Жанр: Философия
Статьи
...на Киселевке, кладбище на
Цековице не нарушают тихого сельского характера этих
урочищ. Эти просторы манят вдаль, во все стороны света,
- трудно засидеться здесь на горах: на запад, к Карпатам
и к Польше, теперь уже недалекой, на восток, сквозь
{11} черниговские леса, на Москву и больше всего, конечно, на
юг, куда змеится серебряная лента Днепра, - за пороги, к
степям половецким, к Черному, <Русскому> морю, к святой
Греции.
Сколько народу проходило по этим холмам, сколько культур
осаживалось здесь! Нигде в России не топчешь почвы,
столь насыщенной обломками древности. Человек каменного
века уже облюбовал эти холмы, где гнездился в пещерах по
их склонам. Если у вас есть чувство времени, которое в
Киеве волнует так же, как пространство, зайдите в
богатый Археологический музей поудивиться останками
множества народов, наших предков на Киевской земле.
Киммерийцы, скифы, люди, не имеющие имени для нас... И
среди них, древнее всяких скифов, те таинственные
<трипольцы>, которые обжигали здесь горшки на своих
<площадках>, прежде чем спустились на Балканы, чтобы
строить по берегам архипелага Эгейскую культуру. Уже
позволительно думать, что Киевские горы были родиной
будущих эллинов. С этих холмов, с черепками в руках,
может быть, легче, чем где бы то ни было, обозреть
древнейшую историю Европы. Как в Риме, чувствуешь здесь
святость почвы, но насколько глубже уводят здесь
воспоминания в седую древность!
Я не обмолвился: это предки наши, не прохожие гости. Мы
носим их память в крови, в языке, в быту. Вспомним вклад
скифов в наш словарь, греческие формы малороссийской
посуды, азиатский орнамент украинских ковров. Недавно в
армянском фольклоре Н.Я.Марр отыскал легенду о Кие, Щеке
и Хориве и сестре их Лыбеди - с тождеством самих имен, и
вероятным становится незапамятно-древнее, <яфетическое>
ее происхождение.
Но все это спит под землей, на земле же идет и поныне
борьба двух культур: византийско-русской и
польско-украинской. На фасадах древних церквей археолог
читает летопись этой борьбы, но отчетливы и центры
культур. Киев с чрезвычайной легкостью срывался со
старых насиженных мест с каждым переломом своей бурной
истории. Русский княжеский город на старейшем холме
(Кия?), украинский Подол с польской крепостью
(разрушенной) на Киселевке, русский правительственный
центр на Печерске и современный, всего более еврейский,
город - Киев, с упадком Одессы, столицы русского
еврейства, сливший старые островки и раздавшийся по
плоскогорью.
Живописен украинский Киев, нарядно и мило его
провинциальное барокко на мазепинском Никольском соборе,
- увы, безжалостно изрешеченом ядрами гражданской войны,
- это барокко не лишено и благородства. На Подоле
обступает рой почтенных воспоминаний: магистрат с
маг-дебургскими вольностями, Академия Петра Могилы -
бурсаки со своими виршами, латынью и сомнительной
<философией>. Но тут же упраздненный доминиканский
монастырь напоминает, что мы в польской провинции:
словно в захолустном углу Галиции, куда сквозь толщу
Восточной Европы доносятся отголоски итальянского и
немецкого Возрождения. Стойко борются с ополячением, но
не могут спастись от полонизмов: в архитектуре, в языке,
в богословии. Весь излом современного украинского
{12} возрождения уже дан в этом возрождении XVII века:
Малороссия осознает себя как мятежная Украина, окраина
Польши.
