоже на то, как если бы мы приписывали кому-нибудь
правильное уразумение, но при этом прибавили бы, что он, однако, способен
уразуметь не истинное, а только ложное. Так же как это было бы нелепо, столь
же нелепо истинное познание, не познающее предмета, как он есть в себе.
Критика форм рассудка привела к указанному выше выводу, что эти формы не
применимы к вещам в себе. Это может иметь только тот смысл, что эти формы
суть в самих себе нечто неистинное. Но так как все еще считают их значимыми
для субъективного разума и для опыта, то критика ничего не изменила в них
самих, а оставляет их для субъекта в том же виде, в каком они прежде имели
значение для объекта. Но если они недостаточны для познания вещи в себе, то
рассудок, которому, как утверждают, они принадлежат, еще в меньшей степени
должен был бы принимать их и довольствоваться ими. Если они не могут быть
определениями вещи в себе, то они еще в меньшей степени могут быть
определениями рассудка, за которым мы должны были бы признать по крайней
мере достоинство некоторой вещи в себе. Определения конечного и бесконечного
одинаково сталкиваются между собой, будем ли мы применять их к времени и
пространству, к миру или они будут признаны определениями внутри духа, точно
так же как черное и белое все равно образуют серое, смешаем ли мы их на
стене или только на палитре. Если наше представление о мире расплывается,
когда мы на него переносим определения бесконечного и конечного, то сам дух,
содержащий в себе эти два определения, должен в еще большей мере оказаться
чем-то внутренне противоречивым, чем-то расплывающимся. Свойство материи или
предмета, к которым мы стали бы их применять или в которых они находятся, не
может составлять [здесь] какое-либо различие, ибо предмет внутренне
противоречив только из-за указанных определений и согласно им.
Указанная критика, стало быть, отдалила формы объективного мышления
только от вещи, но оставила их в субъекте в том виде, в каком она их нашла.
А именно, она не рассмотрела этих форм, взятых сами по себе, со свойственным
им содержанием, а прямо заимствовала их при помощи лемм из субъективной
логики. Таким образом, не было речи о выведении их из (an) них самих или
хотя бы о выведении их как субъективно-логических форм, тем более не было
речи о диалектическом их рассмотрении.
Более последовательно проведенный трансцендентальный идеализм признал
ничтожность сохраненного еще критической философией призрака вещи в себе,
этой абстрактной, оторванной от всякого содержания тени, и он поставил себе
целью окончательно его уничтожить. Кроме того, эта философия положила начало
попытке дать разуму развернуть свои определения из самого себя. Но
субъективная позиция этой попытки не позволила завершить ее. В дальнейшем
отказались от этой позиции, а с ней и от указанной начатой попытки и от
разработки чистой науки.
Но совершенно не принимая во внимание метафизического значения,
рассматривают то, что обычно понимают под логикой. Эта наука в том
состоянии, в каком она еще находится, лишена, правда, того содержания,
которое признается в обыденном сознании реальностью и некоей истинной сутью.
Однако не поэтому она формальная наука, лишенная всякой содержательной
истины. В том материале, который в ней не находят и отсутствием которого
обычно объясняют ее неудовлетворительность, мы, впрочем, не должны искать
сферу истины. Причина бессодержательности логических форм скорее только в
способе их рассмотрения и трактовки. Так как они в качестве застывших
определений лишены связи друг с другом и не удерживаются в органическом
единстве, то они мертвые формы и в них не обитает дух, составляющий их живое
конкретное единство. Но тем самым им недостает подлинного содержания
(Inhalt) - материи, которая была бы в самой себе содержанием (Gehalt). Всеобщее деление логики
Из того, что нами было сказано о понятии этой науки и о том, где оно
находит свое обоснование, вытекает, что всеобщее деление может быть здесь
лишь предварительным, может быть указано как будто лишь постольку, поскольку
автор уже знаком с этой наукой и потому в состоянии здесь заранее указать
исторически (historisch), к каким основным различиям определит себя понятие
в своем развитии.
Можно, однако, попытаться заранее объяснить в общем (in allgemeinen) то,
что требуется для деления, хотя и для этого необходимо прибегать к методу,
который приобретает свою полную ясность и обоснование только в рамках самой
науки. - Итак, прежде всего следует напомнить, что мы здесь исходим из
предпосылки, что деление должно находиться в связи с понятием или, вернее,
заключаться в нем самом. Понятие не неопределенно, а определенно в самом
себе; деление же выражает в развитом виде эту его определенность; оно есть
его суждение, не суждение о каком-нибудь внешне взятом предмете, а процесс
суждения, т. е. процесс определения понятия в нем же самом. Прямоугольность,
остроугольность и т. д., так же как и равносторонность и т. д., по каковым
определениям делят треугольники, заключаются не в определенности самого
треугольника, т. е. не в том, что обычно называют понятием треугольника,
точно так же как те определения, по которым животных делят на млекопитающих,
птиц и т. д., а эти классы - на дальнейшие роды, заключаются не в том, что
принимают за понятие животного вообще или за понятие млекопитающего, птицы и
т. д. Такие определения берутся из другого источника, из эмпирического
созерцания; они примыкают к упомянутым выше так называемым понятиям извне. В
философской же трактовке деления само понятие должно показать себя
содержащим источник этого деления.
