Жанр: Электронное издание
Приложение 1
КНИГА ЖИЛЯ ЛИПОВЕЦКОГО
"ТРЕТЬЯ ЖЕНЩИНА"
В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОЙ
КУЛЬТУРЫ
Предложенная вниманию российских читателей книг
а Жиля Липовецкого предстает перед нами как своеобр
азный итог его размышлений о современном состоянии
западной культуры. Начало этим размышлениям было
положено в 1983 году в работе "Эра пустоты. Эссе о современном
индивидуализме", где социолог подверг анализу
те сложившиеся в последние десятилетия условия,
которые способствовали утверждению в демократических
обществах новых способов осуществления процесс
а индивидуации их членов. В 1987 году вышел в свет
другой важный труд Липовецкого - "Империя эфемерного.
Мода и ее судьба в современных обществах", -
в котором внимание исследователя сосредоточено на проблеме
особого рода "богооставленности" индивида в век
демократии, что лишает его существование прочных основ.
И наконец, за пять лет до появления "Третьей женщины"
вышло в свет его эссе "Сумерки долга. Этика
отсутствия боли в новые времена демократии", где им
рассмотрена приверженность современного общества
к культу силы и здоровья, заведомо исключающему из
рассмотрения необходимое для развития души страдание.
444
Однако лучшей, наиболее значительной и известной стал
а его последняя книга, посвященная гендерным проблем
ам.
Гендерные проблемы - словно лакомые кусочки
пахучего сыра: их запах возбуждает, над ними роится
мушиный рой досужих сплетен и фантастических домыслов.
В эти соблазнительные проблемы с разных сторон
вгрызаются всевозможные гуманитарные науки: сразу
бросаются в глаза следы острых крысиных зубов психо-
анализа, мышиных укусов разных школ психологии; эти
проблемы широким кухонным ножом пластует философия
и хорошо наточенным скальпелем надрезает медицин
а. Склонные к эпатажу масс-медиа злокозненно норовят
приготовить из них плавленый сыр, превратив тем
самым в совсем другое блюдо; их втихую растаскивают
по своим норкам, для собственных нужд, и вовсе безвестные
серые мышки...
Все это происходит потому, что гендерные проблемы
соблазняют своей кажущейся непотаенностью: вот
они - все перед нами, будто те самые кусочки сыра на
блюдечке с голубой каемочкой... Однако это не более
чем видимость, ибо, как давно известно, бесплатный сыр
бывает только в мышеловке, а потому разумнее проявить
осторожность и прежде чем высказывать какие-либо
суждения по этому поводу, разведать "поле стратегических
возможностей" толкования подобных проблем.
Если обратиться к истории вопроса, то поначалу
речь шла не о гендерных проблемах, а о проблемах женщины
в нашем обществе. Но что такое женщина и в чем
ее главное отличие от мужчины? Уже в конце XIX века
было ясно: женщина есть женщина в себе, тогда как
мужчина становится мужчиной только посредством сексу
ального отношения к женщине; тогда же немецкий
философ Георг Зиммель утвердился в мысли, что в любовных
отношениях женщина ищет личность, а мужчин
а - женский пол, который призван подтвердить его
мужественность. "Женщина - гений жизни, а мужчина -
гений духа", - провозгласил другой немецкий мыслитель,
Макс Шелер. Позднее французский философ Владимир
Янклевич придумал свое, весьма оригинальное
определение женского пола: "Женщина - это бессильн
ая форма, а мужчина - бесформенная сила". Все эти
определения впечатляют, будоражат воображение и зап
адают в память, но сути вопроса не проясняют.
К тому же вдумчивый анализ быстро обнаружил,
что проблемы женщины на самом деле не существует, а
есть гендерные проблемы, иными словами, проблемы
отношений между двумя гендерами, включая сюда и самые
запутанные из подобных отношений, рождаемые все
еще непостижимой для нас любовью. (Ну как тут не
вспомнить мысль Фрейда о том, что всемогущая любовь
нигде, пожалуй, не проявляется так сильно, как в заблуждениях.)
