Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности

страница №26

...а масса вещей. Был,
конечно, Король - явный представитель власти, но на самом деле власть
централизованной не была, она не выражалась в глобальных стратегиях -
одновременно тонких, гибких и связных. В ХIX веке, напротив, через всякого
рода механизмы или институты - парламентаризм, распростране-

{i}366{/i}
ние информации, издательское дело, всемирные выставки, университет и
т.д. - "буржуазная власть" смогла выработать глобальные стратегии, без того,
однако, чтобы по отношению к ним следовало предполагать некоторого субъекта"
({i}Dits et ecrits,{/i} t.III, р.310). Но не окажется ли тогда, что принцип
"бессубъектности", будучи безобидным в плане теоретическом, по отношению к
{i}знанию{/i} и {i}дискурсу,{/i} при переходе в поле "
{i}практического{/i}"{i},{/i} где действуют отношения силы и происходят
сражения, где с неизбежностью встает вопрос, кто сражается и против кого, -
что принцип бессубъектности здесь порождает серьезные трудности и не
позволяет уклониться от вопроса о субъекте или, скорее, о субъектах? Фуко на
это возражение Миллера замечает:
"Конечно же, это-то меня и беспокоит. И я не очень понимаю, как из
этого выбраться. Но в конечном счете, если рассматривать власть в терминах
{i}отношений власти,{/i} это позволяет, мне кажется, схватить - гораздо
лучше, чем в каких бы то ни было иных теоретических построениях, - то
отношение, которое существует между властью и борьбой, и в частности
классовой борьбой. Что меня поражает в большинстве текстов, если не Маркса,
то по крайней мере марксистов, так это то, что там всегда (за исключением,
быть может, Троцкого) молчанием обходят вопрос, что понимать под
{i}борьбой,{/i} когда говорится о борьбе классов. Что означает здесь
"борьба"? Диалектическое столкновение? Политическое сражение за власть?
Экономическая баталия? Война? Гражданское общество, пронизанное классовой
борьбой, это - что: война, продолженная другими средствами?". И, наконец, на
вопрос Миллера о том, кто же эти, противостоящие друг Другу, субъекты, Фуко
отвечает: "Это всего лишь гипотеза, но я бы сказал так {i}все против
всех.{/i} Не существует непосредственно данных субъектов, один из которых
был бы пролетариатом, а другой - буржуазией. Кто борется против кого? Мы все
боремся против всех. И в нас всегда еще есть что-то, что борется против
чего-то в нас же самих" ({i}ibid.,{/i} pp.310-311). с.238 Слово "диспозитив"
не имеет во французском языке тех значений, с которыми употребляет его Фуко
в {i}Воле к знанию.{/i} Во французском языке {i}dispositif{/i} может
означать, во-первых, "приспособление", "устройство", "прибор", "механизм",
причем чаще всего - в конкретном техническом смысле. Во-вторых, это слово
может означать "расположение", "порядок", и в частности "боевой,

367

походный порядок", "группировка войск". В книге Фуко мы имеем дело по
существу с семантическим новообразованием. Можно было бы подумать, что это -
один из тех немногих случаев, когда русский и французский читатели
оказываются в одинаковом положении. Фуко, однако, не "стирает" прежних
значений этого слова, но, напротив, каждый раз опирается то на одно из них,
то на другое. Именно поэтому в русском тексте это слово оставлено без
перевода после многих - неудачных - попыток найти (или изобрести) его
русский эквивалент. В дискуссии с лаканистами Фуко пришлось, конечно же,
отвечать и на вопрос о смысле и методологической функции термина
"диспозитив". Фуко говорит: "Что я пытаюсь ухватить под этим именем, так
это, {i}во-первых,{/i} некий ансамбль - радикально гетерогенный, -
включающий в себя дискурсы, институции, архитектурные планировки,
регламентирующие решения, законы, административные меры, научные
высказывания, философские, но также и моральные, и филантропические
положения, - стало быть: сказанное, точно так же, как и не-сказанное, - вот
{i}элементы{/i} диспозитива. Собственно диспозитив - это {i}сеть,{/i}
которая может быть установлена между этими элементами. {i}Во-вторых,{/i} то,
что я хотел бы выделить в понятии диспозитива, это как раз природа связи,
которая может существовать между этими гетерогенными элементами. Так, некий
дискурс может представать то в качестве программы некоторой институции, то,
напротив, в качестве элемента, позволяющего оправдать и прикрыть практику,
которая сама по себе остается немой, или же, наконец, он может
функционировать как переосмысление этой практики, давать ей доступ в новое
поле рациональности. Короче, между этими элементами, дискурсивными или
недискурсивными, существуют своего рода игры, перемены позиций, изменения
функций, которые могут быть, в свою очередь, также очень различными. Под
диспозитивом, {i}в-третьих, я{/i} понимаю некоторого рода - скажем так -
образование, важнейшей функцией которого в данный исторический момент
оказывалось: ответить на некоторую {i}неотложность.{/i} Диспозитив имеет,
стало быть, преимущественно {i}стратегическую{/i} функцию. Ею может быть,
например, поглощение какой-то подвижной массы населения, которую общество с
эко-