Любуясь широкими выкрутасами киевского барокко, как не
подосадовать, когда оно облепило, точно слоем жира,
стройные, скромные стены княжеских храмов? Как ни дороги
воспоминания о национальном пробуждении
Украины-Малороссии, они исчезают перед памятью о
единственной великой эпохе киевской славы. В этой славе
все исчезает. Бесчисленные народы, проходившие по этим
горам, культуры, сменявшие друг друга, имели один смысл
и цель: здесь воссиял крест Первозванного, здесь упало
на славяно-варяжские терема золотое небо святой Софии. И
этого нам не забыть, пока стоит Русь. Впрочем, в Киеве
об этом забыть невозможно. Северянин-великоросс,
привыкший к более скромным историческим глубинам, не
верит глазам своим, видя, в какой сохранности и блеске
встречает его византийский и княжеский Киев. Спас на
Берестове, Кириллов, Выдубицкий, Михайлов-Златоверхий
монастыри - стоят, вплоть до самых куполов своих, - с XI
или XII века, лишь снаружи приукрашенные не в меру
ревностной рукой современников Могилы и Мазепы. И венец
всему - неповрежденная внутри, девственно чистая святая
София.
Может быть, южно-русский домонгольский храм, гармоничный
и стройный, не является еще совершенным образцом русской
идеи храма, достигнутым на Владимирском и Новгородском
севере. Но в святой Софии - едва ли не единственный раз
на русской земле - воплотилась идея греческая. Я говорю
не о знаменитых мозаиках ее и их религиозной символике,
по о самом пространстве. Здесь земля легко и радостно
возносится к небу в движении четырех столпов, и свод
небесный спускается ей навстречу, любовно обемля
крылами парусов своих. Здесь все полно завершенным
покоем, достигнутой мерой, свободой в законе,
бесконечностью, замкнутой в круг. Тем, кто не видел
иной, великой святой Софии, кажется, что лучше не
выразить в камне самой идеи православия.
Большинство киевских мозаик - как, впрочем, и римских -
не представляют самых совершенных образцов византийского
искусства, хотя по богатству и сохранности своей делают
Киев одним из главных центров его изучения. Но в
последние годы - под слоем известки - в Софийском
соборе, в Спасе на Берестове - вскрыли ряд фресок-икон,
выполненных в духе поразительного архаизма. С ними в
Киеве чувствуешь себя на почве древнейшего христианского
искусства - как в Santa Maria Antiqua или перед лицом
энкаустических икон, словно недаром вывезенных с Синая в
Киев как редчайшая драгоценность епископом Порфирием.
Здесь заря русского христианства встречается с зарей
христианства восточного, сочетающего в искусстве своем
заветы эллинизма и Азии.
Мы знаем, что русский Киев лишь очень мало использовал
культурные возможности, которые открывала ему сыновняя
связь с матерью - Грецией. Говорят, что он даже
торопился оборвать и церковные связи, рано утверждая
свою славяно-русскую самобытность. Захлестнутый
туран-ской волной, он не сумел создать во всей чистоте
{13} на счастливом юге очагов и русской культуры. Но в куполе
святой Софии был дан ему вечный символ - не только ему,
но и всей грядущей России.
О чем говорит этот символ?
Не только о вечной истине православия, о совершенной
сфере, обемлющей в себе многообразие
национально-частных миров. В нем дано указание и нашего
особого пути среди христианских народов мира.
В жизни России было немало болезненных уклонов. В Москве
нам угрожала опасность оторваться от вселенской жизни в
гордом самодовлении, в Петербурге - раствориться в
романской, то есть латинской по своему корню,
цивилизации. Теперь нам указывают на Азию и проповедуют
ненависть к латинству. Но истинный путь дан в Киеве: не
латинство, не басурманство, а эллинство. Наш дикий
черенок привит к стволу христианского человечества
именно в греческой ветви его, и это не может быть
незначащей случайностью.
