Жанр: Философия
Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности
...отвечу хохотом. Если бы я сказал или хотел
сказать, что знание - это власть, то я бы это и сказал; а после того, как я
сказал бы это, мне уже нечего было бы добавить, поскольку я не понимаю, для
чего бы это мне после того, как я отождествил их, упорствовать в показе их
различных отношений. Я как раз старался понять, каким образом однотипные
формы власти могли стать поводом для возникновения знаний, чрезвычайно
различных по своему объекту и структуре. Возьмем проблему госпитализации. Ее
структура послужила поводом для интернирования психиатрического типа, в
соответствии с чем образовалось психиатрическое знание,
{i}321{/i}
эпистемологическая структура которого не может не вызывать
скептического отношения. Но в другой книге, в {i}Рождении клиники, я{/i}
попытался показать, как в рамках той же самой структуры интернирования
сложилось и анатомо-патологическое знание - основополагающее для медицины,
совершенно иное по своей научной плодотворности. Таким образом, с одной
стороны, есть весьма близкие друг другу структуры власти и различные
институциональные формы - психиатрическое интернирование и медицинская
госпитализация, - с которыми, с другой стороны, связаны также различные
формы знания; причем между первыми и вторыми могут быть установлены
различные отношения, но отношения условий, а не причинно-следственные
отношения и, {i}a fortiori*,{/i} не отношения тождества. У тех, кто говорит,
что знание для меня - это маска власти, по-моему, просто отсутствует
способность к пониманию. Мне нечего им ответить.
Э. {i}Что, однако. Вы считаете полезным сделать в данный момент...{/i}
Ф. Да, именно это, в самом деле, я нахожу важным сейчас сделать.
Э. {i}Ваши две последние работы знаменуют как бы переход от политики к
этике. И в связи с этим от Вас, несомненно, будут ждать ответа на вопрос:
что нужно делать, чего нужно хотеть?{/i}
Ф. Роль интеллектуала состоит не в том, чтобы говорить другим, что им
делать. По какому праву он стал бы это делать? Вспомните, пожалуйста, обо
всех пророчествах, обещаниях, предписаниях и программах, которые были
сформулированы интеллектуалами за два последних века и последствия которых
нам теперь известны. Работа интеллектуала не в том, чтобы формовать поли-
{i}322{/i}
тическую волю других, а в том, чтобы с помощью анализа, который он
производит в своих областях, заново вопрошать очевидности и постулаты,
сотрясать привычки и способы действия и мысли, рассеивать то, что принято в
качестве известного, заново переоценивать правила и установления и исходя из
этой ре-проблематизации (где он отправляет свое специфическое ремесло
интеллектуала) участвовать в формировании некоторой политической воли (где
он выполняет свою роль гражданина)*.
Э. {i}В последнее время интеллектуалов часто упрекали за их
молчание**.{/i}
Ф. Не стоит вступать в этот спор, исходным пунктом которого была ложь.
Даже чтобы ему помешать. Но вот сам факт, что кампания эта имела место, не
лишен определенного интереса. Нужно спросить себя, почему социалисты и
правительство эту кампанию запустили или подхватили, рискуя обнаружить не
идущее им на пользу расхождение между ними и мнением всех левых. На
поверхности, особенно у некоторых, было, конечно, некое предписание в
облачении констатации: "Вы молчите", - что означало: "Поскольку мы не хотим
вас слышать - молчите". Но если говорить более серьезно, то в этом упреке
слышалось что-то вроде просьбы и жалобы: "Скажите же нам немного из того, в
чем мы так нуждаемся. В течение всего времени, когда мы с таким трудом
справлялись с нашим предвыборным союзом с коммунистами, конечно же, и
вопроса не вставало о том, чтобы мы говорили хоть что-то, что не
принадлежало бы к приемлемой для них "социалистической" ортодоксии. Между
ними и нами и без того было достаточно поводов для разногласий, чтобы
добавлять еще и этот. В этот период вам не оставалось, таким обра-
323
зом, ничего другого, как молчать и позволять нам относиться к вам - из
нужд нашего союза - как к "маленьким левым", "американским левым" или
"калифорнийским левым"*. Но как только мы оказались в правительстве - нам
