Жанр: Философия
Философия свободы
... есть таинственное соединение божеского и человеческого, активности и
свободы человеческой и благодатной помощи Божьей. Бог как бы ждет от
человека свободного и творческого почина. Унижение и падение церкви и есть
унижение и падение человеческой активности, отвращение воли человеческой от
воли Бога, безбожный отказ человека нести возложенное Богом бремя свободы.
Люди ответственны за мерзость запустения в церкви, так как они свободны в
религиозной жизни. Не церковь ответственна за то, что почти вся
интеллигенция из нее ушла и что почти вся духовная иерархия пришла в
состояние небывалого нравственного упадка, - виноваты люди. Не церковь
плоха, а мы плохи: церковь неизменно хранила святыню, мы же святыню
предавали и постоянно ей изменяли. Только повышение свободной человеческой
ответственности и творчества может повысить сознание незыблемой святыни
церкви. Только свободные в силах утверждать церковь несмотря ни на что,
преодолевая все соблазны. Церковь не раз переживала трудные минуты в своей
истории, и всегда в ней находились праведники, которыми держалась ее
святыня. В эти трудные минуты судьба церкви зависит не от внешних вещей, не
от принудительных охранений, не от государственных вмешательств, не от
политических переворотов, не от общественных реформ, а от напряженного
мистического чувства церкви верных, от мистической свободы прежде всего. Но
в церкви мистика соединена с религиозной традицией и преемственностью,
свобода связана с любовью и универсальностью.
Жизнь в церкви несовместима с раболепными чувствами и рабьими страхами.
То, что переживается нами как рабье принуждение в церкви, то есть лишь наша
слабость, наша религиозная незрелость или человеческий грех иерархии и быта,
слишком о себе возомнившего. Но рабы в церковь не входят, входят лишь сыны.
По сущности церковного самосознания церковь состоит из сынов, из свободных и
любящих, к ее жизни не приобщаются рабы, изнасилованные и тяготящиеся.
Отказавшийся от своей воли и своей свободы не принимается в церковь, не
нужен церкви, в этом ведь сущность христианства. Для христианства это сама
собою разумеющаяся тавтология. Христианское послушание есть акт вольной
воли, а не принуждения. Церковь ждет от сынов своих верности матери, требует
рыцарского к себе отношения; рыцарство же не есть рабство и рабству
противоположно. Церковная жизнь есть жизнь в порядке свободы и благодати,
лишь мирская жизнь есть жизнь в порядке необходимости и закона. Но эти два
порядка не разделены отвлеченно, они конкретно проникают один в другой, и в
этом заключается драма христианской истории. Христианская история есть
проникновение, внедрение порядка благодатной свободы в порядок законнической
необходимости. И христианская история есть вместе с тем вечный соблазн
проникновения и внедрения порядка законнической необходимости в порядок
благодатной свободы, соблазн смешения. Христианство было принято природным,
языческим человечеством, по крови и плоти своей жившим в натуральном порядке
и нуждавшимся в законе. Мир не мог еще существовать без принуждения и
закона, он не родился еще для благодатной жизни в порядке свободы и любви.
Плоть и кровь человечества притягивали его к языческой еще земле.
Соединение христианской церкви с языческим государством было исторически
и провиденциально неизбежно. Но результатом этого неизбежного соединения
было образование языко-христианства, христианизированного язычества или
объязычившегося христианства. Свобода и необходимость, благодать и закон
сплелись в исторической действительности, два царства проникали друг в друга
и смешивались. Великая правда этого соединения была в том, что языческое
государство признало благодатную силу христианской церкви, христианская же
церковь еще раньше признала словами апостола, что "начальствующий носит меч
не напрасно"38, т.е. что власть имеет положительную миссию в мире
(независимо от ее формы). Таким образом, христианство перешло на большую
дорогу истории, стало вселенской силой. Соблазнительность же этого
соединения - в возможном смешении необходимости с свободой, закона с
благодатью. Цезарепапизм и папоцезаризм - срывы и соблазны христианской
истории. Да и сама идея "христианского государства" есть срыв и соблазн.
