Жанр: Электронное издание
2
...лосом.
Однако ответный выпад возможен. Дюркгейм смог бы
его сформулировать, если бы воспользовался поддержкой
своего современника, Макса Вебера4.
Дюркгеймовская теория формирования понятий восходит
к утверждению, что они возникают посредством
контролируемого и коллективного социального наложения.
Эта теория призвана объяснить, почему все люди
рациональны; почему все они мыслят четко определенными,
общепринятыми и обязательными понятиями, а
вовсе не индивидуально выработанными и, вполне возможно,
- беспорядочно разбегающимися ассоциациями.
Именно так Дюркгейм понимал рациональность, когда
объяснял, почему люди мыслят под принуждением и почему
в любом культурном сообществе есть общепринятые
принуждения, хотя они и не распространяются на все человечество.
Эта теория, однако, не делает различия между системами
общепринятых принуждений, объясняя их все, но ник
акую не предпочитая. Подобно дождю, который тихо
проливается на праведных и неправедных, она распростр
аняется на все человеческие культуры, не предпочитая
ни одну из них.
Можно ли эту теорию дополнить - не с целью показать,
почему все люди рациональны, но чтобы объяснить, почему
некоторые более рациональны, чем другие? В рамках непосредственно
дюркгеймовской теории такое превосходство
одних людей над другими не имеет особого смысла: важно,
что все они мыслят понятиями, а поскольку это так, по64
стольку все люди рациональны. Но на самом деле рацион
альность распределена вовсе не равномерно.
Предположим, существует человеческое сообщество,
рациональное в дюркгеймовском смысле и вполне подтвержд
ающее его теории; это сообщество подразделяется
на группы, и разные статусы этих групп зафиксированы
ритуалом, следовательно, глубоко интериоризованы. Это
справедливо и в отношении временного ритма их жизни.
Смыслы, посредством которых общаются люди из этих
групп, и обязательства, которые они признают, глубоко
внедрены в их мышление, они внедряются в них в ходе
торжественного исполнения совместных ритуалов. Участие
в обрядах - не просто условие членства в сообществе
или его группах, это также путь, причем единственный,
познания и усвоения правил организации жизни, прав и
обязанностей - всего, что делает человека тем, что он
есть, наделяет его признаками человека как представителя
рода людей и обеспечивает его некоторой социальной
нишей. При этом идеи, в соответствии с которыми живут
люди, соблюдают строгую иерархию: наиболее важные из
них даруются в ходе серьезных и исполненных драматизм
а ритуалов, тогда как выработке менее существенных
понятий особого значения не придается. Таково человечество
a la Дюркгейм.
А теперь допустим, что в силу каких-то причин названное
сообщество становится частью более крупного образов
ания, в котором существует культ Высшего Божества.
Это божество должно быть ревнивым: Его служители
провозглашают только Его, а их теории признают почитание
исключительно Ему одному. Причем в ходе соперничеств
а между просвещенными служителями основного и
исключительного культа и восторженными исполнителями
обрядов более мелких и локальных культов ревностные
приверженцы центральной веры отказываются от магии
и осуждают ее. Порицается манипуляция предметами
в целях личной пользы. Соблюдение моральных норм
противопоставляется погоне за выгодой - посредством
65
магических действий или умилостивления духов или жрецов.
То есть предпочтение оказывается высшему существу,
устанавливающему нравственный и/или природный
порядок в противовес тому, кто представляет сверхъестественное,
- гораздо более уступчивому и продажному покровителю,
поддержка и защита которого обменивается
на преданность, покорность и подношения.
Как это ни странно, такая вера способна акцентировать
значимость морали и соблюдения законов в ущерб магии
и отношений, основанных на покровительстве и подчинении.
Верность и честность она ставит выше повиновения.
Ее обрядовый стиль приобретает новую выразительность:
отказ от чрезмерной сосредоточенности на отдельном событии
сочетается со стремлением распространить риту-
альную торжественность по возможности на все аспекты
жизни. Эта вера может, например, сделать ненужными
клятвы, провозгласив, что все без исключения утверждения
должны быть серьезными и заслуживающими доверия.
