Жанр: Философия
Человек: мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти и б
...в: только человек способен к восприятию таких понятий, как
добро и зло, справедливость и несправедливость и т.п. А совокупность всего этого
и создает основу семьи и государства. Первичным по природе является государство
по сравнению с семьей и каждым из нас; ведь необходимо, чтобы целое
предшествовало части. Уничтожь живое существо в его целом, и у него не будет ни
ног, ни рук, сохранится только наименование их, подобно тому как мы говорим
"каменная рука"; ведь и рука, отделенная от тела, будет именно такой каменной
рукой. Всякий предмет определяется совершаемым им действием и возможностью
совершить это действие; раз эти свойства у предмета утрачены, нельзя уже
говорить о нем как таковом: останется только его обозначение. 12. Итак,
очевидно, государство существует по природе и по природе предшествует каждому
человеку; поскольку последний, оказавшись в изолированном состоянии, не является
существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение
любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или,
считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не
составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством.
Во всех людей природа вселила стремление к государственному общению, и первый,
кто это общение организовал, оказал человечеству величайшее благо. Человек,
нашедший свое завершение, - совершеннейшее из живых существ, и, наоборот,
человек, живущий вне закона и права, - наихудший из всех, ибо несправедливость,
владеющая оружием, тяжелее всего; природа же дала человеку в руки оружие -
умственную и нравственную силу, а ими вполне можно пользоваться в обратную
сторону. Поэтому человек, лишенный добродетели, оказывается существом самым
нечестивым и диким, низменным в своих половых и вкусовых позывах. Понятие
справедливости связано с представлением о государстве, так как право, служащее
мерилом справедливости, является регулирующей нормой политического общения.
II 1. Уяснив, из каких элементов состоит государство, мы должны прежде всего
сказать об организации семьи, ведь каждое государство слагается из отдельных
семей. Семья в свою очередь состоит из элементов, совокупность которых и
составляет ее организацию. В совершенной семье два элемента: рабы и свободные.
Так как исследование каждого объекта должно начинать прежде всего с рассмотрения
мельчайших частей, его составляющих, а первоначальными и мельчайшими частями
семьи являются господин и раб, муж и жена, отец и дети, то и следует рассмотреть
каждый из этих трех элементов: что каждый из них представляет собой и каковым он
должен быть.
2. [Отношения, существующие между тремя указанными парными элементами, можно
охарактеризовать] так: господское, брачное (сожительство мужа и жены не имеет
особого термина для своего обозначения) и третье - отцовское (и это отношение не
обозначается особым термином). Пусть их будет три, именно названные нами
(существует еще один элемент семьи, который, по мнению одних, и есть ее
организация, а по мнению других, составляет главнейшую часть ее; я имею в виду
так называемое искусство накопления; в чем оно состоит - мы разберем дальше).
Остановимся прежде всего на господине и рабе и посмотрим на их взаимоотношения с
точки зрения практической пользы. Можем ли мы для уяснения этого отношения стать
на более правильную сравнительно с имеющимися теориями точку зрения? 3. Дело в
том, что, по мнению одних, власть господина над рабом есть своего рода наука,
причем и эта власть и организация семьи, и государство, и царская власть - одно
и то же, как мы уже упомянули вначале. Наоборот, по мнению других, самая власть
господина над рабом противоестественна; лишь по закону один - раб, другой -
свободный, по природе же никакого различия нет. Поэтому и власть господина над
рабом, как основанная на насилии, несправедлива.
4. Собственность есть часть дома, и приобретение есть часть семейной
организации: без предметов первой необходимости нельзя не только хорошо жить, но
и вообще жить. Во всех ремеслах с определенно поставленной целью нужны бывают
соответствующие орудия, если работа должна быть доведена до конца, и из этих
орудий одни являются неодушевленными, другие - одушевленными (например, для
кормчего руль - неодушевленное орудие, рулевой - одушевленное), потому что в
искусствах ремесленник играет роль орудия. Так точно и для домохозяина
собственность оказывается своего рода орудием для существования. И приобретение
собственности требует массу орудий, причем раб - некая одушевленная
собственность, как и вообще в искусствах всякий ремесленник как орудие стоит
впереди других инструментов. 5. Если бы каждое орудие могло выполнять
свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его
предвосхищая, и уподоблялось бы статуям Дедала или треножникам Гефеста, о
которых поэт говорит, что они "сами собой (aytomatoys) входили в собрание
богов"; если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры61 сами играли на кифаре,
тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы.