Церковь освящает не христианское государство, а языческое государство,
признает неизбежность начала власти и закона против анархии и распада в мире
природном и благословляет власть на служение добру, никогда не благословляя
злых деяний власти. Церковь не может ни подчиниться государству, ни
подчинить государство себе. Государство - порядок принуждения и закона -
остается в сфере Ветхого Завета человечества, завета еврейского и
языческого. Ветхий Завет необходим христианскому миру, но он не есть
откровение новозаветное. Государство и закон есть Ветхий Завет человечества,
церковь и благодать есть Новый Завет человечества. Внутри новозаветного
откровения нет закона, нет государства, нет семьи, нет никакого
принудительного порядка, есть только благодать, любовь, свобода.
"Христианское государство" есть смешение Нового Завета с Ветхим, благодати с
законом, свободы с необходимостью. Но соединение христианства с государством
имело воспитательное значение по внутреннему возрасту человечества; ведь
Новый Завет не отменяет Ветхого Завета для ветхого еще человечества.
Заповедь "не убей" имеет принудительное значение для мира, не победившего в
себе воли к убийству.
В церковном обществе нет места для принуждения, всякое принуждение
нецерковно. Принуждение внутри церкви есть contradictio in adjecto, так как
церковь есть общение в любви, есть порядок благодатный. Мирское общество и
языческое государство могут покоряться церкви и служить ей, могут в путях
истории защищать веру и воспитывать человечество, но из недр церкви
принуждение идти не может и никогда не шло. Гонения на свободу совести
никогда не были церковными, то был грех человеческий. Преследования и
принуждения в делах веры и совести невозможны и нецерковны не в силу права
свободы совести или формального принципа веротерпимости, что не важно и не
относится к сущности религии, а в силу долга свободы, обязанности нести
бремя, в силу того, что свобода есть сущность христианства. Насильственно
удерживать в церкви или насильственно вводить в церковь - вот слова,
лишенные всякого смысла и значения. Ведь не принадлежат к церкви те
чиновники, которые говеют лишь по долгу службы. Когда государство, область
принуждения и закона, вторгается в церковь, область свободы и благодати, то
происходит подобное тому, как когда знание, принудительное обличение видимых
вещей, вторгается в веру, свободное обличение вещей невидимых. Государство
относится к церкви совсем так, как научное знание относится к религиозной
вере. Государственная церковь, государственное христианство есть такая же
ложь и невозможность, как и научная вера, как и религия, основанная на
знании. Когда государство хочет принудить людей к восприятию истины церкви,
оно поступает так же, как если бы наука хотела принудить людей воспринять
истину веры. Церковь и вера тут уничтожаются государством и наукой, так как
происходит подмена свободного восприятия принудительным. В принудительном
восприятии всегда дан лишь мир видимых вещей, лишь мир чувственный,
природный. Государство и наука и есть сфера природная, чувственная, видимая.
Те, которые вносят государственную принудительность в дела церкви и веры, те
верят лишь в видимое, чувственное, природное, для них остается закрытым
сверхприродное, сверхчувственное, невидимое. Обличение вещей невидимых не
может совершаться чрез принуждение. В церкви и в вере дана абсолютная истина
и абсолютная жизнь, и именно поэтому сфера церковной жизни должна быть
отграничена от государства и от знания как сфер принудительных и
неабсолютных.
Принудительное государство, как и принудительное знание, нужны природному
миру и природному человечеству, но эти принудительно-природные начала не
могут быть внесены в церковь и в веру. Человек принужден жить разом в церкви
и в государстве, потому что он принадлежит к двум мирам, к миру благодатной
свободы и к миру природной необходимости. Но религиозный смысл мирового
процесса в том и заключается, что свобода побеждает необходимость, благодать
побеждает закон, мир сверхприродный побеждает мир природный. Победу эту
нельзя мыслить механически и внешне, она совершается внутренне и
органически, осуществляется таинственно и для непосвященных непостижимо.