Признавая огромную значимость любовных отношений
между гендерами, всегда следует тщательно разбир
аться, какую разновидность любви исповедует тот,
о ком идет речь, поскольку именно в любовных влечениях
с категорической определенностью, недостижимой
посредством исследования фактов биографии, открывается
карта, на которую человек ставит свою жизнь. Вот
почему Жан Бодрийяр мог с полным основанием сказать:
"Любовь - вызов и ставка: вызов другому полюбить в
ответ; быть обольщенным - это бросать другому вызов:
можешь ли и ты уступить соблазну?"^
Рассмотрим в этой связи хотя бы некоторые особенно
популярные "ставки". Первая из них - это традиционн
ая мужская ставка на силу. Как заметил Александр
Лоуэн, если сексуальные отношения мотивированы чувством
(любовью, влечением, страстью), то поведение
мужчины более спонтанно, а поскольку женский отклик
в таких условиях тоже определен чувствами, мужчина
^Бодрийяр Жан. Соблазн. Указ. соч. С. 58. Далее в тексте взгляды
Ж. Бодрийяра будут изложены, исходя из содержания этой работы.
и женщина встречаются как равные. Но в той мере, в которой
Эго вмешивается в сексуальные взаимоотношения,
половой акт становится маскулинной экспрессией
власти над женщиной или проявлением силы. При этом
если у женщины двойственный стандарт создает диссоци
ацию любви и секса, но эффект его воздействия на
мужчину - противопоставление идеи силы тому, что
является сексуальностью. Сила требует контроля, а сексу
альность - сдачи позиций, а значит, отдавания себя.
Сила налагает обязательства; сексуальность разряжает
напряжение. Сила создает неравенство, объекты и субъекты,
а сексуальность - взаимодействие равных. Если
сила представляет собой функцию Эго и ума, то сексу-
альность - функцию тела. Сила приводит к "боевым"
действиям, а сексуальность обычно связана со сдачей
позиций и участием^.
Жан Бодрийяр идет дальше, настаивая на том, что
на сексуальную жизнь распространяется действие экономических
установлений, царящих в нашем обществе:
требование ликвидности, поточности, ускоренной обращ
аемости психического, сексуального и телесного предст
ает перед нами как точная реплика закона, управляющего
товарной стоимостью: капитал должен находиться
в обращении, никаких фиксированных пунктов, цепочк
а инвестиций и реинвестиций не должна прерываться,
стоимость должна иррадиировать непрестанно - таков
а сегодняшняя форма реализации стоимости; что же
касается сексуальности, то сексуальная модель есть способ
ее проявления на уровне тел. Как правильно подметил
Теодор Зельден, секс кажется загадкой для тех, кто
исходит "из идеи, что эгоизм - это ключ к благоденствию,
и влечения пола, способные стимулировать альтруизм,
выглядят поэтому создающими помехи и непри^Об
этом см.: Лоуэн Александр. Любовь и оргазм. Указ. соч.
С. 386. Далее в тексте взгляды А. Лоуэна будут изложены, исходя
из содержания этой работы.
емлемыми на арене общественной жизни и годными
только для замкнутого мирка домашнего очага"^. Одн
ако любые попытки ущемления значимости любви приводят
к плачевным результатам, и Стендаль еще в нач
але XIX века весьма удачно назвал "мариводажем"
уловки разума, не желающего признавать за любовью
ее неотъемлемых прав. Именно в этом причины печальных
следствий подмеченного Бодрийяром переворота -
от мужского начала и запрета, правивших прежде сексу
альным разумом, к сдвоенной привилегированности
женского наслаждения. Экзальтация женственности -
совершенный инструмент для беспрецедентной генерализ
ации и управляемого распространения Сексуального
Разума.
Тысячу раз был прав Ортега-и-Гассет, когда крепко
задумался о причинах возникновения любви и усомнился
в том, что красота, о которой так много рассужд
ают в связи с любовью, играет именно такую роль,
какую мы привыкли ей приписывать. Идеей красоты,
словно великолепной мраморной плитой, придавлена
утонченность и свежесть психологии любви, утверждал
он. Считается, что если мы сообщили о женитьбе мужчины
на красивой женщине, то этим все сказано, в то
время как на самом деле не сказано ничего. Заблуждение
коренится в наследии Платона, хотя для него красот
а не означала лишь телесного совершенства, а была
выражением совершенства как такового, той формой,
в которой для древнего грека воплотилось все, чем стоило
дорожить. Под красотой подразумевалось превосходство.
Этот своеобразный взгляд послужил отправной
точкой для последующих теорий любовных влечений^.
heodore Zeldin. Les Francaises et l'histoire intime de l'humanite,
Paris, Fayard, 1994, p. 107.
^Об этом см.: Ортега-и-Гассет Х. Этюды о любви. Указ. соч.
С. 164. Далее в тексте взгляды Х. Ортега-и-Гассета будут изложены,
исходя из содержания этой работы.
