Жанр: Философия
Философия свободы
...ь не только жажда искупления, но и
творческая жажда осуществления нового мира. Сознание, освобожденное от
гипнотической власти обожествленного страдания, увидит, что сущность мира не
есть страдание и сущность любви не есть только сострадание. История мира
есть история страдальческая, но смысл мира в исходе из страдания, т.е. в
победе над злом. Страдание не есть самое прекрасное в мире, так как еще
прекраснее будет творческое блаженство.
Поверхностному, безрелигиозному взгляду на жизнь представляется самым
важным, единственно важным факт страдания. В страдании видят единственную
форму зла, в страдании же видят и единственную форму добра. Но важно не то,
что люди страдают, и желанно не то, чтобы люди перестали страдать и начали
наслаждаться. Идеология страдания есть особый вид гедонизма, так как ставит
сущность человеческой жизни в зависимость от чувственного плюса или минуса,
от страдания или наслаждения. Но достоинство человека и цель его жизни
находится по ту сторону страдания и наслаждения, неудовлетворенности и
удовлетворения, отрицания этого чувственного мира или утверждения его.
Страдание не есть ни добро, ни зло, оно - результат зла, который должен быть
мужественно изжит. И потому важно не существование страданий людских, а
существование зла, которое привело к страданию, греха как первоисточника
всякого страдания, и необходимо не уничтожение страдания, которое и нельзя
внешне, механически уничтожить, а уничтожение зла, победа над грехом и
творчество добра. Вот почему опыт современного человечества социально и
научно победить страдание и сделать людей счастливыми есть безумие.
Страдание потому так страшно, что оно всегда есть знак того, что в мире
совершилось преступление. Нельзя ответственность за страдание и зло
возлагать на других, на внешние силы, на власть, на социальные неравенства,
на те или иные классы: ответственны мы сами, как свободные сыны; наша
греховность и наше творческое бессилие порождают дурную власть и социальные
несправедливости, и ничто не улучшается от одной внешней перемены власти и
условий жизни. Социальные несправедливости не потому плохи, что от них
страдают люди, а потому, что изобличают существование злой воли, что
родились в грехе. И задача мировой истории есть победа над злой волей в
мире, над корнем зла, а не механическое устроение счастья. Идеология
страдания, этот вывернутый наизнанку гедонизм, лишает смысла историю и
отрицает задачу жизни. Если страдание само по себе ценно, то бороться со
страданием невозможно; тогда остается пассивно терпеть все страдания жизни и
благодарить за них Господа. Гедонизм, эта вывернутая наизнанку идеология
страдания, видит в страдании самом по себе зло и оказывается бессильным
бороться с корнями зла, с источником страдания. Ложная идеология страдания,
отождествляющая всякую любовь с состраданием, требует от человека, чтобы
всякое страдание было разделено им, принято на себя. Если хоть кого-нибудь
ждет гибель, то я не могу спастись, не имею права спастись, должен сам
погибнуть - вот что говорит религия обожествленного страдания. Но отрекаться
от спасения во имя того, что другие гибнут, значит погибель ставить выше
спасения, значит погибающего ставить выше спасающегося. Это и есть идеология
зла, защита богоотступничества; это последний соблазн, соблазн Великого
Инквизитора, это расслабленная женственность. Гибели никто не обязан
разделять, и из того, что кто-то в мире уклоняется к небытию, не следует,
что я должен уклоняться к небытию. Религиозный долг - участвовать во
всеобщем спасении мира и всего живущего, а не участвовать во всеобщей
гибели. Должно перетянуть гибнущего на сторону спасения, а не самому
перетянуться на сторону гибели. Сострадание, которое повлекло бы
спасающегося вслед за гибнущим, было бы абсолютным злом, великой ложью,