Окончательное преодоление государства будет вместе с тем окончательным
преодолением природной необходимости. В душе мира совершается сдвиг в
сторону царства свободы и благодати. На эмпирической поверхности этот
таинственный процесс отражался разно и иногда до жуткости странно, до
соблазнительности неясно, так как воля человеческая постоянно подвержена
соблазнам. Взаимопроникновение и смешение благодатного и свободного порядка
церкви с принудительным и законническим порядком государства в истории есть
не только победа благодати и свободы над принуждением и законом, но и вечная
угроза возобладания принуждения и закона над свободой и благодатью. Слишком
ведь ясно для религиозного сознания, что церковь как порядок свободы и
благодати не может подчиниться государству и порядку необходимости и закона
и не может сама стать государством, т.е. жизнью по принуждению и закону.
Церковь станет царством, царством Божьим и на земле, как и на небе, когда
мировая душа окончательно соединится с Логосом, соединится Невеста с
Женихом, т.е. преобразится весь принудительный порядок природы в порядок
свободно-благодатный. Это будет преодолением и отменой всякой необходимости,
всякого закона, связанного с грехом, всякой государственности, т.е.
окончательным откровением Божьего творения. И это будет, потому что правда
Христова не может быть кое-чем, она должна быть всем, т.е. космическим
царством. То будет не христианское государство, не теократическое
государство, что внутренне порочно, а теократия, т.е. преображение царства
природного и человеческого, основанного на принуждении, так как зло лежит
внутри его, в Царство Божье, основанное на свободе, так как зло побеждено в
нем. Языческое государство совершило свою религиозную миссию, и теперь оно
прежде всего должно осознать себя не христианским, а языческим, не Градом
Божьим, а необходимым порядком закона и природного принуждения. Власть несет
священную функцию, когда она есть служение, но власть неблагодарна, не
новозаветна. Христиане града своего не имеют, града грядущего взыскуют.
Языческое государство не может и не должно быть упразднено и отвергнуто, его
функция остается в силе, пока грех и зло лежат на дне человеческой природы,
но государство должно быть разоблачено как язычески-ветхозаветное, а не
христиански-новозаветное. Государство современное, русское или иное, потому
уже не смеет называться христианским, что оно не есть государство христиан,
и с большим основанием может быть названо государством нехристов. Вопрос об
отношении церкви и государства может быть решен лишь в связи с соединением
церквей и признанием некой правды католической. Религиозное разграничение
языческого государства и христианской церкви, принуждения и свободы, закона
и благодати есть великая историческая задача, и выполнение ее столь же
провиденциально, как некогда было провиденциально соединение церкви и
государства, взаимопроникновение новозаветной благодати и
ветхозаветноязыческого закона. Это великое историческое дело требует
религиозного дерзновения и свободного почина воли. Лишь свободные могут
взять на себя ответственность, лишь виновные сыны, а не обиженные рабы -
свободны.
ГЛАВА VII. МИСТИКА И ЦЕРКОВЬ
Наша эпоха если и не признается еще, то будет признана эпохой небывалого
обострения религиозного сознания. История знает более сильные, более
творческие религиозные эпохи, ознаменованные появлением религиозных гениев,
пророков и святых. Но не знает история такого обострения в сознании вершин
человечества основных проблем жизни, такого выявления основных противоречий
жизни. Мы религиозно задумываемся над тем, над чем не задумывались наши
религиозно более сильные предки. И не потому только, что вера наша ослабела
и что рефлексия разъедает наше поколение. Мир развился до новых, небывалых
проблем и противоречий, до небывалого обострения сознания. Такую внутреннюю
тревогу знала, быть может, лишь эпоха гибели античного мира и явления
христианства в мир. Как и всегда в такие эпохи, нарождаются мистические
искания и течения, волна мистицизма разливается все шире и шире, выявляются
самые разнообразные мистические течения, секты и ордена. Мистика всегда
предшествует эпохе сильного религиозного света, но сама эта мистика не есть
еще свет, слишком часто она темна и хаотична. Никогда еще за всю
христианскую историю не ставился так остро вопрос о взаимоотношении мистики
и церкви. Обострение этого вопроса, требование его решения в свете высшего
религиозного сознания обозначает, что церковь как процесс в мире находится
на перевале. Остро чувствуется, что для перехода к новой религиозной жизни
необходимо подвести итог тысячелетним взаимоотношениям церкви и мистики.