понадобилось, чтобы вы заговорили. И чтобы вы снабдили нас речью с двойной
функцией: она должна была бы продемонстрировать прочность мнения левых
вокруг нас (в лучшем случае это была бы речь, выражающая преданность, однако
мы удовлетворились бы и выражением лести); но речь эта должна была бы также
сказать и о той реальности - экономической и политической, - которую прежде
мы тщательно держали на расстоянии от нашей собственной речи. Нам было
нужно, чтобы другие рядом с нами держали речь правящей рациональности,
которая не была бы ни речью - лживой - нашего альянса, ни чересчур
откровенной речью наших противников справа (той самой, которую мы держим
сегодня). Мы хотели заново ввести вас в игру, но вы бросили нас посреди
брода, и вот теперь сидите сухими на берегу". На что интеллектуалы могли бы
ответить: "Когда мы настаивали, чтобы вы изменили дискурс, вы заклеймили нас
во имя ваших самых избитых лозунгов. А теперь, когда вы перестраиваете фронт
под давлением реалий, которые вы были неспособны воспринять, вы требуете,
чтобы мы обеспечили вас - но не мыслью, которая позволила бы вам с ними
встретиться лицом к лицу, а дискурсом, который прикрыл бы ваш маневр. Зло
проистекает не из того, как это часто говорят, что интеллектуалы перестали
быть марксистами в тот момент, когда коммунисты пришли к власти, а из того,
что щепетильность вашего альянса помешала вам в подходящее для этого время
проделать вместе с интеллектуалами ра-
{i}324{/i}
боту мысли, которая сделала бы вас способными править. Править иначе,
чем с помощью ваших устаревших лозунгов и плохо обновленных техник
противника".
Э. {i}Нельзя ли усмотреть некий общий подход в Ваших попытках вмешаться
в различные политические вопросы, в частности, в связи с Польшей?
Ф.{/i} Ну да; это попытка поставить ряд вопросов в терминах истины и
заблуждения. Когда министр иностранных дел сказал, что переворот
Ярузельского - это дело, которое касается только Польши, - было ли это
верно? Верно ли то, что Европа- это такой пустяк, что ее раздел и
коммунистическое господство, которое осуществляется по другую сторону от
произвольно проведенной границы, не имеет к нам отношения? Правильно ли, что
подавление элементарных профсоюзных свобод в социалистической стране не
имеет никакого значения в стране, которой управляют социалисты и коммунисты?
Если и вправду присутствие коммунистов в правительстве не влияет на
важнейшие решения внешней политики - что думать тогда об этом правительстве
и об альянсе, на котором оно держится? Эти вопросы не определяют, конечно
же, политики; но это вопросы, на которые те, кто определяют политику, должны
были бы ответить.
Э. {i}Так ли, что роль, которую Вы. себе отводите в политике,
соответствует принципу{/i} "{i}свободного слова{/i}" * {i}который Вы сделали
темой своих лекций в последние два года?{/i}
Ф. Нет ничего более непрочного, чем политический режим, безразличный к
истине; но нет ничего более опасного, чем политическая система, которая
претендует на то, чтобы предписывать истину. Функция "говорить истинно" не
должна прини-
{i}325{/i}
мать форму закона, точно так же как было бы тщетным полагать, что она
на законном основании проживает в спонтанных играх коммуникации. Задача
говорить истинно - это бесконечная работа: уважать ее во всей ее сложности -
это обязанность, на которой никакая власть не может экономить. Если только
она не хочет вынуждать к рабскому молчанию.
КОММЕНТАРИЙ
От
переводчика
Фуко - это автор, который в своих работах проблематизировал само
понятие "автора" и его функции в европейской культуре, больше того - это
автор, который не только тем, что он писал, но и своими поступками утверждал
совершенно новое понимание того, "что такое автор". Фуко как автор - особая
тема. Первое, что обращает на себя внимание, это своего рода "страсть к
разотождествлению" - стремление во что бы то ни стало избежать
отождествления с кем бы то ни было и с чем бы то ни было, даже с самим собой
и со своей собственной мыслью: "Конечно же, многие, как и я, пишут, чтобы не
иметь больше лица. Не спрашивайте у меня, кто я, и не требуйте оставаться
прежним: это мораль гражданского состояния, она ведает нашими бумагами.