дьявольской хитростью. Гибнет окончательно и безвозвратно каждое существо по
своей вине, и эгоизм страдания тех, которые предпочли небытие, избрали себе
зло, не может, не должен стоять на пути к спасению. Если же не по своей вине
гибнет существо, то это не есть гибель, такое существо не погибает, такое
существо, возжаждав добра и божественной жизни, всегда может спастись. Есть
круговая соборная ответственность всех людей за всех, каждого за весь мир,
все люди - братья по несчастью, все люди участвовали в первородном грехе, и
каждый может спастись лишь вместе с миром. На этом покоится сама идея церкви
и церковного спасения. Но за окончательное избрание зля каким-либо существом
и за страдание на злом пути никто не ответствен, и никто не должен разделять
этих страданий. Окончательно и бесповоротно зло должно быть отнесено в сферу
небытия, отрезано от бытия; оно достойно лишь огня. Но никто из нас не
знает, кто спасется, а кто обречен на гибель, кто вступил на путь
бесповоротного зла, а кто может еще вернуться к Богу. Мы должны жить с
сознанием, что каждое существо может спастись, может искупить грех, может
вернуться к Богу и что не нам принадлежит окончательный суд, а лишь Самому
Богу. Последняя тайна судьбы каждого существа от нас скрыта; это - тайна
свободы, и потому к каждому существу мы должны относиться как к потенции
брата во Христе, который может спастись. Но если бы мы увидели того, кто
окончательно и бесповоротно избрал путь зла, то он не мог бы уже вызвать к
себе никакого сострадания. Человек достоин жалости; ко всякому человеку
должно относиться с добротой; но зло недостойно никакой жалости; к злу
должно быть беспощадное отношение.
В конце истории воплотится сила зла, церковь диавола. То будет последний
результат безбожного пути мировой жизни, подобно тому как теократия будет
последним результатом пути богочеловеческого. Как связь Творца с творением,
так и разрыв творения с Творцом должны иметь свои окончательные, последние
воплощения, в которых выявится вся полнота бытия этой связи и вся пустота
небытия этого разрыва. Но зло окончательное, выявленное, сосредоточенное,
воплощенное достойно лишь огня, лишь уничтожения. Ложь творения, взомнившего
себя божеством, будет разрушена, и будет возвеличено творение, согласное с
планом Божества, т.е. космос. Апокалиптические казни пророчески изображают
это разрушение призрачного творения и это создание нового неба и новой
земли. В новом небе и новой земле - вся полнота бытия, вся мощь
божественного творения; в старом небе и старой земле - действительно лишь
все то творческое, что войдет в царство Божье, остальное - призрак, ложь,
обман. Ожидание мессианского исхода, страшного суда над злом и торжества
царства Божьего в мире проходит через всю мировую историю. Нерелигиозная
эсхатология питалась религиозными пророчествами, вывернутыми наизнанку или
взятыми частично. Только христианская эсхатология разрешает проблему
прогресса и проблему страдания. В тысячелетнем царстве Христовом будет
утерта каждая слеза, и слезинка ребенка, из-за которой Ив.Карамазов
отвергнул прогресс и мир, получит высший смысл. Вне христианского смысла
история не может иметь никакого смысла: история не может быть принята,
прогресс должен быть отвергнут. Вопрос о сущности зла есть основной вопрос
жизни и смерти, и нет решения этого вопроса вне религии Св. Троицы, вне
мистической диалектики Троичности, отраженной во всем, что в мире творится.
Творение, предоставленное своим собственным силам, бьется над решением
проблемы бытия и не находит ни счастья, ни смысла, не спасается от смерти и
страдания. Личность ждет универсального разрешения своей судьбы, и в этом
скрыта уже жажда веры и религиозного исхода. Чтобы человеком стать, нужно,
чтобы Бог был и чтобы Богочеловек являлся.