Но что такое мистика? Словом этим очень злоупотребляют, и злоупотребляют
в обе стороны - и для восхваления и для порицания. В неких кругах некие
очень хотят прослыть за мистиков. Это стало признаком хорошего тона. Ну и
называют мистикой то, что к мистике никакого отношения не имеет. А несметные
полчища врагов всякой мистики называют мистикой все, что им ненавистно. Все
эти житейские помехи не способствуют прояснению проблемы мистики. Я не буду
останавливаться на анализе формального различия между мистикой и
мистицизмом, которое так интересует гносеологов. Слишком ясно, что
мистицизмом принято называть мистическое учение, мистическое умозрение,
мистическую теософию. Мистикой же называют не учение, не философию, а саму
мистическую жизнь, мистическую практику, мистический опыт. Это простое
различение не имеет особенного значения для моих целей. Да и с моей точки
зрения нет такой противоположности и различия между практикой, опытом,
жизнью и учением, умозрением, познанием. Мистическое познание есть практика,
опыт и жизнь; мистическая практика, опыт и жизнь есть также и познание.
Гораздо важнее и плодотворнее углубиться в самое существо мистики и
установить два основных типа мистики.
Есть мистика субъективная, индивидуалистическая, мистика "переживаний",
как теперь любят говорить, и есть мистика объективная, соборная, мистика
предметная. Лишь первый тип мистики разрешен современным критическим
сознанием, второй тип запрещен и изгнан. Эта разрешенная мистика ничем почти
не отличается от субъективных психологических состояний, состояний
хаотических и иррациональных, и ее готовы признать культурные критицисты,
позитивисты и рационалисты. У кого же нет иррациональных переживаний? У всех
есть. Эта критически и рационально разрешенная мистика - призрачна и
иллюзорна. Это в дурном смысле идеалистическая мистика. Плохо уже то, что
для мистики потребовалось разрешение в рациональной инстанции. Мистика не
терпит никакой полиции, не выносит никаких разрешений и запретов, она сама
выше всех рациональных инстанций и критических сознаний. Настоящая мистика
претендует на верховное значение, ее нельзя загнать в темный угол и
запретить ей из него выходить на свет Божий. Мистика непременно хочет выйти
на свет Божий, непременно хочет посмеяться над всеми критиками и
рационализированиями, над всеми категориями и ограничениями. Мистика имеет
свой внутренний источник света и не нуждается в назойливом полицейском
фонаре малого разума. Критическое, рациональное сознание хочет вогнать
мистику внутрь, в субъективность, в переживание, в темный угол, не оставляя
для нее места в объективном, в Божьем мире, в истории, в космосе, которые
целиком отдаются во власть рациональности. "Переживания" могут согласиться
на такое загнанное положение, но не мистика. "Переживания" - еще не мистика,
у кого же нет "переживаний"! Ныне разрешенная мистика соединима с
критицизмом, рационализмом и позитивизмом, потому что она оказывается
прихвостнем рационального сознания, идет на помочах у критической полиции. В
объективном строе бытия ничто не меняется от признания или непризнания такой
мистики, ничто от этого не преображается в натуральном порядке мира.