И постепенно она может свести на нет ритуал, заявив,
что и повседневной деятельности в определенной степени
присуща церемониальность обряда. Вся жизнь становится
торжественной и подчиненной правилам, ко всем утверждениям
относятся с уважением, и в итоге все люди начинают
походить на духовенство. Все это в конце концов дей-
ствительно может привести к устранению различия между
духовенством и мирянами, по сути обратив всех верующих
в священников - поскольку в такой ситуации как бы все
равны в смысле причастности.
Кроме того, эта централизованная вера имеет книжный
характер и интенсивно использует Писание, наделяя
его святостью. Не меняющиеся ни при каких обстоятельств
ах писаные положения одинаково распространяются
на всех людей, следовательно, все, что имеет отношение к
Писанию, в определенной степени родственно религиозному
эгалитаризму. Воздействие устной речи зависит от
конкретных условий или акцентов, тогда как писаное откровение
нейтрально, поскольку восприятие его потен66
циальными читателями не может быть слишком различным.
В ходе использования церковью письменных источников
акцент постепенно сдвигается от повествования к
теории: общепринятые значения и повсеместно устанавлив
аемые обязанности передаются верующим скорее посредством
нормативных предписаний, нежели показательных
историй. Такая ясность способствует систематиз
ации и теоретическому обоснованию; соперничество
теорий порождает идеологические споры, заставляя более
четко формулировать положения веры, что приводит к
возникновению ереси. Ортопраксия и ее предпосылка,
ортоконцептуализация, дополняются и даже отчасти замещ
аются ортодоксией. Правила становятся более важными,
чем преданность, а вера - более значимой, чем
труды. Значимость трудов подчеркивается тогда, когда
особая религиозная организация побуждает верующих
возносить молитвы или работать на благо божества, храма
или монастыря. Сообщество равноправных верующих
скорее предпочитает, чтобы его члены соблюдали правил
а, нежели приносили подношения. Внутренние санкции
становятся более значимыми, чем внешние. Принуждение
перестает зависеть от внешних стимулов, иными слов
ами, от выразительности ритуала.
Предположим далее, что этот гармоничный этос, облад
ающий определенным уровнем религиозности и сфокусиров
анный теперь на одном несказанно далеком божестве,
начинает функционировать в новой социально-политической
среде, где широко распространены рыночные
отношения, хорошо развито разделение труда и установлен
стабильный политический режим, основанный на
верховенстве права, а не на покровительстве. В таком обществе
у людей уже нет острой необходимости образовыв
ать социальные подгруппы из политических соображений,
а также с целью экономической выгоды. Верность
контракту становится важнее, чем преданность клану или
начальнику. Как в экономической, так и в политической
деятельности допускаются и даже поощряются некоторые
проявления индивидуализма, этика законопослушания и
прецедентное право. Отношение к людям и к вещам упорядочив
ается. Контракт преобладает над статусом. Статус
может быть хорошо усвоен в ходе прерывистого и эмоцион
ально насыщенного ритуала, но уважительное отношение
к любым контрактам внедряется повсеместно с неторопливой
и последовательной серьезностью и спокойным
благоговением. Таким образом, вышеозначенный сдвиг
от статуса к контракту сопровождается смещением акцент
а с ритуала на сознание, с внешнего действия на внутренний
голос.
Но и при этом общественном порядке принуждения
вселяются в нас священным действием, как и учил Дюркгейм.
Но теперь это совершенно иной вид принуждения,
оно действует по-другому и направлено на другой объект.
Священное больше не санкционирует то или иное значимое
понятие; оно, скорее, внушает уважение к некоторым
формальным признакам всех понятий. Оно равномерно
распространено везде, а не сосредоточено в особых священных
моментах времени и места. Следовательно, освящ
аются уже не отдельные институты, а привычные, соразмерные,
связанные правилами общие способы поведения
и мышления. Именно благонравие, респектабельность,
организованность в четкую систему наделяются авторитетом
и становятся принуждениями в умах людей. Вся жизнь
социализируется; экстаз как условие религиозности вытесняется
умеренностью, отсутствие символов становится
признаком веры. Методичность распространяется и на отношение
к природе: интерес к ней выражается не столько
в стремлении обрести откровение, то есть особое, привилегиров
анное когнитивное предпочтение, сколько в исследов
ании, которое не предполагает и не ищет предпочтений.