ГЛАВА VI. О ХРИСТИАНСКОЙ СВОБОДЕ36
Вопрос о свободе религиозной, о свободе совести, такой жгучий и больной
вопрос, ставится коренным образом ложно в современном мире. Свободу совести
защищает безрелигиозный, холодный к вере мир как формальное право, как одно
из прав человека и гражданина; мир же церковный, охраняющий веру, слишком
часто и легко свободу совести отрицает и религиозной свободы боится. В
сущности, и те и другие ставят вопрос религиозный на почву политическую,
формальную, внешнюю: одни боятся веры и хотели бы охранить себя от ее
притязательной силы, другие боятся неверия и также хотели бы охранить себя
от его растущей силы. Но в этих страхах и ограничениях нет ничего
религиозного. И те, которые ограждают свободу совести как формальное,
бессодержательное, политическое право, и те, которые политически же отрицают
подобное право и внешне, формально охраняют веру, одинаково чужды свободе и
далеки от ее святости.
Спор ведется в плоскости, в которой исчезает религиозная проблема свободы
и остается лишь политическое озлобление. Религиозная проблема потонула в
политике, в формализме, во внешнем и принудительном, и вина должна быть
разделена между двумя враждующими лагерями, лагерем, лишь внешне
отстаивающим право свободы совести, и лагерем, отрицающим это право и
насилующим совесть. Что люди, чуждые вере, враждебные религии, не могут
говорить о религиозной совести и бороться за религиозную свободу, это,
казалось бы, само собою очевидно. А слишком часто в наше время борются за
религиозную свободу те, которые коренным образом религиозную свободу
отвергают. Могут ли говорить о религиозной свободе позитивисты,
материалисты, атеисты? Зачем она им? Для них это ведь звук пустой. Им нужно
только внешне и формально оградить себя от насилий и принуждений со стороны
власть имеющих. Все это имеет определенный политический смысл, но лишено
всякого религиозного смысла и значения. Чтобы бороться за свободу
религиозной совести, нужно иметь религиозную совесть и признавать
метафизический смысл свободы. Свобода религиозной совести есть нечто
положительное и содержательное, а не отрицательное и формальное. За свободу
религиозной совести могли бороться в эпоху английской реформации
индепенденты, для них религиозная совесть не была пустым звуком. Но что
значит, когда в наше время за свободу религиозной совести борются марксисты,
либералы-позитивисты, народники-атеисты? Тот, кто формально отстаивает право
свободы совести, тот обнаруживает этим отсутствие и религиозной свободы и
религиозной совести. Свобода религиозная, свобода совести не есть право. В
подобной постановке вопроса нет ничего религиозного, это - политический
вопрос. Свобода в религиозной жизни есть обязанность, долг. Человек обязан
нести бремя свободы, не имеет права сбросить с себя это бремя. Бог принимает
только свободных, только свободные нужны ему. Великий Инквизитор у
Достоевского, враг свободы и враг Христа, говорит с укором Христу: "Ты
возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобой,
прельщенный и плененный Тобою". Достоевский ставит вопрос о христианской
свободе на религиозную почву и дает невиданную еще по силе апологию свободы.
По Достоевскому, человек должен вынести бремя свободы, чтобы спастись.
Христианская религия есть свобода во Христе. Насильственное спасение
невозможно и ненужно.
Свобода в христианской религии не есть формальный принцип, как в
политическом либерализме, не есть свобода безразличная, бессодержательная.
Психология формальной свободы выражается в формуле: я хочу, чтобы было то,
что я хочу. Психология материальной свободы выражается в иной формуле: я
хочу, чтобы было то-то. В формальной свободе воля не имеет предмета избрания
и устремления. В материальной свободе такой предмет есть. Для христианства
не может быть безразлично содержание религиозной совести, и дорожит оно не
пустой формой свободы, которую можно наполнить любым содержанием.
Христианство всегда говорит "то-то" и потому никогда не смешивает свободы с
произволом. На формальную почву не может быть поставлен вопрос о
христианской свободе, он должен быть поставлен на почву материальную, т.е.
свобода в христианстве должна быть осознана как содержание христианской
религии. Все, что я буду говорить, направлено к обнаружению той истины, что
христианство есть религия свободы, т.е. что свобода есть содержание
христианства, есть материальный, а не формальный принцип христианства.