Субъективная мистика переживаний не имеет никакой связи с мировым и
историческим процессом, в котором навеки все остается неизменно натуральным
и рациональным. Эта призрачная мистика не обладает характером воинственным,
революционизирующим мир. Это - очень мирная мистика, вполне приспособленная
к буржуазным нравам эпохи и к кабинетным настроениям культурных людей. Эта
мистика - культурна, она - накипь культурности. Вполне культурные,
критически мыслящие люди не должны ведь совсем отрицать и мистику, это было
бы нелиберально. Мистика разрешается кабинетным сознанием культурных людей,
но в пропорции, в границах, без наложения ответственности. Мистик
разрешенного образца может жить в мире, как и все мирские люди живут, без
юродства, без жертв, без муки отвержения миром, во фраке, причесанный и
приглаженный. Лучше даже, чтобы о мистике этого мистика никто и не
догадывался, чтобы ни в чем его мистика не выражалась и не
объективировалась, тогда только мистика будет "чистая", без рационализации.
Такого рода мистика, готовая стать модой, прежде всего отрицает глубочайшую
тайну всякой мистики, тайну преосуществления.
Та лишь мистика реальная и подлинная, для которой совершается
преосуществление, преображение в мировом бытии, в мировой истории, а не в
индивидуальных только переживаниях. Не реальна и не подлинна та мистика,
которая достигает преображения путем превращения в иллюзию и призрак всякого
объективного бытия, путем отсечения темных переживаний от бремени
бытийственности. Только соборная, церковная мистика, которую я условно
называю объективной, имеет своей основой реальное преосуществление, обладает
тайной связи с историей, с преображением мира как сущего. Субъективная
мистика переживаний оставляет нетронутым весь натуральный порядок; в порядке
природы, порядке объективном, ничто чудесное и благодатное не ограничивает
абсолютного царства рациональности. Чудо перерождения совершается лишь в
переживаниях индивидуальной души, лишь в царстве чистой духовности. С этими
чудесами готово примириться современное рациональное сознание. Старые
гностики - все же рационалисты, хотя и с богатой, творческой фантазией, не
могли постигнуть тайны преосуществления, которое распространяется и на весь
материальный мир. Для них все оставалось разорванным, плоть мира не могла
быть преображена, а духовность оставалась в тех высших сферах, в которых она
пребывала изначально. Вл.Соловьев очень хорошо сказал, что для гностиков
мировой процесс протекал без прибыли, все оставалось в прежнем состоянии,
преображение не достигалось. Также без прибыли протекает мировой процесс и
для современной субъективной мистики переживаний, для мистики чистой
духовности. Субъект остается оторванным от объекта, дух оторванным от плоти,
личность оторванной от соборности. Мировой процесс протекает без прибыли,
если нет преосуществления в объективном бытии, нет преображения плоти мира.
Величайшая тайна и чудо мистики - преосуществление хлеба и вина в плоть и
кровь. Этот прообраз всякого преосуществления был уже в языческих мистериях,
но реально осуществился лишь в таинствах Церкви Христовой. Преосуществление
хлеба и вина в плоть и кровь Христову есть таинственное преображение мира,
оно совершается в космосе, а не в индивидуальной только душе.
Преосуществление есть победа над порядком природы, и тайна его не может быть
рационально постигнута. Только в Церкви совершается преосуществление бытия,
чудо преображения, чудо свободы и благодати. Только в Церкви дан
благодатный, свободный, сверхприродный порядок, побеждающий порядок
природный, порядок необходимости. Тайна преосуществления совершается не в
индивидуальной душе только, как того хочет протестантский субъективизм, а в
душе мира, в космической душе. Мистика мировой души была ведома язычеству.
Ее предчувствия осуществились в мистике христианской. И печально, что
мистика новейшая порвала с мировой душой, оказалась загнанной в душу
индивидуальную. Чистая мистика переживаний, мистика субъективная и духовная
ниже мистики языческой, в которой было начало объективно-космическое.