Орудия как таковые имеют своим назначением продуктивную деятельность (poietika),
собственность же является орудием деятельности активной (praktikon); ведь,
пользуясь ткацким челноком, мы получаем нечто иное, чем его применение; одежда
же и ложе являются для нас только предметами пользования. 6. В силу
специфического отличия продуктивной и активной деятельности, конечно,
соответственно различны и те орудия, которые потребны для той и для другой. Но
жизнь - активная деятельность (praxis), а не продуктивная (poiesis); значит, и
раб служит тому, что относится к области деятельности активной. "Собственность"
нужно понимать в том же смысле, что и "часть". Часть же есть не только часть
чего-либо другого, но она вообще немыслима без этого другого. Это вполне
приложимо и к собственности. Поэтому господин есть только господин раба, но не
принадлежит ему; раб же не только раб господина, но и всецело принадлежит ему.
7. Из вышеизложенного ясно, что такое раб по своей природе и по своему
назначению: кто по природе принадлежит не самому себе, а другому и при этом всетаки
человек, тот по своей природе раб. Человек же принадлежит другому в том
случае, если он, оставаясь человеком, становится собственностью; последняя
представляет собой орудие активное и отдельно существующее.
После этого нужно рассмотреть, может ли или не может существовать по природе
такой человек, т.е. раб, и лучше ли и справедливо ли быть кому-либо рабом или
нет, но всякое рабство противно природе.
8. Нетрудно ответить на эти вопросы и путем теоретических рассуждений, и на
основании фактических данных. Ведь властвование и подчинение не только
необходимы, но и полезны, и прямо от рождения некоторые существа различаются [в
том отношении, что одни из них как бы предназначены] к подчинению, другие - к
властвованию. Существует много разновидностей властвующих и подчиненных, однако,
чем выше стоят подчиненные, тем более совершенна сама власть над ними; так,
например, власть над человеком более совершенна, чем власть над животным. Ведь,
чем выше стоит мастер, тем совершеннее исполняемая им работа; но, где одна
сторона властвует, а другая подчиняется, там только и может идти речь о какойлибо
их работе.
9. И во всем, что, будучи составлено из нескольких частей, непрерывно связанных
одна с другой или разъединенных, составляет единое целое, сказывается
властвующее начало и начало подчиненное. Это общий закон природы, и, как
таковому, ему подчинены одушевленные существа. Правда, и в предметах
неодушевленных, например в музыкальной гармонии, можно подметить некий принцип
властвования; но этот вопрос может, пожалуй, послужить предметом специального
исследования. 10. Живое существо состоит прежде всего из души и тела; из них по
своей природе одно - начало властвующее, другое - начало подчиненное.
Разумеется, когда дело идет о природе предмета, последний должен рассматриваться
в его природном, а не в извращенном состоянии. Поэтому надлежит обратиться к
рассмотрению такого человека, физическое и психическое начала которого находятся
в наилучшем состоянии; на этом примере станет ясным наше утверждение. У людей же
испорченных или расположенных к испорченности в силу их нездорового и противного
природе состояния зачастую может показаться, что тело властвует над душой.