Христианину безмерно дорога свобода, потому что свобода есть пафос его веры,
потому что Христос есть свобода. Формальное же право свободы не имеет
религиозного значения. Нельзя настаивать на формальной терпимости в делах
веры. Терпимость как формальный и бессодержательный принцип, эта
безразличная терпимость, так распространенная в наше время, есть результат
религиозной холодности и безразличия, отсутствия волевого избрания и любви.
Христианство, как и всякая настоящая вера, - исключительна и нетерпима к
тому, что считает злом, заблуждением и пустотой. Христианство не может быть
кое-чем, оно претендует быть всем. Эту исключительность и нетерпимость можно
только уважать, без них нет интенсивной религиозной жизни. И если свойства
эти не противны свободе и не должны вести к принуждению и насилию, то потому
только, что свобода входит в содержание христианской веры, что религия
Христа исключительна в своем утверждении свободы и нетерпима в своем
отрицании рабства, насилия и принуждения. Враги и попиратели свободы - враги
и попиратели Духа Христова и самого существа христианства. Насилующие дух не
могут быть христианами, и христиане не могут быть насильниками духа.
Христианство и духовная свобода - одно. "И познаете истину, и истина сделает
вас свободными". "Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете"35.
"Где Дух Господень, там свобода"36. Дух безмерной свободы разлит по всему
Евангелию, каждое слово Христа есть слово освобождающее. Путь истины и есть
путь свободы во Христе, ибо Сын освобождает. В религии Христа свобода
ограничена только любовью, христианство - религия свободной любви и любящей
свободы. Новый Завет - завет любви и свободы. Любовью и свободой
исчерпывается содержание новозаветной веры, преодолевающей ветхозаветное
законничество и языческий натурализм. Враги и попиратели свободы в
христианском мире всегда впадают в язычество или юдаизм. Христианский быт,
попирающий и насилующий дух свободы, есть быт языческо-иудейский, не
принявший еще в себя новозаветный дух любви и свободы. Христианство должно
быть нетерпимо, но как религия свободы оно должно быть нетерпимо к
принуждению.
Эту основную истину о христианской свободе удивительно сильно чувствовали
и могущественно защищали лучшие славянофилы - А.Хомяков, Ю.Самарин,
И.Аксаков. Хомяков учит о свободе как об одном из определений сущности
Вселенской Церкви. Истина о свободе возвышается над вероисповедными
различиями, над распрей восточной и западной церквей. Вселенское чувство
церкви, восприятие церкви изнутри должно вести к хомяковскому пониманию
свободы в церкви. Хомяков идеализировал историческое русское православие и
часто бывал несправедлив к католичеству, но у него было верное чувство
церкви, бесконечно свободное. Остается мучительный вопрос и недоумение: что
преобладало в исторической действительности, христианство как путь свободы,
или христианство как путь принуждения?
Историческая церковная действительность неустанно ставит вопрос, есть ли
христианство путь свободы или путь принуждения? Сама постановка этого
вопроса религиозно не может быть оправдана, но иррациональностью истории
всегда вопрос этот ставился и будет ставиться. Христианство в истории
слишком часто срывалось на путь принуждения, подвергалось искушению и
отрекалось от свободы Христовой. Католическая, да и православная иерархия
нередко подменяла свободу принуждением, шла на соблазн Великого Инквизитора.
Абсолютный папизм как предел снимает бремя свободы - вот в чем его ужас и
провал. И всякий, отказавшийся от несения бремени свободы, от долга быть
свободным, последовательно вынужден стать папистом и признать догмат
непогрешимости. Только там, в католичестве, есть настоящее водительство
душами со всей жутью, которую несет за собою снятие бремени свободы с души
человеческой.