Но само понятие логики показано во введении как результат науки, лежащей
по ту сторону ее, и, стало быть, принимается здесь равным образом как
предпосылка. Логика согласно этому определилась как наука чистого мышления,
имеющая своим принципом чистое знание, не абстрактное, а конкретное, живое
единство, полученное благодаря тому, что противоположность между сознанием о
некоем субъективно для себя сущем и сознанием о некоем втором таком же сущем
- о некоем объективном, - знают как преодоленную в этом единстве, знают
бытие как чистое понятие в самом себе, а чистое понятие - как истинное
бытие. Следовательно, это те два момента, которые содержатся в логическом.
Но их теперь знают как существующие нераздельно, а не - в отличие от
сознания - как существующие каждое также и для себя (fur sich). Только
благодаря тому, что их в то же время знают как различные (однако не как
сущие для себя), их единство не абстрактно, мертвенно, неподвижно, а
конкретно.
Это единство составляет логический принцип также и в качестве стихии, так
что развитие указанного выше различия, которое сразу же имеется в ней,
совершается только внутри угон стихии. В самом деле, так как деление
(Einteilung), как было сказано, есть суждение (Urteil) понятия, полагание
уже имманентного ему определения и, стало быть, его различия, то это
полагание не должно пониматься как новое разложение указанного конкретного
единства на его определения, которые должны были бы считаться существующими
сами по себе, ибо это было бы здесь бесполезным возвращением к прежней точке
зрения, к противоположности сознания. Противоположность эта скорее уже
преодолена; указанное единство остается стихией [логического], и из него уже
больше не выходит различение, осуществляемое делением и вообще развитием.
Тем самым определения, которые прежде (на пути к истине), с какой бы точки
зрения их не определяли, были для себя сущими, как, например, некое
субъективное и некое объективное, или же мышление и бытие, или понятие и
реальность, теперь в их истине, т. е. в их единстве, низведены на степень
форм. Сами они поэтому в своем различии остаются в себе всем понятием в
целом, и последнее полагается в делении только под своими собственными
определениями.
Таким образом, все понятие в целом должно рассматриваться, во-первых, как
сущее понятие и, во-вторых, как понятие; в первом случае оно есть только
понятие в себе, понятие реальности или бытия; во втором случае оно есть
понятие как таковое, для себя сущее понятие (каково оно - назовем конкретные
формы - в мыслящем человеке, но также, хотя и не как сознаваемое, а тем
более не как понятие, которое знают, в ощущающем животном и в органической
индивидуальности вообще; понятием же в себе оно бывает лишь в неорганической
природе).- Согласно этому, логику следовало бы прежде всего делить на логику
понятия как бытия и понятия как понятия или, пользуясь обычными, хотя и
самыми неопределенными, а потому и самыми многозначными выражениями, на
объективную и субъективную логику.
Сообразно же с лежащей в основе стихией единства понятия в самом себе и,
следовательно, нераздельности его определении, последние, поскольку они
различны, поскольку понятие полагается в их различии, должны также
находиться по крайней мере в соотношении друг с другом. Отсюда получается
некая сфера опосредствования, понятие как система рефлективных определений,
т. е. как система бытия, переходящего во внутри-себя-бытие понятия, понятие,
которое, таким образом, еще не положено, как таковое, для себя, а обременено
в то же время непосредственным бытием как чем-то также внешним ему. Это -
учение о сущности, находящееся посредине между учением о бытии и учением о
понятии. - Во всеобщем делении нашего логического произведения оно помещено
еще в объективной логике, поскольку, хотя сущность и есть уже внутреннее, но
характер субъекта следует непременно сохранить за понятием.
