Петербург воплотил мечты Палладио у полярного круга,
замостил болота гранитом, разбросал греческие портики на
тысячи верст среди северных берез и елей. К самоедам и
чукчам донес отблеск греческого гения, прокаленного в
кузнице русского духа. Кто усомнится в том, что Захаров
самобытнее строителей римских форумов и что русское
слово, раскованное Пушкиным, несет миру весть
благодатнее, чем флейты Горация и медные трубы Вергилия?
Русское слово расторгло свой тысячелетний плен и будет
жить. Но Петербург умер и не воскреснет. В его идее есть
нечто изначально безумное, предопределяющее его гибель.
Римские боги не живут среди <топи блат>; железо кесарей
несет смерть православному царству. Здесь совершилось
чудовищное насилие над природой и духом. Титан восстал
против земли и неба и повис в пространстве на гранитной
скале. Но на чем скала? Не на мечте ли? Петербург вобрал
все мужское, все разумно-сознательное, все гордое и
насильственное в душе России. Вне его осталась Русь,
Москва, деревня, многострадальная земля, жена и мать,
рождающая, согбенная в труде, неистощимая в слезах, не
успевающая оплакивать детей своих, пожираемых титаном.
Когда слезы все выплаканы, она послала ему проклятье.
Бог услышал проклятье матери, <коня и всадника его
ввергнул в море>. При покорном безмолвии Руси что
заполняет трагическим содержанием петербургский период?
Борьба Империи с порожденной ею культурой, - еще резче:
борьба Империи с Революцией. Это борьба отца с сыном, -
и нетрудно узнать фамильные черты: тот же дух системы,
<утопии>, беспощадная последовательность,
<западничество>, отрыв от матери-земли. В революции
слабее отцовские черты гуманизма, зато сильнее
фанатические огоньки в глазах - отблески материнской
веры, но, пожалуй, сильнее и тяга к ней, забытой,
непонятной матери. Народничество - болезнь этой
неутоленной сыновней любви. Отец не знает ни любви, ни
тоски по ней. Он довольствуется законным обладанием.
Размышляя об этой борьбе перед кумиром Фальконета, как
не смутиться, нс спросить себя: кто же здесь змей, кто
змееборец? Царь ли сражает гидру революции, или
революция сражает гидру царизма? Мы знаем земное лицо
Петра - искаженное, дьявольское лицо, хранящее следы
божественного замысла, столь легко восстанавливаемого
искусством. Мы знаем лица революционеров - как лица
архангелов, опаленные печалью. В жестокой схватке отца и
сына стираются человеческие черты. Кажется, что не руки
и ноги а змеиные кольца обвились и давят друг друга, и
яд истекает из разверстых пастей. Когда начиналась
битва, трудно было решить: где демон, где ангел? Когда
она кончилась, на земле корчились два звериных трупа.
Империя умерла, разложившись в невыносимом зловонии.
Революция утонула в крови и грязи. Теперь нет города в
России, где не было бы Музея Революции. Это верный
{3} признак ее смерти: она на кладбище. Дворцы царей - тоже
музеи. Да и вся Европа превратилась в сплошной музей
русской Империи - или, что одно и то же, в ее кладбище.
Когда ходишь по Зимнему дворцу, превращенному в Музей
Революции, или по Петропавловской крепости, то начинаешь
уже путать: чьи это памятники и чьи гробницы - цареубийц
или царей?