Возможно, склонность такого общества к теоретизиров
анию побудила некоторых мыслителей к поиску скрытых
смыслов своих верований. Единственное божество
объявлено всемогущим и всезнающим. Утверждение, что
грешники после смерти будут вечно нести наказание,
долгое время было символом веры и основанием для ее
санкций. Последствия ужасающего переплетения двух
идей - предопределения и наказания - хорошо известны:
некоторые люди, даже еще не родившись, предопределены
к вечному страданию. Спасение и вечные муки с
самого начала распределяются по воле божества.
Вынужденная жить сообразно этим взглядам, эта категория
людей пытается осмыслить создавшуюся ситуацию,
в особенности, если их повседневные занятия позволяют
им это или даже побуждают к этому. Будущим своих душ
они озабочены так же, как и судьбой своих капиталовложений,
или даже больше. В силу создавшейся ситуации
они очень склонны к рефлексии: стиль их жизни и их вер
а способствуют размышлениям и пересмотру морали.
Внешне они никогда не выказывают своей тревоги, котор
ая часто бывает очень острой и мучительной. Но что они
могут сделать?
Единственно доступная им стратегия заключается в
поисках признаков их собственной избранности. Они не
могут осуществить это логическим путем, поскольку жребий
брошен давно. Они не могут достигнуть этого посредством
манипуляций или молитвенных обращений. В их
этносе не поощряются попытки подкупить божество; этому
препятствует их чувство порядка; разоблачение духовной
иерархии лишает их посредников, которые могли бы
их утешить, вселить в них уверенность и принять уместные
для этого случая молитвы. В своей тревоге они ужасающе
одиноки.
Предположим, они как бы получили указание, что им
не требуется посвящать себя особой ритуальной деятельности
и что наилучшим подтверждением их избранности
является планомерное и успешное осуществление их
мирского призвания. Все занятия равно священны. Они
погружаются в работу не потому, что мирской успех как
таковой имеет для них большое значение, и еще в меньшей
степени потому, что могли бы позволить себе пожи69
нать его плоды, но потому, что это единственная возможность
хоть как-то справиться с ужасным страхом, донимающим
их изнутри. Однако ирония заключается в том, что
преданность работе в сочетании с отсутствием экономической
заинтересованности, - наилучшее средство экономического
успеха. Приверженность честности из расчет
а может исчезнуть, если это сулит выгоду, что и бывает
очень часто, и основана она на сомнительном ожидании,
что другие будут столь же честными. В подобных условиях
это ожидание малоосновательно: вряд ли кто-то решится
быть честным по той простой причине, что первый, кто
это сделает, скорее всего, окажется пострадавшим, поскольку
остальные не последуют его примеру, а воспользуются
его наивностью.
Но члены нашей новой секты будут первыми, кто честен
не из расчета, как правило, малообоснованного и неубедительного,
а потому, что их честность является чемто
вроде побочного эффекта их внутренних духовных
страданий. Следовательно, их не будет интересовать, последуют
ли за ними другие. Их это не волнует, поскольку
они честны не ради денег и не озабочены взаимностью, их
не останавливает мысль о том, что в обществе, основанном
на принуждении и состоящем из лиц, придерживающихся
иных взглядов, честный труд не вознаграждается.
Они соблюдают честность, чтобы унять живущий внутри
них страх.
Если таких людей достаточно много, и все они исполнены
решимости, они вполне способны изменить мор
альный климат общества и, в конце концов, вынудить
остальных последовать их примеру. Когда такое отношение
к жизни становится широко распространенным, то в
конечном счете оказывается разумным подражать ему.
Бескорыстная по своей природе и потому надежная честность
способна побудить других поступать так же честно.
В результате преодолевается тупиковая ситуация, как
правило, препятствующая установлению законопослушного,
основанного на сотрудничестве и эффективно про70
изводящего общества, - ситуация, при которой никому
не выгодно стать добропорядочным в силу того, что все
другие занимают противоположную позицию. Ибо предприним
ательство процветает только в моральном климате
взаимного доверия.