11. Согласно нашему утверждению, во всяком живом существе прежде всего можно
усмотреть власть господскую и политическую. Душа властвует над телом, как
господин, а разум над нашими стремлениями - как государственный муж. Отсюда
ясно, сколь естественно и полезно для тела быть в подчинении у души, а для
подверженной аффектам части души - быть в подчинении у разума и рассудочного
элемента души и, наоборот, какой всегда получается вред при равном или обратном
соотношении. 12. То же самое положение остается в силе и в отношении человека и
остальных живых существ. Так, домашние животные по своей природе стоят выше, чем
дикие, и для всех домашних животных предпочтительнее находиться в подчинении у
человека: так они приобщаются к своему благу (soterias). Так же и мужчина по
отношению к женщине: первый по своей природе выше, вторая - ниже, и вот первый
властвует, вторая находится в подчинении. Тот же самый принцип неминуемо должен
господствовать и во всем человечестве.
13. Все те, кто в такой сильной степени отличается от других людей, в какой душа
отличается от тела, а человек от животного (это бывает со всеми, чья
деятельность заключается в применении физических сил, и это наилучшее, что они
могут дать), те люди по своей природе - рабы; для них, как и для вышеуказанных
существ, лучший удел - быть в подчинении у такой власти. Ведь раб по природе -
тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому) и кто
причастен к рассудку в такой мере, что способен понимать его приказания, но сам
рассудком не обладает. Что же касается остальных живых существ, то они не
способны к пониманию приказаний рассудка, но повинуются движениям чувств. 14.
Впрочем, польза, доставляемая домашними животными, мало чем отличается от
пользы, доставляемой рабами: и те и другие своими физическими силами оказывают
помощь в удовлетворении наших насущных потребностей.
Природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от
физической организации рабов: у последних тело мощное, пригодное для выполнения
необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к
выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни, а эта
последняя разделяется у них на деятельность в военное и мирное время. Впрочем,
зачастую случается и наоборот: одни имеют только свойственные свободным тела, а
другие - только души. 15. Ясно, во всяком случае, следующее: если бы люди
отличались между собой только физической организацией в такой степени, в какой
отличаются от них в этом отношении изображения богов, то все признали бы, что
люди, уступающие в отношении физической организации, достойны быть рабами. Если
это положение справедливо относительно физической природы людей, то еще более
справедливо установить такое разграничение относительно их психической природы,
разве что красоту души не так легко увидеть, как красоту тела. Очевидно, во
всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие - рабы, и этим
последним быть рабами и полезно и справедливо.
16. Нетрудно усмотреть, что правы в некотором отношении и те, кто утверждает
противное. В самом деле, выражения "рабство" и "раб" употребляются в двояком
смысле: бывает раб и рабство и по закону; закон является своего рода
соглашением, в силу которого захваченное на войне называют собственностью
овладевших им. Это право многие причисляют к противозакониям из тех, что иногда
вносят ораторы: было бы ужасно, если бы обладающий большой физической силой
человек только потому, что он способен к насилию, смотрел на захваченного путем
насилия как на раба и подвластного себе. И одни держатся такого мнения, другие -
иного, и притом даже среди мудрецов.
17. Причиной этого разногласия в мнениях, причем каждая сторона приводит в
пользу защищаемого ею положения свои доводы, служит то, что и добродетель вполне
может, раз ей даны на то средства, прибегать до известной степени к насилию; что
всякого рода превосходство всегда заключает в себе преизбыток какого-либо блага,
так что и насилию, кажется, присущ до известной степени элемент добродетели;
следовательно, спорить можно только о справедливости. По мнению одних, со
справедливостью связано благоволение к людям; по мнению других, справедливость
заключается уже в том, чтобы властвовал человек более сильный. 18. При
изолированном противопоставлении этих положений оказывается, что ни одно из них
не обладает ни силой, ни убедительностью, будто лучшее в смысле добродетели не
должно властвовать и господствовать. Некоторые, опираясь, как они думают, на
некий принцип справедливости (ведь закон есть нечто справедливое), полагают, что
рабство в результате войны справедливо, но в то же время и отрицают это. В самом
деле, ведь самый принцип войны можно считать несправедливым, и никоим образом
нельзя было бы утверждать, что человек, не заслуживающий быть рабом, все-таки
должен стать таковым. Иначе окажется, что люди заведомо самого благородного
происхождения могут стать рабами и потомками рабов только потому, что они, попав
в плен, были проданы в рабство. Поэтому защитники последнего из указанных мнений
не хотят называть их рабами, но называют так только варваров. Однако, когда они
это говорят, они ищут не что-нибудь другое, а лишь рабство по природе, о чем мы
и сказали с самого начала; неизбежно приходится согласиться, что одни люди
повсюду рабы, другие нигде таковыми не бывают.