Когда же дело касается того, чтобы писать, - пусть она отпустит нас на волю"
({i}L'Arvheologie du savoir,{/i} р.28,). Знавшие его говорили, что человек
этот всегда носил маски и беспрестанно менял их, что был не один Фуко, но
множество разных. Но так- не только в жизни. Фуко не раз говорил, что его
книги не содержат готового метода - ни для него, ни для других, и не
являются систематическим учением; что для него "написать книгу - это в
некотором роде уничтожить предыдущую"; что он не мог бы писать, если бы
должен был просто высказать то, что он уже думает, и что он пишет как раз
потому, что не знает, как именно думать, и что по ходу написания книги
что-то меняется - меняется не только понимание им какого-то вопроса, но и
{i}329{/i}
сама его постановка, и что поэтому, кстати, названия книг часто не
соответствуют тому, что в них на самом деле обсуждается. "Мои книги для меня
- это своего рода {i}опыты,{/i} в самом полном смысле этого слова",- скажет
Фуко в 1978 году в интервью с {i}Тромбадори,{/i} и чуть дальше:
"Опыт - это то, из чего {i}ты сам{/i} выходишь измененным" ({i}Dits et
ecrits,{/i} t.IV, pp.41-42).
Некоторые слова Фуко звучат даже как требование признать за тем, кто
пишет, {i}право{/i} меняться и быть другим, право - в буквальном юридическом
смысле слова. В одной из бесед 1984 года Фуко говорит, что единственный
закон о печати и книге, который он хотел бы видеть принятым, это закон,
запрещающий дважды использовать имя автора и дающий, кроме того, право на
анонимность и на псевдоним - "чтобы каждая книга читалась ради нее самой"
({i}Dits et ecrits,{/i} t.IV, рр.734-735). Книги должны читаться ради их
содержания, а не из-за имени автора, когда именно "знание автора является
ключом к их интеллигибельности" ({i}ibid.),{/i} когда каждое очередное
произведение воспринимается внутри некой особой "целостности", гарантом
наличия которой и выступает фигура "автора".
Что в таком случае означает "переводить Фуко", писать о нем, и даже:
читать и понимать его? Как делать это, не теряя или, быть может даже, не
уничтожая чего-то главного в живой мысли - движение, поиск, - не
отождествляя эту мысль с тем, с чем она сама себя отождествлять не хотела?
Как избежать опасности, о которой проницательно предупреждал {i}Франсуа
Эвальд{/i} в рецензии на первую биографию философа, опубликованную {i}Дидье
Эрибоном{/i} в 1989 году: потребность ускользать от самого себя "составляла
жизнь и свободу Фуко,- пишет Эвальд.- И вот его смерть выступает как то,
после чего ему будет уже невозможно избегать тождества с самим собой, после
чего тождество это бесповоротно захлопывается над ним - и именно то
тождество, которое припишут ему его биографы" ({i}Ewald,{/i} 1989,
{i}р.99).{/i}
"Комментарий" и "Послесловие" - это попытка понимать Фуко, отказавшись
от прямого отождествления его мысли с тем, что когда-либо и по тому или
иному поводу было им сказано или написано, с тем, что в тех или иных
{i}330{/i}
ситуациях было им сделано, - и это не только и не столько потому, что
сплошь и рядом это были вещи, не просто друг другу противоречащие, а и друг
друга исключающие,- но, прежде всего, для того, чтобы попытаться понять Фуко
в движении его собственной мысли, относительно вопросов, которые он сам
перед собой ставил и которые составляли страсть его жизни, а не тех, которые
можно навязать его мысли извне.
Этот опыт понимания заставил меня не только отказаться от многих
штампов в отношении Фуко, но и пересмотреть или по крайней мере "поставить
под вопрос" - нередко не без помощи самого Фуко - некоторые из принципов и
методов чтения, понимания, а стало быть и перевода философских текстов,
заставил в чем-то изменить свою собственную мысль.
Теперь о затруднениях иного рода. Речь идет о доступности текстов
Мишеля Фуко. Проблема здесь состояла в том - отчасти теперь об этом можно
говорить уже в прошедшем времени,- что в своем завещании Фуко наложил запрет
на посмертные публикации. Понятно, какие трудности для публикаторов,
читателей и исследователей это породило: под этот запрет попало множество
французских оригиналов тех текстов (лекций, бесед и статей), которые
первоначально были опубликованы на других языках, равно как и подавляющее
большинство лекций, прочитанных Фуко за полтора десятилетия в {i}Коллеж де
Франс,{/i} то же самое относится и к последнему тому {i}Истории
сексуальности{/i} ({i}Признания плоти),{/i} который Фуко не успел
подготовить к печати. Существуют разные объяснения этого жеста Фуко.