Объективно-космическая мистика язычества, мистика мировой души вошла в
Церковь и в ней реально пребывает. Сама Церковь есть душа мира,
соединившаяся с Христом-Логосом. Соединение мистики субъективной и
объективной дано лишь в Церкви, тайна всякого соединения и всякого
преосуществления есть тайна церковная. В субъективной мистике переживаний
нет чуда преосуществления и чуда соединения. В объекте продолжает царить
натурализм, в субъекте - переживания. То же мы видим в "теософических" и
"гностических" учениях. Нецерковная мистика всегда имеет уклон к духовному
христианству, к протестантскому субъективизму. Космичность и объективность
языческой мистики выше этой субъективности и духовности. Только церковная
мистика есть мистика плоти истории.
Только в церковной мистике утверждается плоть, только она хранит тайну
богоматериализма. Мистика не церковная обычно спиритуалистична и отвлеченна.
И субъективная мистика переживаний, и мистика гностическая и теософическая,
и мистика протестантская - все это мистика отвлеченной духовности. Читайте
св. Иринея Лионского, мыслителя индивидуально недаровитого и неглубокого, но
проникнутого духом церковным, и поймете, что именно Церковь защищает плоть
от еретического гностицизма, Церковь ждет преображения плоти и верит в
божественность материи, в возможность просветления материи. В Церкви только
дан богоматериализм. Поэтому мистика Церкви и есть мистика соединения и
преосуществления. Еретический гностицизм, с которым борется св. Ириней
(борется не личными дарами, а дарами Церкви), - спиритуалистичен. Именно
гностицизм уничтожает плоть и не верит в ее просветление, считает безнадежно
плохой, сотворенной другим, злым богом Демиургом. Для гностицизма никогда не
достигается соединение и преосуществление, все остается разорванным и на
прежнем месте. Гностическая мистика всегда бесплотна, спиритуалистична и
потому бесплодна, не творит преображения. Та же отвлеченная духовность - в
гностической мистике Индии. В индийской мистике все достижения являются
результатом бесповоротного отсечения от плоти мира, от истории мира, а не
преосуществления плоти, не преображения, завоеванного историей. И в
христианстве нецерковная, еретическая и сектантская мистика обычно отсекает
себя от мировой истории и мировой плоти. Мистика квэкеров и мистика
хлыстов39 всегда выходит из истории, из круговой поруки истории, в силу
которой каждый должен нести ее бремя. Эта сектантская мистика достигает
своей вершины путем отсечения от соборности и вселенскости. Плоть же мира
остается неизмененной, о ней забывают. В еретической и сектантской мистике
есть внутренний апокалипсис, но нет апокалипсиса объективного,
вселенски-исторического. Еретическая и сектантская мистика всегда в конце
концов субъективна и потому лишена сознания эсхатологического и
апокалиптического, она слишком часто коренится в субъективной взвинченности
и самораздувании. Сознание смысла истории и всеразрешающего конца истории
возможно лишь для соборной, церковной мистики, сознание это не дается ни
мистике отвлеченной духовности, оторванной от жизни мировой души и все
переносящей внутрь души индивидуальной, ни мистике субъективного опьянения и
преувеличения, искажающего перспективы истории. Апокалиптическое и
эсхатологическое сознание должно признать смысл истории и должно верить в
возможность просветления мировой плоти. В тайне боговоплощения дана уже и
тайна плотеобожествления. Также чуждо субъективной и внутренней мистике и
сознание национального мессианизма, которое целиком ведь связано с плотью
истории. Современная субъективная нецерковная мистика лишена всякой
активности. Эта отвлеченная, безрелигиозная мистика имела симптоматическое
значение, она была переходом к иному миру и иной жизни. Но нельзя слишком
долго задерживаться на этом переходном состоянии. Такая мистика начинает
действовать расслабляюще, она бесплодна и потому вредна. Миру нужна теперь
мистика активная, волевая, мужественная, солнечная. Современная же мистика
по преимуществу пассивная, женственная, лунная, медиуми
...Поділитися у соцмережах