19. Таким же точно образом они судят и о благородстве происхождения. Себя они
считают благородными не только у себя, но и повсюду, варваров же - только на их
родине, как будто в одном случае имеется благородство и свобода безусловные, в
другом - небезусловные. В таком духе говорит и Елена у Феодекта: "Меня, с обеих
сторон происходящую от божественных предков, кто решился бы назвать рабыней?".
Говоря это, они различают человека рабского и свободного положения, людей
благородного и неблагородного происхождения единственно по признаку добродетели
и порочности; при этом предполагается, что как от человека рождается человек, а
от животного - животное, так и от хороших родителей - хороший; природа же
зачастую стремится к этому, но достигнуть этого не может.
20. Из сказанного, таким образом, ясно, что колебание [во взглядах на природу
рабства] имеет некоторое основание: с одной стороны, одни не являются по природе
рабами, а другие - свободными, а с другой стороны, у некоторых это различие
существует и для них полезно и справедливо одному быть в рабстве, другому -
господствовать, и следует, чтобы один подчинялся, а другой властвовал и
осуществлял вложенную в него природой власть, так чтобы быть господином. Но
дурное применение власти не приносит пользы ни тому ни другому: ведь что полезно
для части, то полезно и для целого, что полезно для тела, то полезно и для души,
раб же является некоей частью господина, как бы одушевленной, хотя и отделенной,
частью его тела.
21. Поэтому полезно рабу и господину взаимное дружеское отношение, раз их
взаимоотношения покоятся на естественных началах; а у тех, у кого это не так, но
отношения основываются на законе и насилии, происходит обратное.
Аристотель. Соч. В 4 т. М., 1984. Т. 4. С. 378-386
Эпикур [62]
Эпикур приветствует Геродота
После этого, обращаясь к чувствам внешним и внутренним - ибо таким путем
получится самое надежное основание достоверности, - следует постигнуть, что душа
есть состоящее из тонких частиц тело, рассеянное по всему организму, очень
похожее на ветер с какой-то примесью теплоты, и в одних отношениях похоже на
первое [т.е. на ветер], в других - на второе [т.е. на теплоту]. Есть еще часть
[души], которая по тонкости частиц имеет большое отличие даже от этих самих и по
этой причине более способна чувствовать согласно с остальным организмом. Обо
всем этом свидетельствуют силы души, чувства; способность к возбуждению,
процессы мышления и все то, лишаясь чего мы умираем. Далее, следует держаться
убеждения, что душе принадлежит главная причина чувства; однако она не получила
бы его, если бы не была прикрыта остальным организмом. А остальной организм,
доставивший ей эту причину, и сам получил участие в таком случайном свойстве от
нее, - однако не во всех свойствах, которыми она обладает: поэтому, когда душа
удалится, организм не имеет чувства, ибо он сам в самом себе не имел этой силы,
но доставлял ее другому, происшедшему с ним одновременно существу: а последнее,
благодаря силе, развившейся в нем в результате движения [атомов в душе], сейчас
же [непосредственно, без внешнего влияния] производило для себя способность
чувствовать и сообщало ее и телу вследствие соседства и согласия в движении, как
я уже сказал. /Поэтому, пока душа пребывает в теле, она никогда не лишится
чувства, хотя потеряна какая-нибудь другая часть тела; напротив, какие части
самой души ни погибнут, когда то, что покрывало их, будет уничтожено - все ли,
или какая-нибудь часть его, - душа, если продолжает существовать, будет иметь
чувство. А остальной организм, хотя и продолжает существовать - весь ли, или в
какой-нибудь части, - не имеет чувства, когда удалилось то количество атомов,