В абсолютном папизме торжествует соблазнительный для людей путь
принуждения, путь, облегчающий людей от непосильной свободы. За свободного
человека и свободное человеческое общество все мучительное и трудное решает
папа, материальное явление в эмпирическом мире, через которое голос Божий
принудительно воспринимается. Папизм есть как бы превращение веры в
принуждение. Истина христианства, преломленная в папизме, воспринимается
принудительно, насильственно, и в этом принудительном восприятии истины нет
уже подвига свободного избрания того, что любишь, подвига свободного
отречения от того, что принуждает. Когда правда Христова становится видимой
материальной точкой на земле, когда правда эта насильственно вводится в души
человеческие, она теряет свой искупительный и спасительный характер. Не
превращается ли свободная вера в принудительное знание, когда истина
Христова становится авторитетом, материально воспринимаемым и не требующим
подвига избрания? Абсолютизация папизма обостряет эту проблему, но она
существует не только для католичества, она должна быть поставлена и для
православия, равно как в католичестве постановкой этой проблемы не
уничтожается подлинная святыня западной церкви.
Вера есть "обличение вещей невидимых", т.е. акт свободы, акт свободного
избрания. Невидимые вещи не насилуют нас, не принуждают, подобно вещам
видимым. Мы обличаем невидимые вещи с опасностью, с риском, полюбив их и
свободно избрав их. В вере все ставится на карту, все можно приобрести или
все потерять. А такая свобода избрания возможна лишь в том случае, если в
вере нет принудительности, нет насилующих гарантий. Знание тем и отличается
от веры, что оно принудительно и гарантировано, оно не оставляет свободы
выбора и не нуждается в ней. Знание безопасно, оно обличает вещи видимые,
принуждающие. В вере есть свобода и потому есть подвиг, в знании нет свободы
и потому нет подвига. Христос - предмет веры и любви христианской не
принуждает, не является в образе материально насилующим; Он является в
обличии раба, погибшего низкой смертью. Нужно свободное избрание, подвиг
любви, чтоб увидеть в рабьем и униженном образе Христа царственную мощь Сына
Божьего, Единосущного Отцу. Это - невидимая вещь, этого нельзя знать, это не
насилует нас. Для поверившего, для совершившего акт свободного избрания
Христос воскрес и тем явил свою божественную мощь, просветляющую и спасающую
мир. Для того же, кто не верит, свободного избрания не совершает, кто только
знает видимые, принуждающие вещи, для того Христос погиб на кресте и больше
ничего. Чудо воскресения открывается лишь свободе, оно закрыто для
принуждения. Вера предполагает свободный подвиг отречения от принудительной,
насильственной власти видимых вещей, в царстве которых правда всегда
поругана и распята. Христианство есть религия распятой правды, правды,
поруганной миром видимых, насилующих вещей. Поэтому христианство есть
религия свободы, свободного обличения невидимых вещей, в царстве которых
правда прославлена. Распятая правда может быть лишь свободно принята. Она не
принуждает. Когда снимается бремя свободы, распятая правда не может уже быть
воспринята, она становится видимой вещью, царством этого мира. Снять бремя
свободы и подменить свободу принуждением значит уничтожить тайну веры,
которая и есть тайна благодатной свободы и свободной любви, значит
превратить религиозную жизнь в принуждение видимых вещей, закрепить
необходимость. Религиозная вера всегда лежит в глубинах мистики, мистики
свободного волевого избрания, свободной любви, свободного обличения мира
невидимых, непринуждающих вещей. Подрезать этот мистический корень - значит
лишить религиозную жизнь всех ее цветов и плодов. Религиозная жизнь
превратится в традиционный быт, в обывательскую обрядность, в мертвые формы.
Нельзя Христа, воскресшего и прославленного, насильственно ввести в сознание
людское. Насильственным остается лишь Христос, распятый и поруганный,
Который виден и неверующим, и врагам. Отрицание и поругание свободы
христианской, свободы религиозной совести есть отрицание и поругание
искупительного смысла распятой, страдающей правды, т.е. неверие в Христа.
Верить в Христа значит утверждать свободу религиозную, значит прозревать
невидимый мир свободы за видимым миром принуждения. Насилие и принуждение в
делах веры и совести есть подчинение порядку природы и отрицание порядка
благодати.