Некоторые из тех, кто хорошо его знал, отмечают, что для Фуко всегда были
значимы вопросы формы и стиля, равно как и завершенности его работ (так, он,
как правило, уничтожал промежуточные стадии своей работы над текстами). Но
здесь можно видеть и другое. Вместе с {i}Жилем Дел±зом{/i} Фуко отвечал в
1966-1967 годах за подготовку к печати французского перевода критического
полного собрания сочинений {i}Ницше,{/i} осуществленного итальянскими
издателями {i}Колли{/i} и
{i}331
Монтинари{/i} (об этом издании см. в комментариях {i}Карена
Свасьяна{/i} к недавнему русскому двухтомнику Ницше). Зная судьбу
ницшевского наследия он, возможно, стремился избежать его печальной участи;
скорее всего, он старался исключить возможность тенденциозного
манипулирования его текстами при подготовке их к публикации, исключить
всякую попытку сделать из написанного им нечто, чего сам он не сделал,-
придать, к примеру, отсутствующую у него тематическую определенность,
внешнее стилистическое единство или большую последовательность, связность и
"правильность" его рассуждению и мысли (что такое случается и сегодня,
причем с наследием самых значительных и как будто бы гарантированных от
произвола издателей и публикаторов современных авторов, показывает недавний
скандал, приведший к приостановке публикации архива лакановского семинара).
В 1986 году около трех десятков исследователей и преподавателей
различных университетов, работавших в тесном контакте с Фуко, создали
{i}Центр Мишеля Фуко{/i} с целью собрать в одном месте и сделать доступным
для исследователей "Фонд Мишеля Фуко", который включал бы не только его
опубликованные работы, но и те, что попадали под действие запрета. Усилиями
энтузиастов такой Фонд был создан и размещен в принадлежащей доминиканскому
ордену парижской библиотеке {i}Сольшуар{/i} (в течение многих лет Фуко
регулярно работал в ней и был в дружеских отношениях с ее директором,
{i}Мишелем Альбариком).{/i} Пользоваться Фондом можно по разрешению одного
из членов Центра Фуко на общих условиях пользования библиотекой. Ограничения
накладываются лишь на цитирование и воспроизведение любым способом (включая,
естественно, и издание) неопубликованных при жизни Фуко текстов. Услугу,
которую Фонд оказал исследователям творчества Фуко из многих стран мира,
переоценить невозможно.
Вместе с выходом в свет в декабре 1994 года в издательстве
{i}Галлимар{/i} уникального издания - четырехтомного собрания того, что
Мишелем Фуко было сказано или написано (помимо книг) за 30 лет, закончилась
целая эпо-
ха в работе с его наследием. Собрание это так и называется:
"{i}Сказанное и написанное. 1954-1988{/i}" ("{i}Dits et ecrits.
1954-1988{/i}"{i}){/i} и включает в себя около 360 текстов, расположенных в
хронологическом порядке на почти 3500 страницах. Это лекции (в том числе и
из прочитанных в {i}Коллеж де Франс),{/i} статьи и беседы, которые были
опубликованы как на французском, так и на других языках, предисловия,
которые не вошли в переиздания книг и стали потому недоступными для
читателей или же те, что были написаны Фуко специально для изданий его работ
на других языках, газетные и журнальные статьи на политические или
актуальные темы, некоторые письма. Публикация этих текстов не нарушает воли
Фуко: все они были либо опубликованы при его жизни, либо подготовлены им
самим к печати. Составителями сборника являются {i}Даниэль Дефер,{/i}
спутник жизни Фуко в течение двадцати лет, его соратник во многих
начинаниях, и {i}Франсуа Эвальд,{/i} ассистент Фуко в Коллеж де Франс с 1976
года по 1984, президент Ассоциации "Центр Мишеля Фуко" с 1986 года - момента
ее создания - и по 1994 год.
Уже после выхода четырехтомника наследниками Фуко было принято решение
о публикации всех лекций, прочитанных им в Коллеж де Франс, что обусловлено,
в первую очередь, тем, что их записывали на магнитофон, и они получили
широкое хождение в виде "самиздатовских" распечаток.