как бы ни было оно мало, которое составляет природу души. Затем, когда
разлагается весь организм, душа рассеивается и уже не имеет тех же сил, не
совершает движений, так что не обладает и чувством. И действительно, невозможно
представить, чтобы она чувствовала, если не находится в этом организме и не
может производить эти движения, когда окружающий ее покров не таков, как тот, в
котором она теперь находится и производит эти движения./ Далее, следует ясно
понимать еще и то, что слово "бестелесное" в наиболее обычном значении своем
обозначает то, что может мыслиться как нечто самостоятельное. Но самостоятельным
нельзя мыслить что-нибудь иное бестелесное, кроме пустоты; а пустота не может ни
действовать, ни испытывать действие, но только доставляет через себя возможность
движения телам. Поэтому говорящие, что душа бестелесна, говорят вздор. Ибо она
не могла бы ничего делать или испытывать действие, если бы была таковою; однако
оба эти [случайные] свойства ясно различаются по отношению к душе. Итак, если
результаты всех этих рассуждений о душе сводить к чувствам внутренним и внешним,
помня о том, что было сказано вначале, то можно будет видеть, что они включены в
общие формулы в достаточной степени для того, чтобы на основании их надежно
изучать и частности системы...
Далее, надо полагать, что сами обстоятельства [предметы] научили и принудили
[человеческую] природу делать много разного рода вещей и что разум впоследствии
совершенствовал то, что было вручено природой, и делал дальнейшие изобретения, в
некоторых случаях - быстрее, в некоторых - медленнее, в некоторые периоды и
времена [делая большие успехи], в некоторые - меньшие. Вот почему и названия
первоначально возникли не по уговору, но так как каждый народ имел свои особые
чувства и получал свои особые впечатления, то сами человеческие природы
выпускали каждая своим особым образом воздух, образовавшийся под влиянием
каждого чувства и впечатления, причем влияет также разница между народами в
зависимости от места их жительства./ Впоследствии у каждого народа с общего
согласия были даны вещам свои особые названия, для того чтобы сделать друг другу
[словесные] обозначения менее двусмысленными и выраженными более кратко. Кроме
того, вводя некоторые предметы, ранее невиданные, люди, знакомые с ними, вводили
и некоторые звуки для них; в некоторых случаях они вынуждены были произнести их,
а в некоторых выбрали их по рассудку согласно обычному способу образования слов
и таким образом сделали их значение ясным.
Далее, относительно движения небесных тел, их вращения, затмения, восхода,
захода и тому подобных явлений не следует думать, что они произошли благодаря
существу, которое ими распоряжается, приводит или привело их в порядок, и в то
же время пользуется полным блаженством и бессмертием:/ибо занятия, заботы, гнев,
благоволение несовместимы с блаженством, но они бывают при слабости, страхе,
потребности в других...
Эпикур приветствует Менекея
Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не
устает заниматься философией; ведь никто не бывает ни недозрелым, ни перезрелым
для здоровья души. Кто говорит, что еще не наступило или прошло время для
занятия философией, тот похож на того, кто говорит, что для счастья или еще нет,
или уже нет времени. Поэтому и юноше и старцу следует заниматься философией:
первому - для того, чтобы, стареясь, быть молоду благами вследствие благодарного
воспоминания о прошедшем, а второму - для того, чтобы быть одновременно и
молодым и старым вследствие отсутствия страха перед будущим. Поэтому следует
размышлять о том, что создает счастье, если действительно, когда оно есть, у нас
все есть, а когда его нет, мы все делаем, чтобы его иметь.