Многие теории любви, выработанные мужчинами,
подвергаются обоснованной критике со стороны феминисток,
ибо вследствие разницы между мужчинами и
женщинами в восприятии этого чувства нередко возник
ают всевозможные недоразумения. "Мужчина, - замеч
ает Клодина Эрман, - очень рано привыкает дум
ать, что, поскольку функция женщины в том, чтобы
посвятить себя ему [...] она обязана ему своей преданностью
в обмен на тот статус, который предоставит ей его
собственная социальная функция или даже [...] в обмен
на одно только его присутствие в ее жизни, каковое он
обычно оценивает очень высоко. Таким образом, функция
любви, в понимании мужчины, в том, чтобы быть
обращенной исключительно на него [...] а личность женщины
и ее способность к саморефлексии (вместо рефлексии
по поводу мужчины) кажутся ему совершенно
лишними"^. Многие мужчины вполне искренно мнят себя
центром вселенной для женщины и не признают за ней
никакого права их судить.
В теориях психоанализа сыны Эдипа поглощены
решением кардинальных для них вопросов: "Кто самый
сильный из всех? И чья власть будет самой незыблемой?"
Женщинам подобные терзания чужды, но это не означ
ает, будто психоаналитики на этом основании устранились
от решения проблем представительниц прекрасного
пола: женщин не оставили без внимания, приписав
им - по аналогии с мужчинами - комплекс Электры,
взбунтовавшейся против материнской власти^. Таким
образом, вопрос об Эдиповом комплексе в теории психо
анализа выглядит отмеченным определенным анд^Claudine
Herrmann. Les Voleuses de langue, Paris, Des Femmes,
1976, p. 76.
^Ницше, проявлявший, как известно, мало снисходительности
к женскому полу, возможно, был не так уж и неправ, когда утвержд
ал: "Одни и те же аффекты у мужчин и женщин различны в темпе;
поэтому-то мужчина и женщина не перестают не понимать друг друг
а" (Ницше Фридрих. По ту сторону добра и зла. Указ. соч. С. 209).
роцентризмом, - тенденцией универсализации мужского
начала и принятия его в качестве референции без учет
а того, что это всего-навсего одна из точек зрения -
что и превращает серьезную феминистскую проблему в
простую проекцию мужского опыта^. А ведь женщин,
по большому счету, волнует отнюдь не вопрос о том,
кто главнее: кардинальный для них вопрос, обращенный
к мужчине, звучит иначе: "Кто из нас дороже твоему
сердцу?" У женщин есть свои комплексы - как же
без них? - но они связаны скорее с их усилиями утвердить
свою основанную на душевной привязанности нез
аменимость для мужчины, чем со стремлением поучаствов
ать в рационально замысленных играх власти.
"Сердце-вещун" помогает им уклониться от выстраивания
хитроумных стратегий любви, дополненных мудреными
выкладками и теми глубокомысленными рассуждениями,
которым во все века отдавали дань мужчины.
По справедливому замечанию Александра Лоуэна, у нас
все еще господствует иерархия ценностей, установленн
ая классическими греками: сознание, знание и резон
(маскулинные ценности) считаются первостепенными,
а инстинкт, интуиция и чувство (фемининные ценности)
- второстепенными. Сила как ценность все еще преобл
адает над ощущением идентифицированности и своих
обязательств перед будущим, а посему среди теоретиков
любви, играющей важную роль прежде всего в жизни
женщины, нам будут встречаться практически одни только
мужчины.
Жиль Липовецкий в своей книге упомянул многие
из мужских фантазий о любви, но каждый, кто интересов
ался этой проблемой, вряд ли удержался бы и от собственного
комментария. Отношения между мужчинами
^Подробнее об этом см.: Nathalie Heinich. Etats de femme.
L'identite feminine dans la fiction occidentale, op. cit., p. 201. Далее в
тексте взгляды Н. Иник будут изложены, исходя из содержания этой
работы.
и женщинами прошли в своем развитии через несколько
стадий. В Ветхом Завете, как мы помним, все решало
простое установление особого места и предназначения
женщины: "Все помыслы ее должны быть направлены
на удовлетворение желаний мужчины, и он должен упр
авлять ими".
О любви первыми заговорили древние греки, и они
предложили такую ее классификацию: филия (любовьприязнь,
любовь-симпатия, любовь-дружба), агапе (жертвенно-нисходящ
ая любовь к ближнему), строге (привяз
анность на базе заданного общения - брак по расчету),
эрос (вспыхивает как спонтанная и независимая от
воли стихийная страсть); при этом своевольный эрос мог
реализовать себя наперекор очевидным нравственным,
ментальным и социальным соответствиям.