Самое замечательное в изложенной теории - то, что
она предлагает модель возникновения преуспевающего
торгового, а в конечном счете - индустриального обществ
а. Подобно тому, как дюркгеймовский вариант общественного
договора избавляет от необходимости думать,
что откуда-то, как бы вдруг, появляются люди, уже способные
выполнять определенные обязательства, - что
привело бы нас к замкнутому кругу, - веберовская теория
экономической рациональности избавляет от необходимости
предполагать, что уже заранее существовали
люди, приверженные производящему этосу. Предпосылкой
его возникновения является исключительно то, что
достаточно значительная группа людей усердно и методично
выполняет свою работу, не заботясь о вознаграждении
и руководствуясь лишь чувством внутреннего долг
а. Эти люди не потратят свою прибыль на удовольствия,
приобретение власти в этом мире или обеспечения спасения
в ином, но будут бескорыстно делать свое дело,
вновь и вновь вкладывая в него средства, а не используя
их для получения статуса, власти или наслаждения. А
это, в свою очередь, позволит (и даже побудит) власть
предержащих не принимать превентивных мер против
этих пуританских nouveaux riches*, поскольку можно быть
уверенным, что они не используют свое честно нажитое
богатство для обретения власти, сместив тем самым существующих
правителей. В подобных обстоятельствах
последние скорее способны принять решение влиться в
новый класс, нежели подавить его, предпочитая получить
их богатство в качестве приданого, а не в результате
конфискации.
*Новых богачей (фр.).
С точки зрения зачинателей капиталистической деятельности
в ней не было ничего рационального: на первой
ее стадии продукты индустриального труда предназн
ачались непосредственно для тех, кто наделен политической
властью. Однако это не беспокоило пуритански
настроенных предпринимателей: к новой экономической
этике они обратились не из стремления к благосостоянию,
а исключительно питая тайную надежду обрести
возможность собственного спасения.
Подобное поведение может быть охарактеризовано
только как абсолютно иррациональное. Поскольку во
всем этом не было ни грана рационального. С общераспростр
аненной когда-то точки зрения из этого не могло
выйти ничего хорошего. И, тем не менее, - вышло, хотя
предвидеть это было невозможно. Так из Абсурда родился
Разум. Некоторые люди оказались приобщенными к
рациональности по воле случая, но поскольку их было довольно
много, и обстоятельства им благоприятствовали, в
конце концов, они весьма преуспели, отчасти к собственному
удивлению. Как заметил по этому поводу Уэсли,
именно религиозность привела к процветанию, которому
в конечном итоге было предназначено разрушить ее. Но
если бы побудительным мотивом первопроходцев капит
ализма было изобилие, они никогда не выбрали бы путь,
который со временем привел к огромному богатству. Они
обрели благосостояние потому, что не стремились к нему.
Чтобы обеспечить прибыль в поистине феноменальном,
беспрецедентном в истории человечества масштабе, нужно
было отказаться от жажды прибыли.
Но оставим в стороне значение знаменитой теории Вебер
а для истории экономики. Нас интересует другое: значение
этой, затрагивающей тему религиозности, теории с
точки зрения проблемы рациональности. Ибо благодаря
ей то место, которое в дюркгеймовском мире было отведено
экстазу, особым событиям, всевозможным видам
обязательств и индивидуальностей, сакрализации некоторых
практик и идей, теперь прочно заняли умеренность
и обстоятельства повседневной жизни во всех ее подробностях
без исключения. Воздержание от ритуала само по
себе становится самым действенным ритуалом; отсутствие
идолов оборачивается самым могучим из них. От
чрезмерного возбуждения и локализованного, олицетворенного
сакрального власть перешла к прямо противоположным
им принципам неизменной очевидности, четкости
критериев оценки идей и фактов, которые в свою очередь
приобретают подобие священного авторитета.
Особое событие замещается мнением, что все события
одинаково сакральны; особый посредник между человеком
и Божественным - мнением, что все люди подобны
священникам, а особый статус сакрального - представлением
о том, что все вещи содержат частицу сакрального
и ничего неординарного не должно быть ни в поведении,
ни в системе знания. Ничто в мире не является более
священным, чем все остальное. Это допускает или поощряет
свободный выбор средств и тем самым десакрализацию
экономических, исследовательских и других процедур
и смягчает жесткость традиций и обычаев. Таким обр
азом, открывается возможность инноваций в познании
и производстве. Сакральное принадлежит внешнему порядку,
а не избранным предметам в мире. Это способствует
образованию доверительных отношений и развитию
рационального планирования.