Что я тебе постоянно советовал, это делай и об этом размышляй, имея в виду, что
это основные принципы прекрасной жизни. Во-первых, верь, что бог - существо
бессмертное и блаженное, согласно начертанному общему представлению о боге, и не
приписывай ему ничего чуждого его бессмертию или несогласного с его блаженством;
но представляй себе о боге все, что может сохранять его блаженство, соединенное
с бессмертием. Да, боги существуют: познание их - факт очевидный. Но они не
таковы, какими их представляет себе толпа, потому что толпа не сохраняет о них
постоянно своего представления. Нечестив не тот, кто устраняет богов толпы, но
тот, кто применяет к богам представления толпы: ибо высказывания толпы о богах
являются не естественными понятиями, но лживыми домыслами, согласно которым
дурным людям боги посылают величайший вред, а хорошим - пользу. Именно люди, все
время близко соприкасаясь со своими собственными добродетелями, к подобным себе
относятся хорошо, а на все, что не таково, смотрят, как на чуждое.
Приучай себя к мысли, что смерть не имеет к нам никакого отношения. Ведь все
хорошее и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущения. Поэтому
правильное знание того, что смерть не имеет к нам никакого отношения, делает
смертность жизни усладительной, - не потому, чтобы оно прибавляло к ней
безграничное количество времени, но потому, что отнимает жажду бессмертия. И
действительно, нет ничего страшного в жизни тому, кто всем сердцем постиг
[вполне убежден], что вне жизни нет ничего страшного. Таким образом, глуп тот,
кто говорит, что он боится смерти не потому, что она причинит страдание, когда
придет, но потому, что она причиняет страдание тем, что придет: ведь если что не
тревожит присутствия, то напрасно печалиться, когда оно только еще ожидается.
Таким образом, самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения,
так как когда мы существуем, смерть еще не присутствует; а когда смерть
присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения
ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не
существуют.
Люди толпы то избегают смерти, как величайшего из зол, то жаждут ее, как
отдохновения от зол жизни. А мудрец не уклоняется от жизни, но и не боится нежизни,
потому что жизнь ему не мешает, а не-жизнь не представляется каким-нибудь
злом. Как пищу он выбирает вовсе не более обильную, но самую приятную, так и
временем он наслаждается не самым долгим, но самым приятным.
Кто советует юноше прекрасно жить, а старцу прекрасно кончить жизнь, тот глуп -
не только вследствие привлекательности жизни, но также и потому, что забота о
прекрасной жизни есть та же самая, что и забота о прекрасной смерти. Но еще хуже
тот, кто говорит, что хорошо не родиться, "а родившись, как можно скорее пройти
врата Аида". Если он говорит так по убеждению, то почему не уходит из жизни?
Ведь это в его власти, если это было действительно им твердо решено. А если в
шутку, то напрасно он говорит это среди людей, не принимающих его мнения.
Надо помнить, что будущее - не наше, но, с другой стороны, и не вполне не наше,
- для того, чтобы мы не ждали непременно, что оно наступит, но и не теряли
надежды, будто оно вовсе не наступит.
Надо принять во внимание, что желания бывают одни - естественные, другие -
пустые, и из числа естественных одни - необходимые, а другие - только
естественные; а из числа необходимых одни - необходимы для счастья, другие - для
спокойствия тела, третьи - для самой жизни. Свободное от ошибок рассмотрение
этих фактов при всяком выборе и избегании может содействовать здоровью тела и
безмятежности души, так как это есть цель счастливой жизни; ведь ради этого мы
все делаем, - именно, чтобы не иметь ни страданий, ни тревог. А раз это с нами
случилось, всякая буря души рассеивается, так как живому существу нет надобности
идти к чему-то, как к недостающему, и искать чего-то другого, от чего благо души
и тела достигнет полноты. Да, мы имеем надобность в удовольствии тогда, когда
страдаем от отсутствия удовольствия; а когда не страдаем, то уже не нуждаемся в
удовольствии. Поэтому-то мы и называем удовольствие началом и концом счастливой
жизни. Его мы познали как первое благо, прирожденное нам; с него начинаем мы
всякий выбор и избегание; к нему возвращаемся мы, судя внутренним чувством, как
мерилом, о всяком благе.
Так как удовольствие есть первое и прирожденное нам благо, то поэтому мы
выбираем не всякое удовольствие, но иногда мы обходим многие удовольствия, когда
за ними следует для нас большая неприятность; та
...Закладка в соц.сетях