Заметим кстати, что в рамках ориентированной на
агапе христианской традиции филия отторгалась куда
более яростно, нежели эрос в его стихийной физиологичности:
любодеяние по тяжести греха занимает в "пок
аянных книгах" второе (после гордыни) место. Причин
а столь сурового осуждения - в неприятии торжества
индивидуального предпочтения, вступающего в противоречие
с заветом любить всех одинаково: с позиций
такого евангельского завета, тяжкий грех "любить не
всех равномерно, но единственную безмерно"^. При этом
скромности греков следует еще противопоставить мелочное
рвение христианских пастырей, с самого начала
Средних веков пытавшихся "регламентировать буквально
все: позы, частоту, жесты, расположение духа, осведомленность
о намерениях партнера, знаки желания,
с одной стороны, и свидетельства согласия - с другой,
и прочее"^. (Не является ли Антиохский кодекс, о котором
вспоминает в своей книге Жиль Липовецкий, в выс^Подробнее
об этом см.: Новейший философский словарь. Указ.
соч. С. 384-387.
^Фуко Мишель. История сексуальности-III. Указ. соч. С. 178.
шей степени парадоксальным возрождением подобной
традиции?)
В античном обществе женщина не более чем "функция"
(носительница титулов и родственница знатных
особ), передаточное звено, способ скрепления военных
союзов; она не более чем разменная монета во взаимор
асчетах мужчин. Древние вообще старались решить
проблемы любовных отношений однозначно и без лишних
сантиментов: закон Солона обязывал супругов сближ
аться не реже чем трижды в месяц "не ради наслаждения,
а с тем, чтоб, обновляя брак, освободить его от набир
ающихся при всей взаимной благожелательности
в повседневной жизни разногласий"^. Стараться-то они
старались, но только не всегда полученный результат
оправдывал ожидания, и мужчины снова и снова оказыв
ались перед необходимостью сворачивать с легких
путей и тратить усилия на завоевание благосклонности
женщин. Не случайно Овидий посвятил этой теме столь
прочувствованные размышления. У римского поэта
Эрос - это легкомысленный мальчик, летающий по свету
с луком в руках; за спиной у шаловливого бога колч
ан со стрелами, у которых либо золотые, либо свинцовые
наконечники. Те, кого настигла золотая стрела, сходят
с ума от любви, зато те, кого поразит свинцовая
стрела, не способны ощутить ее сладость. Однако это
не означает, будто пораженные свинцовой стрелой добровольно
лишат себя удовольствия высказаться на эту
тему. Из подобных мудрствований как раз и рождаются
взгляды, подобные взглядам Спинозы, убежденного,
будто любовь - это "щекотание, сопровождаемое идеей
внешней причины", или Шопенгауэра, полагавшего, что
любовь часто вступает в противоречие "с собственной
индивидуальностью человека, ибо страсть устремляется
на такие существа, которые, помимо половых отноше^Плут
арх. Об Эроте, 23, 169а.
ний, способны возбуждать у влюбленного одно только
презрение, ненависть и даже прямое отвращение"^.
В "Науке любить" Овидий предлагает набор незамыслов
атых рецептов, которым столетиями охотно следов
али мужчины: "Обещай, не скупись, - обещания
разве что-нибудь стоят? Обещаниями может быть богат
каждый. Надежда, соединенная с доверием, живет долго".
"Не бойся давать обещания, - наставляет он, -
обещания завлекают женщин - а давая обещания, призыв
ай в свидетели каких угодно богов!" "Ты должен игр
ать роль влюбленного, твой разговор - выражать твои
страдания". "При ухаживании помогают и слезы - слез
ами ты размягчишь хоть алмаз!" По оценке Овидия,
соблазнение требует большой сноровки, и "одно искусство
делает любовь бессмертной", а потому, "если ты
хочешь, чтобы женщина продолжала любить тебя, стар
айся внушить ей мысль, что ты в восторге от ее красоты".
Самое важное - не позабыть при этом, что ни в коем
случае нельзя нарушать обещания, данные мужчин
ам, и "если вы умны, потешайтесь безнаказанно только
над одними женщинами!"^. Заметим кстати, что спустя
столетия Стендаль в том же самом ключе описывал
французский обычай "обращаться с женщинами, как с
особого рода мужчинами - более великодушными, более
изменчивыми, с которыми, главное, невозможно сопернич
ать", поскольку "последние из мужчин уважают
друг друга больше, чем их"^. Однако, как легко убедиться,
в том, о чем говорил Овидий, нет и вздоха любви: по
меткому замечанию одного французского автора, то
была собственно не "наука любить", а "наука соблазнять".