368

номикой по преимуществу меркантильного типа находило мешающей: здесь
обнаруживается некоторый стратегический императив, выполняющий роль своего
рода матрицы того диспозитива, который мало-помалу стал диспозитивом
контроля-подчинения безумия, душевной болезни, невроза" ({i}Dits et
ecrits,{/i} t.III, pp.299). В этой же дискуссии Фуко пришлось объясниться и
по поводу соотношения между новыми понятиями: {i}диспозитив, дисциплина,
-{/i} и прежними: э{i}пистема, знание, дискурс.{/i} "Что касается
диспозитива, - говорит он, - то тут я стою перед проблемой, из которой пока
не очень-то вижу выход. Я сказал, что диспозитив имеет преимущественно
{i}стратегическую{/i} природу, а это предполагает, что речь здесь идет об
определенного рода манипулировании отношениями силы, о рациональном и
координированном вмешательстве в эти отношения силы, чтобы либо развернуть
их в определенном направлении, либо блокировать их, либо стабилизировать и
использовать их. Диспозитив, стало быть, всегда вписан в игру власти, но,
кроме того, всегда связан с одной или несколькими гранями знания, которые в
связи с ним возникают, но в не меньшей мере его и обусловливают. Вот это и
есть диспозитив: стратегии силовых отношений, которые и поддерживают
различные типы знаний и поддерживаются ими. В {i}Словах и вещах,{/i} где я
хотел написать историю {i}эпистемы, я{/i} еще оставался в тупике. Что я
хотел бы сделать сейчас, так это попытаться показать, что то, что я называю
диспозитивом, - это куда более общий случай, нежели эпистема. Или, скорее,
что эпистема - это специфически {i}дискурсивный{/i} диспозитив, тогда как,
вообще говоря, диспозитив может быть как дискурсивным, так и
не-дискурсивным, поскольку его элементы куда более гетерогенны. [...] Если
угодно, теперь, по зрелому размышлению, я определил бы эпистему как
стратегический диспозитив, который позволяет отобрать среди всех возможных
высказываний те, что смогут оказаться принятыми внутрь - я не говорю:
научной теории, но - некоторого поля научности, и о которых можно было бы
сказать: вот это высказывание истинно, а это - ложно. Именно диспозитив
позволяет отделить - не истинное от ложного, но то, что может
квалифицироваться как научное, от того, что так квалифицироваться не может"
({i}ibid.,{/i} pp.300-301).