Материалы четырехтомника интенсивно использовались при подготовке
данного сборника. При этом обнаружились специфические проблемы в связи с
тем, что составители четырехтомника назвали принципом "минимального
вмешательства", вытекающим из желания наиболее полно соблюсти волю Фуко. В
результате, для большинства текстов, первоначально опубликованных на других
языках, в четырехтомнике давался их обратный перевод на французский язык,
даже если в распоряжении публикаторов имелся французский оригинал и даже
если он существенно отличался от текста перевода. Эти существенные различия
между опубликованными версиями текстов Фуко и их оригиналами обнаруживаются
во многих
случаях. Однако, особенно, быть может, вопиющая ситуация сложилась в
связи с одним из текстов - с текстом чрезвычайной важности, своего рода
интеллектуальной автобиографией Фуко. Речь идет о беседе 1978 года с {i}Дучо
Тромбадори,{/i} которая при публикации на итальянском языке была сильно
"отредактирована" публикатором и напечатана, к тому же, с многочисленными
купюрами, не отмеченными в тексте. В таком виде она попала, после перевода,
и в четырехтомник. Искажения оказались настолько значительными, что мы
решились на то, чтобы выполнять перевод по четырехтомнику только в том
случае, когда опубликованный в нем текст совпадал с французским оригиналом;
страницы, однако, всегда проставлялись по {i}Dits et ecrits.{/i} По
оригиналу же восстанавливались и купюры. Просим поэтому читателя не
удивляться, если на указанных страницах четырехтомника он не всегда найдет
соответствующие тексты.
Выделения в текстах Фуко, приводимых в "Комментарии" и "Послесловии",
принадлежат мне.
Хочу выразить признательность и благодарность всем тем, без чьей помощи
и участия появление этой книги в ее нынешнем виде было бы невозможно, и,
прежде всего, сотрудникам библиотеки Сольшуар, в особенности - отцу
{i}Мишелю Альбарику{/i}" {i}Изабель Серюзье,{/i} помогавшим мне в работе с
архивом Фуко; друзьям Мишеля Фуко и издателям его наследия - {i}Даниэлю
Деферу{/i} и {i}Франсуа Эвальду{/i} за внимание и консультации; моим
друзьям-{i}Жилю Барно, Татья-не Паж,{/i} брату {i}Антуану Леви{/i} и
{i}Элизабет Берлиоз{/i} за постоян-ную помощь в переводе; моей дочери -
{i}Юлии Пузырей,{/i} выполнившей контрольную корректуру книги; сотрудникам
издательства {i}Галлимар,{/i} которые с пониманием отнеслись к задержкам с
выходом книги.
В работе над переводом {i}Воли к знанию{/i} мы пользовались черновым
вариантом перевода, выполненным {i}Ольгой Глазуновой.{/i}
Фотография Мишеля Фуко любезно предоставлена {i}Данизлем Дефером.
З34{/i}
Порядок дискурса
Во французском тексте сразу за этим заголовком следуют слова:
"Инаугурационная лекция в Коллеж де Франс, прочитанная 2 декабря 1970 года".
Торжественность слога вовсе не кажется здесь неуместной: Фуко вступает в
"святая святых" французской университетской институции. Созданный {i}Франсуа
I{/i} в 1530 году {i}Коллеж Короля-{/i} что означало прежде всего (означает
и сегодня): независимый от академической и консервативной Сорбонны, своего
рода альтернатива ей, - {i}Коллеж де Франс{/i} собирает ныне в своих стенах
действительно цвет французской и мировой культуры. Философы и ученые,
литераторы и музыканты - их выбирают преподаватели самого же {i}Коллежа{/i}"
соответствии исключительно с их творческими достижениями и реальным вкладом
в культуру, а не по званию, титулу или положению в университетской иерархии,
- получают возможность за двенад-
{i}342{/i}
цать часов рассказать для самой широкой публики (лекции Коллеж де Франс
- публичные и бесплатные) об основ-ом смысле и направленности своей работы и
о главных ее результатах: "Наука-в ее свершении", - согласно формуле Pенана.
Повторение лекций, стало быть, исключается.