Культура народа вырастает из религиозных корней, и какие
бы пышные побеги и плоды ни приносило славянорусское или
турано-русское дерево, оно пьет соки земли христианской
через восточно-греческие корни. Но религия не живет вне
конкретной плоти - культа, культуры, - и вместе с
греческим христианством мы приобщились и к греческой
культуре. Как германство - хочет оно этого или не хочет
- не может, не убивая себя, разорвать связи с латинским
гением, так православная Русь не может отречься от
Греции. В глубине христианской Греции-Византии живет
Греция классическая, созревающая ко Христу, а ее-то
драгоценный дар принадлежит нам по праву как первенцам и
законным наследникам. Неизбежный для России путь
приобщения к Ренессансу не был бы для нас столь
болезненным, если бы мы пили его воды из чистых ключей
Греции. Романо-германское, то есть латинское,
посредничество определило раскол нашей национальной
жизни, к счастью, уже изживаемый. Но безумием было бы
думать, что духовная жизнь России может расти на <диком
корню> какой-либо славянской или туранской
исключительности. Великое счастье наше и незаслуженный
дар Божий - то, что мы приняли истину в ее вселенском
средоточии. Именно в Греции и больше нигде связываются в
один узел все пути мира. Рим - ее младший брат и
духовный сын, ей обязанный лучшим в себе. Восток и на
заре, и на закате его истории - и в Микенах, и в
Византии - обогащает своей глубиной и остротой ее
безукоризненную мерность, залог православия. Чем дальше,
тем больше мы открываем в эллинизме даров Востока. Нам
не страшен ни Восток, ни Запад. Весь мир обещан нам по
праву, нет истины, нет красоты, которой бы не нашлось
места во вселенском храме. Но каждому камню укажет место
и меру тот зодчий, который подвесил в небе <на золотых
цепях> купол святой Софии.
Георгий Федотов
(Напечатано в "В¬рсты", Париж, 1926 год, № 1, с.147-163
- первая публикация под псевдонимом Е.Богданов).
Воспроизводится по книге - Г.П.Федотов, "Судьба и грехи
России", Санкт-Петербург, издательство "София", 1991,
с.50-65
Г.П.Федотов
Россия и свобода
Впервые напечатано в <Новом журнале>, Нью-Йорк, 1945, № 10
1
Сейчас нет мучительнее вопроса, чем вопрос о свободе в
России. Не в том, конечно, смысле, существует ли она в
СССР, -об этом могут задумываться только иностранцы, и
то слишком невежественные. Но в том, возможно ли ее
возрождение там после победоносной войны, мы думаем все
сейчас - и искренние демократы, и полуфашистские
попутчики. Только прямые черносотенцы, воспитанные в
разных <Союзах русского народа>, чувствуют себя
счастливыми в Москве Ивана Грозного. Большинство среди
апологетов московской диктатуры - вчерашние социалисты и
либералы - убаюкивают свою совесть уверенностью в
неизбежном и скором освобождении России. Чаемая эволюция
советской власти позволяет им принимать с легким
сердцем, а то и с ликованием, порабощение все новых
народов Европы. Можно потерпеть несколько лет угнетения,
чтобы впоследствии жить полноправными участниками самого
свободного и счастливого общества в мире.
С другой стороны, прошлое России как будто не дает
оснований для оптимизма. В течение многих веков Россия
была самой деспотической монархией в Европе. Ее
конституционный - и какой хилый! - режим длился всего
одиннадцать лет; ее демократия - и то скорее в смысле
провозглашения принципов, чем их осуществления -
каких-нибудь восемь месяцев. Едва освободившись от царя,
народ, пусть недобровольно и не без борьбы, подчинился
новой тирании, по сравнению с которой царская Россия
кажется раем свободы. При таких условиях можно понять
иностранцев или русских евразийцев, которые приходят к
выводу, что Россия органически порождает деспотизм - или
фашистскую <демотию> - из своего национального духа или
своей геополитической судьбы; более того, в деспотизме
всего легче осуществляет свое историческое призвание.
Обязаны ли мы выбирать между этими крайними
утверждениями: твердой верой или твердым неверием в
русскую свободу? Мы принадлежим к тем людям, которые
страстно жаждут свободного и мирного завершения русской
революции. Но уже давно горький опыт жизни приучил нас
не смешивать своих желаний с действительностью. Не
разделяя доктрины исторического детерминизма, мы
допускаем возможность выбора между разными вариантами
исторического пути народов. Но с другой стороны, власть
прошлого, тяжелый или благодетельный груз традиций, эту
свободу выбора чрезвычайно ограничивает. Ныне, когда
после революционного полета в неизвестность Россия
возвращается на свои исторические колеи, ее прошлое,
более, чем это казалось вчера, чревато будущим. Не
мечтая пророчествовать, можно пытаться разбирать неясные
черты грядущего в тусклом зеркале истории.