{i}369{/i}
с.241 Во французском тексте эта идея выражена еще и лексически,
поскольку "власть" и "мочь" во французском языке - это одно слово:
{i}pouvoir.{/i}
с.242 Это не просто умозрительные рассуждения - за этим у Фуко стоит
вполне определенная гражданская позиция: он был среди тех, кто активно
боролся за отмену смертной казни во Франции. Пик этой борьбы приходится как
раз на середину 70-х годов; отменена она была в 1981-м, в самом начале
президентства Франсуа Миттерана.
с.245 {i}идеологи -{/i} речь идет о группе французских ученых и
философов (среди которых {i}А.Дестют де Траси, Ж.Кабанис, К-Ф.де Вольней{/i}
и др.), кульминация деятельности которых приходится на последние десятилетия
XVIII века. Активно поддержавшие Французскую революцию, а затем приход к
власти Наполеона, они использовали этот момент социальных и культурных
трансформаций для реализации своих идей. Главное их дело - создание новых
институтов народного образования, в частности {i}Высшей нормальной школы{/i}
(национального центра подготовки преподавателей), а также французской
Академии и особенно - ее знаменитого отделения моральных и политических
наук. Оказавшиеся не у дел и преданные забвению с приходом Реставрации и
последовавшей политической реакции, в последние десятилетия нашего века
"идеологи" привлекают к себе все большее и большее внимание. Говоря об их
заслугах, подчеркивают их приверженность "новому научному духу" и власти
нового типа.
с.248 {i}эпистема{/i} ()[греч.] - понятие, которым Фуко пользуется
почти исключительно в {i}Словах и вещах,{/i} называя таким образом особую
конфигурацию "слов", "вещей" и "представлений", которая задает условия
возможности взглядов, знаний, наук, характерных для определенной
исторической эпохи. В европейской культуре Нового времени Фуко выделяет три
эпистемы: ренессансную (XVI век), классическую (XVII век - конец XVIII) и
современную.
с.260 Именно то, что у Фуко мы находим радикальную проблематизацию не
только идеи "сексуальности", но и самого "секса как такового", и заставляет
нас в русском переводе остановиться на слове "секс", хотя французское {i}le
sexe{/i} может передаваться по-русски не только как "секс", но и как "пол".
Употребление в переводе не одного - сквозно-

{i}370{/i}
го - термина, но двух, лишало бы позицию Фуко ее последовательности и
радикальности, оставляя лазейку для привычных натуралистических смыслов.

Комментарий
к "Использование удовольствий"
{i}Введение{/i}

Публикуемый в сборнике перевод выполнен по тексту "Введения",
помещенному в начале второго тома {i}Истории сексуальности.{/i}
Первоначально текст этого "Введения" под названием "Использование
удовольствий и техники себя" ("Usage des plaisirs et techniques de soi")
появился в 27-м номере журнала {i}Le Debat{/i} в ноябре 1983 года, то есть
за несколько месяцев до выхода самой книги. Различия между этими текстами
немногочисленны и несущественны. Существенно, однако, то, что первоначальная
журнальная публикация выступала - о чем говорят как сохранившиеся в книге
начальные строки, так и само содержание текста, - в качестве "Введения" ко
"всей серии исследований", составивших последние тома {i}Истории
сексуальности.{/i} И именно как таковое текст статьи циркулировал и
цитировался до выхода самих книг в мае и июне 1984 года.
Как мы помним, план шеститомной {i}Истории сексуальности{/i}
предполагал, помимо {i}Воли к знанию,{/i} публикацию еще пяти томов, а также
книги, не входящей в эту серию:

{i}Le Pouvoir de la verite.{/i} Сбыться ему было не суждено. Почему? Об
этом Фуко часто говорил в последние годы: в интервью и беседах, в лекциях -
в {i}Коллеж, де Франс{/i} и в университетах разных стран. Говорит он об этом
и в интервью, опубликованном в настоящем сборнике, равно как и в самом
"Введении" к {i}Использованию удовольствий.{/i} Есть, одна-