В религиозной жизни все должно начинаться изнутри, от рождения к новой
жизни, от свободы, любви и благодати жизни церковной, а не извне, не от
природного порядка. Быть свободным и значит быть в церкви. Мы слишком рабы,
а не сыны церкви, и от нашей несвободы рождается внешняя принудительность
церкви. Мы прежде должны стать свободными, т.е. почувствовать себя внутри
церкви, и тогда только получим право говорить о зле церковной
действительности. Рабы природной и государственной необходимости не могут
даже говорить о церкви и не смеют судить о ее болезнях. Жизнь церкви
раскрывается в нашем внутреннем религиозном опыте. Нельзя ждать, что церковь
извне к нам придет. Извне ничего не видно. Все страдают от своей измены
церкви, а говорят внешне и без права о зле и насилиях в церкви. Но насилие и
зло побеждаются лишь ростом благодати, лишь свободной любовью. Ставить же
условия своего вхождения в свободно-благодатный порядок - это ничего не
значит, кроме неспособности вырваться из порядка
насильственно-принудительного.
Православие может держаться только свободой, только на почве свободы
можно защищать относительные преимущества православия перед католичеством и
другими вероисповеданиями. Свобода протестантско-отрицательная становится
формальной, бессодержательной свободой. Отрицание церкви есть отрицание
свободы во Христе, отрицание общения в любви, основанного Христом, отрицание
содержания и смысла свободы. Ведь сущность веры христианской в том и
заключается, что отвергается возможность свободы вне Христа: только Христос
делает нас свободными, вне Христа рабство и принуждение. Поэтому церковь вся
зиждется на свободе, на свободном общении в любви. Тот, кто чувствует в
церкви принуждение, не чувствует бесконечной свободы, тот вне церкви. Внутри
церкви нет ничего, кроме свободы, ограниченной любовью или, точнее,
наполненной любовью. Насильственное пребывание в церкви, принудительное
приобщение к ее жизни есть словосочетание, лишенное всякого значения.
Несвободное, нелюбовное пребывание в церкви, чувствование церкви как
принуждения и насилия есть conradictio in adjecto37.
Церковь может быть воспринята лишь мистически, как общество таинственное
и благодатное. Не мистическое восприятие церкви ведет к смешению общества
таинственного и благодатного с обществом природным и законническим. Лишь в
таинственном порядке бытия осуществляется церковное общение живых и умерших
и совершаются все таинства Церкви Христовой. В порядке природном, видимом,
принудительном хлеб и вино не превращаются в тело и кровь Христову. Жизнь
церкви есть таинственная, мистическая жизнь, никого не принуждающая и не
насилующая, хотя и пронизывающая мир эмпирически природный. Смешение церкви
с косным бытом и внешней иерархией и есть нерелигиозное смешение порядка
благодатного, основанного на свободе, с порядком природным, основанным на
принуждении. В этом - вечный соблазн религиозной жизни. Тот не видит церкви,
кто видит лишь принуждающий его быт и насилующий его иерархический строй.
Всякая попытка рационально анализировать и критиковать церковь приводит к
распылению церкви, к распадению на песчинки. Видны лишь камни, Христа же не
видно. Ведь и в священном предании церкви, без которого нет церкви, ничего
принудительного и насильственного нет, все свободно и таинственно. Священное
предание, как и вся жизнь церкви, дано лишь в мистическом восприятии, а
мистическое восприятие тем и отличается от чувственного, от восприятия
порядка природы, что оно свободно, а не принудительно, в нем есть избрание
любви. Все то, что навязывает нам церковь как авторитет, который принуждает
и насилует, есть лишь соблазн, лишь срыв религиозной жизни.
Церковь есть богочеловеческий организм и богочеловеческий процесс.
Свободная активность человеческой воли органически входит в тело церкви,
является одной из сторон церковной жизни. Благодатные дары Св. Духа не
зависят ни от чего человеческого, они изливаются свыше и составляют
незыблемую святыню церкви. Но врастание человечества в божественную жизнь
есть процесс творческого и свободного волевого устремления. Это процесс не
человеческий и не божеский, а богочеловеческий, т.е. церковный. Церковная
жизнь и
...Поділитися у соцмережах