^Шопенгауэр А. Метафизика половой любви. Указ. соч. С. 399.
^Овидий Публий Назон. Наука любить. Указ. соч. С. 56, 65-68,
91,118.
^Стендаль. О любви // Стендаль. Указ. соч. Т. 7. С. 66, 67. Далее
в тексте взгляды Стендаля будут изложены, исходя из содержания
этой работы.
По наблюдениям Александра Лоуэна, в отношениях
с представителями противоположного пола женщин
а может играть четыре роли: сексуальный объект, сестр
а, романтический идеал и мать. С возникновением Эго
и отходом от матриархального уклада единство женской
личности диссоциируется на противоположные
друг другу категории: сексуальный объект и мать. Культурн
ая эволюция, породившая христианство и бескорыстную
братскую любовь, выделила, как можно заметить,
еще два аспекта женской личности - фигуру сестры
и романтический идеал.
Придав особую святость фигуре сестры, христианство
безоговорочно осудило женщину в качестве сексу-
ального объекта, а значение полового акта ассоцииров
ало со злом, с грехом, с падением и смертью. Однако со
временем в руководствах по исповеди мало-помалу прикрыв
ается нагота вопросов, связанных с отношениями
между полами. Служители церкви избегают входить в
детали, которые долгое время считались необходимыми.
"Эта материя напоминает смолу, - говорят о грех
ах против чистоты, - и как бы с ней ни обращались,
даже если бы это делалось для того, чтобы очистить себя
от нее, - она тем не менее оставляет пятна и все-таки
пачкает", - высказался по этому поводу один церковник.
Точку образования механизмов подавления сексу-
альности нам следует искать в практиках покаяния средневекового
христианства или, скорее, в двойной серии,
образуемой обязательным, исчерпывающим и периодическим
признанием, с одной стороны, и методами аскетизм
а, духовного упражнения и мистицизма, которые особенно
интенсивно разрабатывались начиная с XIV век
а, - с другой. В традиции аскетизма и монашества как
идеал доброго христианина установлен императив: не
только признаваться в поступках, противоречащих закону,
но стараться превратить свое желание - всякое
желание - в дискурс. Один итальянский монах в конце
XVIII века требовал от кающихся говорить все не только
о совершенных поступках, но и о чувственных прикос454
новениях, обо всех нечистых взглядах, о непристойных
речах или допущенных мыслях. Христианское пастырство
стремилось оказать на желание - одним лишь фактом
его полного и старательного выведения в дискурс -
специфические действия по овладению этим желанием
и по отвязыванию от него, но также и действие духовного
обращения, поворота к Богу, физическое действие
блаженной боли: чувствовать в своем теле укусы искушения
и сопротивляющуюся ему любовь. Здесь, однако,
крылась греховная возможность усиливать испытываемые
ощущения с помощью деталей, сообщаемых исповеднику^.
Жесткая позиция церкви в вопросах пола ставила
перед каждым христианином дилемму: или полное отвержение
красоты и великолепия земной жизни - или
безрассудное приятие всего этого, не сдерживаемое более
страхом погубить душу. Мирская красота из-за призн
анной греховности становилась вдвойне притягательной;
если перед ней сдавались, то наслаждались ею с
безудержным пылом. Страхи мужчин во времена Средневековья
находили выход либо в грубых, женоненавистнических
произведениях, либо в идеализации желания
и в приведении его к тому, чтобы получать удовольствие
от него самого, в превращении его в игру: так выглядел
более тонкий способ преодоления неприятного чувства,
возникающего перед лицом "непостижимой тайны женского
наслаждения". Любить утонченной любовью, следуя
кодексу куртуазного поведения, - это подвергаться
опасной авантюре: любовь - опасная игра. Поэмы
не показывают женщину: они показывают образ, который
мужчины себе о ней составили. Куртуазная литератур
а была создана для преодоления страха мужчин оказ
аться неспособными удовлетворить женщин - этих
странных существ, которым вся система ценностей при^Подробнее
об этом см.: Фуко Мишель. Воля к истине: По ту
сторону власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Магистериум:
Касталь, 1996.
писывала тогда неутолимые аппетиты и глубокую испорченность.