{2}
В настоящее время не много найдется историков, которые
верили бы во всеобщие законы развития народов. С
расширением нашего культурного горизонта возобладало
представление о многообразии культурных типов. В своей
статье в № 8 <Нового журнала> я старался показать, что
лишь один из них - христианский, западноевропейский -
породил в своих недрах свободу в современном смысле
слова - в том смысле, в котором она сейчас угрожает
исчезнуть из мира. Не буду возвращаться к этой теме.
Сегодня нас интересует Россия. Ответить на вопрос о
судьбе свободы в России почти то же, что решить,
принадлежит ли Россия к кругу народов западной культуры;
до такой степени понятие этой культуры и свободы
совпадают в своем обеме. Если не Запад - то, значит,
Восток? Или нечто совсем особое, отличное от Запада и
Востока? Если же Восток, то в каком смысле Восток?
Восток, о котором идет речь всегда, когда его
противополагают Западу, есть преемство переднеазиатских
культур, идущих непрерывно от сумеро-аккадской древности
до современного ислама. Древние греки боролись с ним,
как с Персией, побеждали его, но и отступали перед ним
духовно, пока, в эпоху Византии, не подчинились ему.
Западное средневековье сражалось с ним и училось у него
в лице арабов. Русь имела дело сперва с иранскими, потом
с татарскими (тюркскими) окраинами того же Востока,
который в то же самое время не только влиял, но и прямо
воспитывал ее в лице Византии. Русь знала Восток в двух
обличиях: <поганом> (языческом) и православном. Но Русь
создалась на периферии двух культурных миров: Востока и
Запада. Ее отношения с ними складывались весьма сложно:
в борьбе на оба фронта, против <латинства> и против
<поганства>, она искала союзников то в том, то в другом.
Если она утверждала свое своеобразие, то чаще
подразумевая под ним свое православно-византийское
наследие; но последнее тоже было сложным. Византийское
православие было, конечно, ориентализированным
христианством, но прежде всего оно было христианством;
кроме того, с этим христианством связана изрядная доля
греко-римской традиции. И религия, и эта традиция
роднили Русь с христианским Западом даже тогда, когда
она не хотела и слышать об этом родстве.
В тысячелетней истории России явственно различаются
четыре формы развития основной русской темы: Запад -
Восток. Сперва в Киеве мы видим Русь свободно
воспринимающей культурные воздействия Византии, Запада и
Востока. Время монгольского ига есть время искусственной
изоляции и мучительного выбора между Западом и Востоком
(Литва и Орда). Москва представляется государством и
обществом существенно восточного типа, который, однако
же, скоро (в XVII веке) начинает искать сближения с
Западом. Новая эпоха - от Петра до Ленина -
представляет, разумеется, торжество западной цивилизации
на территории Российской Империи.
В настоящей статье мы рассматриваем лишь один аспект
этой западно-восточной темы: судьбу свободы в Древней
Руси, в России и в СССР.
{3}
В Киевскую эпоху Русь имела все предпосылки, из которых
на Западе в те времена всходили первые побеги свободы.
Ее Церковь была независима от государства, и
государство, полуфеодального типа - иного, чем на
Западе, - было так же децентрализовано, так же лишено
суверенитета.
Христианство пришло к нам из Византии и, казалось бы,
византинизм во всех смыслах, в том числе и политическом,
был уготован как естественная форма молодой русской
нации. Но византинизм есть тоталитарная культура, с
сакральным характером государственной власти, крепко
держащей Церковь в своей не слишком мягкой опеке.
Византинизм исключает всякую возможность зарождения
свободы в своих недрах.