Итак - триумф, конечно же: восхождение на своего пода интеллектуальный
Олимп. Для Фуко, нужно полагать, триумф вдвойне, поскольку - и у него здесь
не было никаких иллюзий - путь в Сорбонну ему был заказан. Не только в силу
неакадемичности - и даже пикантности и провокационности - его мысли и всей
его фигуры как философа, но также и, как пишет в письме к Фуко {i}Реймон
Арон{/i} (принимавший в тот момент активное участие в его судьбе), из-за
"деятельной враждебности коллег, которых приводит в дурное расположение
слишком блестящие талант и успех" (цит. по: {i}Eribon,{/i} p.209).
Пройти по конкурсу в Коллеж де Франс (как и в Сорбонну) можно, только
будучи избранным большинством преподавательского состава; последующее
назначение- не более чем административная формальность. Потому-то во всей
процедуре избрания такое место занимает "подготовка мнения" ученого
сообщества. Кандидатура Фуко еще в 1966 году была предложена {i}Жаном
Ипполитом,{/i} который все последующие годы (наряду с {i}Жоржем Дюмези-лем,
Жюлем Вюйменом{/i} и {i}Фернаном Броделем){/i} делал все возможное для ее
продвижения. В результате оказавшуюся вакантной после смерти Ж. Ипполита
(или смерть, или выход на пенсию должны создавать вакансию для избрания в
Коллеж де Франс) кафедру "Истории философской мысли" 30 ноября 1969 года
было решено преобразовать в кафедру "Истории систем мысли". Дело в том, что
согласно традиции {i}Ассамблея Преподавателей{/i} Коллеж де Франс голосует
первоначально по вопросу создания определенной кафедры (как если бы было
неизвестно, кому она предназначается, хотя сам претендент предлагает и
название кафедры, и программу работы) и только затем, на втором этапе -
персонально за того кандидата, которому предстоит ее занять. Предложенная
Фуко кафедра со значительным перевесом голосов берет верх над дву-
{i}343{/i}
мя другими проектами (один из которых - кафедра "Философии действия",
предложенная {i}Полем Рик±ром).{/i} И вот 12 апреля 1970 года - голосование
по "персональному вопросу", затем необходимые формальности, и 2 декабря 1970
года Фуко произносит свою вступительную речь, которая положила начало его
преподаванию в Коллеж де Франс, продолжавшемуся до самой смерти.
Опубликованная под названием "Порядок дискурса" и получившая впоследствии
большую известность, эта речь стала одной из программных работ Фуко.
Сказать, что лекции Фуко в Коллеж де Франс были в центре
интеллектуальной жизни Парижа, - значит не сказать ничего: слушать его
съезжаются не только со всей Франции или Европы, но и со всего мира.
Очевидцы до сих пор помнят эти "среды", битком набитую аудиторию {i}-{/i}
пятьсот человек в аудитории, рассчитанной на триста;
недовольство предыдущего лектора, лекцию которого слушали иногда 3-5
человек, остальные же стулья были заняты пальто и куртками; попытку Фуко -
тщетную, конечно же - изменить эту ситуацию, передвинув начало лекций на 9
часов утра. Вот одно из воспоминаний:
"Когда Фуко выходит на арену - стремительный, несущийся напролом, как
если бы он бросался в воду, - он перешагивает через тела, чтобы пробраться к
своему стулу, раздвигает магнитофоны, чтобы положить бумаги, снимает пиджак,
зажигает лампу и - отчаливает на крейсерской скорости. Голос, сильный и
производящий действие, транслируется громкоговорителями - единственная
уступка современности в аудитории, которая едва освещена поднимающимся
откуда-то снизу светом. [...] Никаких ораторских приемов. Все прозрачно и
невероятно действенно. Ни малейшей уступки импровизационности" (цит. по:
{i}Eribon,{/i} рр.235-236).
Но все это будет потом. Так же, как и определенная усталость, и
разочарование. Пока же, в момент этой своего рода инициации, под пристальным
взглядом бронзового Бергсона, Фуко - глухим и сдавленным, изменившимся от
волнения голосом, поразившим аудиторию, - читает свой текст. Его слушают
сотни людей, среди которых {i}Жорж
Дюмезиль, Клод Леви-Стросс, Фернан Бродель, Жиль Дел±з.{/i} Не сказать
ли теперь, что в этой лекции Фуко, которая знаменует
...Закладка в соц.сетях