В новейшее время Кант (Я напоминаю, что в настоящем сочинении я потому
так часто принимаю в соображение кантовскую философию (некоторым это может
начаться излишним), что, как бы ни рассматривали другие, а также и мы в
настоящем сочинении ее более конкретные- определения и отдельные части
изложения, она составляет основу и исходный пункт новейшей немецкой
философии, и эту ее заслугу не могут умалить имеющиеся в ней недостатки. Ее
следует часто принимать во внимание в объективной логике также и потому, что
она подвергает тщательному рассмотрению важные, более определенные стороны
логического, между тем как позднейшие изложения философии уделяли ему мало
внимания и нередко только выказывали по отношению к нему грубое, но не
оставшееся без возмездия, презрение. То философствование, которое у нас
более всего распространено, не идет дальше кантовских выводов, согласно
которым разум не способен познать никакого истинного содержания и в
отношении абсолютной истины следует отсылать к вере. Но это философствование
непосредственно начинает с того, что у Канта составляет вывод, и этим сразу
отбрасывает предшествующие построения, из которых вытекает указанный вывод и
которые составляют философское познание. Кантовская философия служит, таким
образом, подушкой для лености мысли, успокаивающейся на том, что все уже
доказано и решено. За познанием и определенным содержанием мышления, которых
не найти в таком бесплодном и мертвенном (trockenen) успокоении, следует
поэтому обращаться к указанным предшествующим построениям) противопоставил
тому, что обычно называлось логикой, еще одну, а именно трансцендентальную
логику. То, что мы здесь назвали объективной логикой, отчасти
соответствовало бы тому, что у него составляет трансцендентальную логику. Он
указывает следующие различия между ней и тем, что он называет всеобщей
логикой: трансцендентальная логика (а) рассматривает те понятия, которые
относятся к предметам a priori и, следовательно, не абстрагируется от
всякого содержания объективного познания, или, как он это выражает иначе,
она заключает в себе правила чистого мышления о каком бы то ни было предмете
и 0) в то же время исследует происхождение нашего познания, поскольку
познание нельзя приписать предметам. Исключительно на эту вторую сторону
направлен философский интерес Канта. Основная его мысль - это то, что
категории следует признать чем-то принадлежащим самосознанию, как
субъективному "Я". В силу этого определения воззрение [Канта ] не выходит за
пределы сознания и его противоположности и кроме эмпирической стороны
чувства и созерцания имеет еще нечто такое, что не положено мыслящим
самосознанием и не определено им, - вещь в себе, нечто чуждое и внешнее
мышлению, хотя нетрудно усмотреть, что такого рода абстракция, как вещь в
себе, сама есть лишь продукт мышления и притом только абстрагирующего
мышления. Если другие кантианцы выразились об определении предмета через "Я"
в том смысле, что объективирование этого "Я" следует рассматривать как некую
первоначальную и необходимую деятельность сознания, так что в этой
первоначальной деятельности еще нет представления о самом "Я", каковое
представление есть только некое сознание указанного сознания или даже
объективирование этого сознания, то эта объективирующая деятельность,
освобожденная от противоположности сознания, оказывается при более
тщательном рассмотрении тем, что можно считать вообще мышлением, как таковым
(Если выражение "объективирующая деятельность" "Я" может напомнить о других
продуктах духа, например о продуктах фантазии, то следует отметить, что речь
идет о том, как определяют предмет, поскольку его содержательные моменты не
принадлежат области чувства и созерцания. Такой предмет есть некая мысль, и
определить его означает отчасти впервые его продуцировать, отчасти же,
поскольку он нечто предположенное, иметь о нем еще другие мысли, мысленно
развивать его дальше). Но эта деятельность не должна была бы больше
называться сознанием; сознание заключает в себе противоположность "Я" и его
предмета, а этой противоположности нет в указанной первоначальной
деятельности. Название "сознание" набрасывает тень субъективности на эту
деятельность еще больше, чем выражение "мышление", которое, однако, следует
здесь понимать вообще в абсолютном смысле как мышление бесконечное, не
обремененное конечностью сознания, короче говоря, под этим выражением
следует понимать мышление, как таковое.
Так как интерес кантовской философии был направлен на так называемое
трансцендентальное в определениях мысли, то рассмотрение самих этих
определений не привело к содержательным заключениям. Вопрос о том, что они
такое сами в себе, помимо их абстрактного, одинакового у всех них отношения
к "Я", каковы их определенность в сравнении друг с другом и их отношение
друг к другу, не был у Канта предметом рассмотрения; поэтому указанная
философия нисколько не способствовала познанию их природы. Единственно
интересное, имеющее отношение к этому вопросу, мы находим в критике идей. Но
для действительного прогресса философии было необходимо, чтобы интерес
мышления был привлечен к рассмотрению формальной стороны, "Я", сознания, как
такового, т. е. абстрактного отношения некоего субъективного знания к
некоему объекту, чтобы таким образом было начато познание бесконечной формы,
т. е. понятия. Однако, чтобы достигнуть этого познания, нужно было еще
отбросить упомянутую выше конечную определенность, в которой форма
представлена как "Я", сознание. Форма, мысленно извлеченная таким образом в
свой чистоте, содержит в самой себе процесс определения себя, т. е.
сообщения себе содержания и притом сообщения себе содержания в его
необходимости - в виде системы определений мысли.
Книга первая
Учение о бытии
Объективная логика, таким образом, занимает скорее
...Поділитися у соцмережах