К счастью, византинизм не мог воплотиться в киевском
обществе, где для него отсутствовали все социальные
предпосылки. Здесь не было не только императора (царя),
но и короля (или даже великого князя), который мог бы
притязать на власть над Церковью. Церковь и на Руси
имела своего царя, своего помазанника, но этот царь -
жил в Константинополе. Его имя было для восточных славян
идеальным символом единства православного мира - не
больше. Сами греки-митрополиты, подданные Византии,
менее всего думали о перенесении на князей варварских
народов высокого царского достоинства. Царь - император
- один во всей вселенной. Вот почему церковная проповедь
богоустановленности власти еще не сообщала ей ни
сакрального, ни абсолютного характера. Церковь не
смешивалась с государством и стояла высоко над ним.
Поэтому она могла требовать у носителей княжеской власти
подчинения некоторым идеальным началам не только в
личной, но и в политической жизни: верности договорам,
миролюбия, справедливости. Преп. Феодосий бесстрашно
обличал князя узурпатора, а митрополит Никифор мог
заявлять князьям: <Мы поставлены от Бога унимать вас от
кровопролития>.
Эта свобода Церкви была возможна прежде всего потому,
что русская Церковь не была еще национальной,
<автокефальной>, но сознавала себя частью греческой
Церкви. Ее верховный иерарх жил в Константинополе, не
доступный для покушений местных князей. Перед вселенским
патриархом смирялся и Андрей Боголюбский.
Важно, конечно, и другое. Древнерусский князь не
воплощал полноты власти. Он должен был делить ее и с
боярством, и с дружиной, и с вечем. Менее всего он мог
считать себя хозяином своей земли. К тому же он и менял
ее слишком часто. При таких условиях оказалось возможным
даже создание в Новгороде единственной в своем роде
Православной демократии. С точки зрения свободы,
существенно не верховенство народного собрания. Само по
себе вече ничуть не более князя обеспечивало свободу
личности. На своих мятежных сходках оно подчас
своевольно и капризно расправлялось и с жизнью, и с
собственностью сограждан. Но само разделение властей,
идущее в Новгороде далее, чем где-либо, между князем,
<господой>, вечем и <владыкой> давало здесь больше
{4} возможностей личной свободы. Оттого такой вольной
рисуется нам, сквозь дымку столетий, жизнь в древнем
русском народоправстве.
В течение всех этих веков Русь жила общей жизнью, хотя
скоро и разделенная религиозно, с восточной окраиной
<латинского> мира: Польша, Венгрия, Чехия и Германия,
скандинавские страны далеко не всегда враги, но часто
союзники, родичи русских князей - особенно в Галиче и
Новгороде. Основное христианское и культурное единство
их с восточным славянством не забыто. Восток же
обернулся своим хищным лицом: кочевники-тюрки, не
культурные иранцы соседят с Русью, опустошают ее
пределы, вызывают напряжение всех политических сил для
обороны. Восток не соблазняет ни культурой, ни
государственной организацией. Церковь не устает
проповедовать необходимость общей борьбы против
<поганых>, и здесь ее голоса слушались охотнее, нежели
предупреждений против латинян, исходящих от греческой
иерархии.
Словом, в Киевской Руси, по сравнению с Западом, мы
видим не менее благоприятные условия для развития личной
и политической свободы. Ее побеги не получили
юридического закрепления, подобного западным
привилегиям. Слабость юридического развития Руси - факт
несомненный. Но в Новгороде имело место и формальное
ограничение княжеской власти в форме присяги. Традиция
под именем <отчины> и <пошлины> в средние века была
лучшей охраной личных прав. Несчастье Руси было в
другом, прямо обратном: в недостаточном развитии
государственных начал, в отсутствии единства. Едва ли
можно говорить об удельной Руси как о едином
государстве. Это было династическое и церковное
обединение - политически столь
слабое, что оно не выдержало исторического испытания.
Свободная Русь стала на века рабой и данницей монголов.
Двухвековое
...Поділитися у соцмережах