{i}371{/i}
ко, и что-то, о чем или вовсе, или почти ничего не говорится здесь, что
остается за кадром, но что представляет собой важные вехи в этом многолетнем
поиске.
Первоначальный замысел {i}Истории сексуальности{/i} складывался на
пересечении нескольких линий. Прежде всего, это критика общепринятого
представления о том, что секс на христианском Западе долгое время
рассматривался как нечто греховное и подавлялся, не имел "права голоса" и
стал "выходить на свободу" лишь с конца XIX века, главным образом благодаря
{i}психоанализу.{/i} При этом полагают, что Фрейд и психоанализ знаменуют
радикальный разрыв с предшествующей традицией понимания секса и отношения к
нему, что суть этого разрыва, далее, - "сексуальное освобождение" и что,
наконец, за это освобождение нужно бороться. Словом - "сексуальная
революция". Своей {i}Волей к знанию{/i} Фуко камня на камне не оставляет от
этих, столь убедительных для современного сознания {i}идеологом{/i}
"освобождения подавленного секса". Во-первых, никакого разрыва. Сила
психоанализа - не в обнаружении "подавленной сексуальности", а в открытии
особой {i}логики бессознательного.{/i} И основополагающая работа Фрейда - не
{i}Три очерка по теории сексуальности,{/i} но его {i}Толкование
сновидений{/i} ({i}Dits et ecrits,{/i} t.III, p.315). Фуко прослеживает
зарождение и трансформацию феномена "признания", начиная с {i}исповеди{/i} и
{i}покаяния{/i} в христианстве и кончая развитыми формами признания, которые
сложились в рамках судебной, психиатрической, медицинской, педагогической и
других практик. Место психоанализа, настаивает Фуко, - в этом ряду. В той
мере, в какой признание было специальным устройством, призванным, кроме
прочего, вызывать и подпитывать постоянное говорение о сексе, постоянное к
нему внимание и интерес. Линия рассмотрения {i}признания{/i} как особой
техники "производства дискурсов" о сексе и линия "археологии психоанализа",
говоря словами Фуко из {i}Воли к знанию,{/i} сходятся в этой точке, точно
также, как сами {i}признанием психоанализ{/i} пересекаются в точке, где,
собственно, и складывается "{i}.диспозитив сексуальности{/i}"{i}.
372{/i}
История {i}диспозитива сексуальности{/i} как линия критики и
направление атаки нацелена не столько против психоанализа и психоаналитиков,
сколько против всевозможных "движений за сексуальное освобождение" (движение
за освобождение женщин, движение гомосексуалистов, движение
фрейдо-марксистов и многие другие). Весьма {i}двусмысленно,{/i} снова и
снова предостерегает нас Фуко, искать {i}освобождения{/i} в том, что связано
с сексуальностью, - стоит только отдать себе отчет в том, что "сам этот
объект "сексуальность" на самом деле является {i}инструментом,{/i} и давно
сформировавшимся, который составлял тысячелетний {i}диспозитив
подчинения{/i}" ({i}Dits et ecrits,{/i} t.III, p.321). Итак, вместо того,
чтобы быть подавляемой, "сексуальность", как {i}инструмент контроля и
подчинения,{/i} "производится" соответствующим диспозитивом, и потому
бороться за ее "освобождение" - означает просто-напросто участвовать в игре
образующих этот диспозитив сил. Дискурс о сексе, говорит Фуко в беседе 1977
года с выразительным названием "Нет - сексу-королю", - "это есть потрясающее
{i}орудие контроля и власти.{/i} Он, как всегда, пользуется тем, что люди
говорят, тем, что они чувствуют, на что надеются. Он эксплуатирует их
соблазн верить, что достаточно - дабы быть счастливыми - переступить порог
дискурса и снять несколько запретов. И, в конечном счете, он огораживает и
зарешечивает любые движения мятежа и освобождения..." ({i}Dits et
ecrits,{/i} t.III, р.259).

С темой секса и дискурса о сексе, таким образом, оказывается
сопряженной еще одна тема: {i}тема власти.{/i} "Здесь мы касаемся более
общей проблемы, - говорит Фуко в интервью "Запад и истина секса" от 5 ноября
1976 года, то есть до выхода {i}Воли к знанию, -{/i} проблемы, которую
следовало бы рассматривать как контрапункт к этой истории сексуальности, -
проблемы {i}власти.{/i} Говоря о власти, мы спонтанно представляем ее себе
как {i}закон{/i} и {i}запрет,{/i} как {i}запрещением подавление,{/i} и
оказываемся весьма безоружными, когда речь идет о том, чтобы проследить ее в
ее {i}позитивных{/i} механизмах и эффектах. Некая ю{i}puдuчecкaя модель{/i}
довлеет над анализами власти, предоставляя абсолютную привилегию форме
закона. Следова-