Главные персонажи куртуазной литературы -
мужчины, ибо женщины существуют в ней исключительно
для того, чтобы оттенить их мужские достоинства
и добродетели. Власть рыцарей над собственным телом
простиралась вплоть до того, чтобы лежать голым рядом
с дамой, демонстрируя совершенное владение собой.
В средневековой культуре даже там, где любовь облекается
в идеализированные формы, вся эротическая культур
а остается исключительно сферой эгоизма мужчин.
Мужчины той поры были жестокими (поскольку
храбрость и физическая сила необходимы рыцарю), прямыми
и несгибаемыми, как их клинки. Зато они готовы
были, если того требовала честь, строго следовать любому
кодексу: вот его-то и предложила им куртуазная
наука. Правила любви, изложенные Андре Капелланом
в трактате "Об искусстве пристойной любви", весьма
примечательны: "Брак - не препятствие для любви;
нескромный человек недостоин любви; никого нельзя
принудить любить сразу двоих; любовь должна расти
или уменьшаться; любовь по принуждению не приносит
наслаждения; не следует любить того, с кем сочетаться
браком было бы постыдно; истинному любовнику милы
только ласки его возлюбленной и ничьи больше; легкая
победа притупляет любовь, трудности увеличивают ей
цену; новая любовь стремится изгнать прежнюю; если
страсть удовлетворена, она не замедлит погаснуть и редко
вспыхивает вновь; любой поступок любящего встреч
ает отклик в мыслях любимого им существа; истинный
любовник ценит лишь то, что нравится любимому существу;
любовь ни в чем не может отказать любви; любящий
никогда не пресыщается ласками возлюбленной;
беспокойство, свойственное влюбленным, заставляет их
преувеличивать каждую мелочь; ничто не может помеш
ать женщине иметь двух любовников, а мужчине -
двух любовниц". В определенном смысле вся "веселая
наука" обладает предельно строгой нормативной заданностью,
и живому чувству просто некуда просочиться.
Всем правит ритуал: сначала даму целуют, затем она
сама подставляет уста для поцелуя, затем уступает все
более дерзким ласкам, действие которых состоит в том,
чтобы усилить желание другого. Верхушка феодального
общества старательно приноравливалась к искусственным
и взвинченным идеалам любви и жизни.
Как ни горько это признавать, но ни в эротической
литературе, ни в благочестивых книгах Средневековья не
отыскать сколько-нибудь заметных следов подлинного
участия к женщине, к ее слабости и к тем горестям и опасностям,
которые сулит ей любовь. Сострадание формализов
алось в фиктивный рыцарский идеал освобождения
девы, где присутствует, собственно говоря, лишь чувственн
ая прелесть от удовлетворения мужского тщеславия.
Любовь существовала как прекрасная игра, как форм
а жизненных отношений, и разыгрывалась она в рыц
арском стиле. Этот стиль не забыт и по сию пору, ибо,
по сути дела, форм, в которые волей-неволей облекается
идеал любви, на все времена лишь несколько.
В куртуазной литературе преобладала скрытая, непрям
ая эротика, и темы ее - возможность удовлетворения,
обещание, желание, недоступность или приближение
счастья. Здесь высшее удовлетворение перемещалось
в область невысказанного, в область опутанного
тончайшими покровами смутного ожидания. И подобной
литературе ведома не только мажорная любовь или
та, которая носит маску постоянного смеха; она способн
а претворять любовные горести в красоту и тем самым
обладает бесконечно более высокой жизненной ценностью.
Однако это нисколько не отменяет того факта, что
символическая любовная куртуазная литература - это
прежде всего литература "бегства" и "ухода от реальности"^.
И такой "уход" затянулся на несколько столетий.
^Подробно о куртуазной любви см.: Хейзинга Йохан. Homo
ludens. В тени завтрашнего дня. Указ. соч.; Хейзинга Йохан. Осень
"Любовь - или то, что наиболее часто заменяет ее,
присваивая ее имя, - была всемогуща во Франции при
Людовике XV", - заметил Стендаль. "Политес" страстей
в эпоху абсолютизма воспринимался как неотъемлемое
достояние Парижа. В ту пору внимание писателей
поглотил "барочный" тип женщины - авантюристки,
оригинальной особы, прославившейся не столько
благодаря важности содеянного, сколько из-за исключительности
своей судьбы. В 20-х годах XIX века Стенд
аль разработал систему взглядов, основанную на различении
четырех "родов любви". Это л
...Закладка в соц.сетях