Ужасный город, бесчеловечный город! Природа и культура
соединились здесь для того, чтобы подвергать неслыханным
пыткам человеческие души и тела, выжимая под тяжким
давлением прессов эссенцию духа. Небо без солнца,
промозглая жижа под ногами, каменные колодцы дворов
среди дворцов и тюрем - дома-гробы, с перспективой
трясины кладбища, - туберкулез и тиф, изможденные лица
тюремных сидельцев... И закон жизни - считай минуты,
секунды, беги, гори, колотись сердце, пока не замолчишь
навсегда! Для пришельца из вольной России этот город
казался адом. Он требовал отречения - от солнца, от
земли, от радости. Умереть для счастья, чтобы родиться
для творчества. Непримиримо враждебный всякому
язычеству, невзирая на свои римские дворцы, он требовал
жизни аскета и смерти мученика. Над каждым жильем
поднимался дым от человеческих всесожжений. Если бы
каждый дом здесь поведал все свое прошлое - хотя бы
казенной мраморной доской, - прохожий был бы подавлен
этой фабрикой мыслей, этим костром сердец. Только
коренные петербуржцы - есть такая странная порода людей
- умели как-то приспособиться к почве, создать быт,
выработать защитный цвет души. Они острили над жизнью и
смертью, уверенным мастерством заменяли кровь творчества
- шлифовальщики камней, снобы безукоризненного. Спасибо
мэтрам неряшливой, распущенной России, но не ими
оправдываются граниты Невы и камни Петропавловской
крепости. Провинциалы, умиравшие здесь, лучше их слышали
голос Петербурга.
Да, этот город торопился жить, точно чувствовал скудные
пределы отмеренного ему времени. Два столетия жизни,
одно столетие мысли, немногим более сроков человеческой
жизни! За это столетие нужно было, наверстывая молчание
тысячи лет, сказать миру слово России. Что же
удивительного, если, рожденное в муках агонии, это слово
было часто горьким, болезненным? Аскетизм отречения
Петербург простер до отречения от всех святынь: народа,
России, Бога. Он не знал предела жертвы, и этот смертный
грех искупил жертвенной смертью.
Россия приняла факел из его холодеющих рук. О, если бы
он не потух на ветру ее степных дорог, не заглох под
мерою косного, уютного быта, не разошелся на тысячи
мелких свечечек!..
Что же может быть теперь Петербург для России? Не все
его дворцы опустели, не везде потухла жизнь. Многие из
этих дворцов до чердаков набиты книгами, картинами,
статуями. Весь воздух здесь до такой степени надышан
испарениями человеческой мысли и творчества, что эта
атмосфера не рассеивается целые десятилетия. Даже
большевики, не останавливающиеся ни перед чем, не
решились тронуть этих сокровищ из страха стен. Эти стены
будут еще притягивать поколения мыслителей,
{4} созерцателей. Вечные мысли родятся в тишине закатного
часа. Город культурных скитов и монастырей, подобно
Афинам времени Прокла, - Петербург останется надолго
обителью русской мысли.
Но выйдем из стен Академии на набережную. С Невы тянет
влажный морской ветер - почти всегда западный ветер. Не
одни наводнения несет он петровской столице, но и дух
дальних странствий. Пройдитесь по последним линиям
Васильевского острова или к устью Фонтанки, на
Лоцманский островок, - и вы увидите просвет моря,
отшвартовавший пароход, якоря и канаты, запах смолы и
соли, - сердце дрогнет, как птица в неволе. Потянет
вдаль, на чудесный Запад, омытый Океаном, туда, где
цветут сады Гес-перид, где из лона волн возникают
Острова Блаженных. Иногда шепчет искушение, что там уже
нет ни одной живой души, что только мертвые блаженны.
Все равно, тянет в страну призраков, <святых могил>,
неосуществленной мечты о свободной человечности. Тоска
целых материков - Евразии - но Океану скопилась здесь,
истекая узким каналом Невы в туманный, фантастический
Балт. Оттого навстречу западным ветрам с моря дует
вечный <западнический> ветер с суши. Петербург остается
одним из легких великой страны, открытым западному
ветру.
Не сменил ли он здесь, на Кронштадской вахте, Великий
Новгород? Мы в школе затвердили: <Шлиссельбург -
Орешек>, но только в последние годы с поразительной
ясностью вскрыли в городе Петра города Александра
Невского, князя Новг
...Поділитися у соцмережах