373

ло бы написать {i}историю сексуальности,{/i} которая упорядочивалась бы
не идеей {i}власти-подчинения, власти-цензуры,{/i} но - идеей
{i}власти-побуждения, власти-знания,{/i} следовало бы попытаться выявить
такой режим принуждения, удовольствия и дискурса, который был бы не
запрещающим, но {i}конститутивным{/i} для такой сложной области, каковой и
является сексуальность" ({i}Dits etecrits,{/i} t.III, pp. 105-106).
Новая "аналитика власти", согласно Фуко, должна включать, во-первых,
противопоставление "технического и позитивного" понимания власти -
"юридическому и негативному" ({i}Dits et ecrits,{/i} t.III, p. 150), а
во-вторых - различение двух форм власти: той, что связана преимущественно с
государством и его аппаратами (система правосудия, армия и т.д.), и той, что
- располагаясь на ином уровне и представляя собой особого рода сеть властных
отношений, которые реализуют себя по самым разным каналам, - является
относительно {i}независимой{/i} от государственной власти. (В одной из бесед
1975 года Фуко отмечает, что наличие этих двух форм власти обнаружилось при
анализе феноменов фашизма и сталинизма.) Это - тот уровень анализа, который
в литературе о Фуко будут именовать потом "микрофизикой" власти (см.,
например, изданный в Италии в 1977 году сборник работ Фуко, названный
составителями: {i}Microfisica del potere: interventi politici).{/i}
За этими темами и направлениями анализа, однако, какое бы место ни
занимали они в его размышлениях, стоит, как о том не раз говорит сам Фуко,
вопрос, который по сути задает горизонт для всего остального. Это вопрос об
отношении {i}секса и истины.{/i} "Вопрос, который традиционно задается,
звучит так: почему это Запад так долго выставлял секс виновным? [...] Я бы
хотел поставить совершенно другой вопрос: почему это Запад непрестанно
спрашивал себя об {i}истине секса{/i} и требовал, чтобы каждый для себя ее
формулировал? Почему это он с таким упорством хотел, чтобы наше отношение к
самим себе проходило через эту истину?" ({i}Dits et ecrits,{/i} t.III, р.
105). Этот вопрос лейтмотивом проходит через всю {i}Волю к знанию:{/i}
"Какая-то скользкая дорожка привела нас - за несколько веков - к тому, чтобы
вопрос о том, что мы такое суть,

{i}374{/i}
адресовать сексу" ("Воля к знанию", с. 176). Путь, которым предполагал
идти Фуко в своем поиске ответа на этот опрос, должен был пролегать, как мы
видели, через анализ "христианской проблемы плоти" и "всех механизмов,
которые индуцировали {i}дискурс истины о сексе и{/i} организовали вокруг
него смешанный режим удовольствия и власти" ({i}Dits et ecrits,{/i} t.III,
р. 105). Второй том {i}Истории сексуальности{/i} первоначально должен был
называться {i}Плоть и тело-{/i} именно так, поскольку сами понятия
"сексуальность" и "секс" появляются - как на том настаивает Фу-ко - весьма
поздно: соответственно в XVIII и XIX веках ({i}Dits etecrits,{/i} t.III,
р.313). Фуко штудирует обширную христианскую литературу, в частности,
руководства по исповеди для исповедников. Поначалу его интересует период с Х
по XVIII век; затем его внимание все больше перемещается к первым векам
христианства. Он рассматривает процедуры {i}исповедывания души{/i}
({i}ехатеп de l'ame){/i} и процедуры {i}признания,{/i} которые в рамках
таинства покаяния в раннем христианстве назывались "{i}актом
истины{/i}"{i}.{/i} Этому были посвящены лекции Фуко 1979-1980 годов в
{i}Коллеж де Франс.{/i} Вопрос формулируется теперь так: "Каким образом
сложился такой тип {i}правления людьми,{/i} когда надлежит не просто
повиноваться, но обнаруживать - высказывая это - то, что ты есть?"
({i}Resume des cours,{/i} p. 124).
Следует обратить внимание на это слово: "правление" - "gouvemement".
Уже в резюме своих лекций предыдущих лет, говоря "gouvemement" - как
разъясняет сам Фуко, - он имеет в виду, конечно же, не "правительство" как
{i}институт{/i} (что предполагается нормальным употреблением этого слова в
современном французском языке), но "деятельность, которая состоит в том,
чтобы руководить поведением людей в рамках государства и с помощью его
инструментов" ({i}ibid.,{/i} pp.110-111). И даже: "деятельность, которая
берется вести индивидов на протяжении всей их жизни, размещая их под
авторитетом вождя, ответственного за то, что они делают, и за то, что с ними
происходит" ({i}ibid.,{/i} РР.99-100). Мысль Фуко отныне будет все более и
более перемещаться от "аналитики власти" к "генеалогии субъекта" и форм
субъективации. "Правление" берется теперь "в

375

широком смысле: как техники и процедуры, предназначенные направлять
поведение людей. Правление детьми, правление душами или совестью, правление
домом, государством или самим собой" ({i}ibid.,{/i} p.123).
В этот момент замысел {i}Истории сексуальности{/i} претер-певает
радикальные изменения. Второй том, который теперь называется {i}Признания
плоти{/i} ({i}Les aveux de la chair),{/i} но все еще отвечает прежнему
замыслу- речь в нем идет о генеалогии вожделения и "человека желания", о
практике исповеди и духовного руководства как она сложилась после
Тридентского собора, - будет впоследствии уничтожен. На рубеже 70-80-х годов
возникнет другой проект, о котором см.: "По поводу генеалогии этики: обзор
текущей работы" ({i}Dits et ecrits,{/i} t.IV, pp.382-415), а также первый
вариант общего "Введения" к последним томам {i}Истории сексуальности,{/i}
написанный в 1983 году и опубликованный первоначально на английском языке в
американском сборнике работ Фуко еще до выхода самих томов, а на французском
языке - в: {i}Dits et ecrits,{/i} t.IV, рр.578-584. В рамках этого нового
проекта Фуко пишет сначала книгу, которая имеет прежнее название -
{i}Признания плоти,{/i} однако оказывается совершенно иной, новой по
содержанию: в ней анализируется понятие {i}Я,{/i} а также рассматриваются на
материале раннего христианства разного рода "{i}техники себя{/i}"{i},{/i} то
есть техники, через которые субъект конституирует себя в качестве такового.
Затем уже было написано {i}Использование удовольствий,{/i} где
хронологические рамки анализа сдвинуты к поздней античности. "Я спросил
себя, чем была {i}технология себя{/i} христианства- откуда, собственно, и
происходит христианская технология себя - и какого рода сексуальная мораль
преобладала в античной культуре" ({i}ibid.,{/i} p.384). Предполагалась еще и
третья книга, не включавшаяся, однако, в состав серии: {i}Забота о себе{/i}
({i}Le Souci de soi),{/i} которая должна была разрабатывать идею Я
{i}уже{/i} безотносительно к проблематике плоти и сексуальности;
предполагалось, в частности, включить в нее комментарий к платоновскому
{i}Алкивиа-ду,{/i} где, как говорит Фуко, "впервые встречается размышление о
понятии {i}epimeleia heautou ,{/i} или "заботы о самом

{i}376{/i}
себе"" ({i}ibid.,{/i} p.385). Но и это еще не все. Окончательный
вариант еще раз перетасовывает содержание и названия под". {i}Использование
удовольствий{/i} охватывает теперь период классической античности, {i}Забота
о себе,{/i} включенная в состав серии, рассматривает ту же проблематику, но
по отношению к греческим и римским авторам первых двух веков нашей эры, и,
наконец, {i}Признания плоти{/i} имеют дело с "опытом плоти первых веков
христианства и той ролью, которую здесь сыграли герменевтика и очистительная
дешифровка желания" (авторская вклейка в третьем томе {i}Истории
сексуальности).{/i} Последний том этого, последнего варианта до сих пор не
опубликован, хотя он был написан раньше двух других. Будучи уже тяжело
больным, Фуко успел выполнить окончательную правку и отредактировать только
два тома. Он собирался закончить доработку третьего тома вскоре - "месяца
через два" - после выхода в свет первых двух. Однако к моменту их публикации
(июнь 1984 года) Фуко был уже в больнице. 25 июня его не стало. Третий том
попал, таким образом, под действие завещания Фуко, содержащего запрет на
публикацию всего того, что не было им самим - или с его разрешения -
опубликовано при жизни.
Перевод выполнен по изданию: Michel Foucault, {i}Histoire de la
sexualite,{/i} tome II, {i}L'Usage des plaisirs.{/i} Editions Galli-mard,
1984, pp.9-39.
c.274 Тезис об {i}историчности{/i} "человека желания" занимает
центральное место в размышлениях Фуко последних лет, стягивая на себе
несколько различных контекстов. Как инструмент критики и {i}генеалогического
анализа{/i} понятий секса и сексуальности, он нацелен против всякого рода
"движений освобождения", ищущих обоснования в "репрессивной гипотезе" и
направленных на "высвобождение" именно желания. С другой стороны, на линии,
задаваемой этим генеалогическим анализом, Фуко и выделяет различные {i}формы
субъективации{/i} и "{i}техники{/i}"{i},{/i} или "{i}технологии
себя{/i}"{i},{/i} через которые "субъект конституирует себя в качестве
такового". "Желание", "плоть", "вожделение" принадлежат одной такой фор-

377

ме,...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32

Закладка в соц.сетях