Формально Декарт не был протестантом, он был и ост
ался верным сыном Католической Церкви. Его восхищал
а удивительная стройность ее централизованной структуры
и, что характерно, он упорно считал это одной из ее
великих заслуг. Но в каждом правиле интеллектуального
поведения, которые он так настойчиво рекомендовал и
так усердно стремился осуществить, представлены те самые
добродетели правильности, умеренности, строгого
разделения вопросов (что является не чем иным, как аспектом
разделения труда), сознательности, которые определяются
социологами в качестве протестантских добродетелей.
Мы не знаем, истинна ли теория Вебера, равно как и
теория Дюркгейма. И, возможно, не узнаем этого никогд
а. Но предположим на минуту, что она действительно
верна. А если это так, то воображаемое возражение Дек
арта Дюркгейму перестает быть неопровержимым. Понятно,
разумеется, что иезуиты из Ла-Флеш никогда не
скандировали cogito sum, cogito sum вслед опьяненному
экстазом юному Рене Декарту, посылая его в мир навеки
порабощенным этой идеей. Следовательно, любую теорию,
как и теорию Дюркгейма, столь буквально и простодушно
судящую об источниках внутреннего логического
принуждения, в этом вопросе защищать очень трудно.
Принудительные идеи современного картезианца не
связаны индивидуальным образом с каким-либо особым
ритуалом. Его принуждения касаются не содержания, не
особых идей, но определенных формальных свойств идей,
что имеет более сложную социальную обусловленность.
Его истинное принуждение состоит в том, что он чувствует
необходимость обращаться с идеями неизменным
образом. И, вероятно, разработка более сложного вари-
анта веберовско-дюркгеймовской теории все же имеет
смысл. Вариант этот может быть изложен следующим обр
азом.
Признание "cogito" - это подчинение принуждениям,
требующим постоянного и упорядоченного мышления,
они обязательны для каждого во всякое время и возникают
отнюдь не благодаря участию в коллективном экстазе.
Если сомнение - частный случай мысли, а мысль есть самость,
то существование сомнения предполагает наличие
самости. В этом случае сомнение опровергает само себя.
Такое принуждение действует без музыки, без фимиама,
без маскарадного костюма. Это принятие такого логического
принуждения, которое более поздняя, изощренная и
сложная форма тайного ритуала вселяет в тех, кто находится
под его влиянием. Доктринальная, инвариантная,
строго централизованная и пуритански выдержанная религия
облекла аурой святости формальные свойства целой
системы мышления. Декарт просто озвучил идею, согласно
которой надежно исключительно формальное, неизменное
принуждение. Вот чего не мог простить Декарту
Паскаль.
Новый, усложненный механизм внедрения принуждения
привел к появлению нового его типа: признавать
только умозаключения, навязанные в уравновешенном
состоянии, в процессе созерцания ясных, отчетливых,
бесспорных идей и понятий. Декарт привел в систему
этот новый тип принуждения, но это вовсе не означает,
что у него не было социальных корней - они были, необычные,
но, тем не менее, четко определенные. И чтобы
объяснить их природу, потребовалась веберовская
интуиция. Механизм формирования декартовских принуждений
- более сложный и утонченный вариант того,
который предлагал Дюркгейм, но, тем не менее, он соци
ален.
Время, в которое жил Декарт, было временем видоизменения
сакрального, что и предопределило отказ Декарт
а от прежней опоры на обусловленные временем и местом
исторические случайности и исторически же сложившиеся
специфические ритуалы той или иной культуры и
заставило его искать инвариантные, общепринятые основ
ания убеждений. И эти, по необходимости искомые им
новые основания он наделил полномочиями универсальности,
инвариантности и безусловности.
Таким образом, те воображаемые ответные слова, которые
мы приписали Декарту, на самом деле не опровергли
выводы социологов. Они только обязывают их принять
веберовское уточнение Дюркгейма. На самом деле у
них есть ответ, на который сам Дюркгейм неспособен.
Чтобы стало возможным нечто вроде удовлетворительного
ответа Декарту, потребовалось вмешательство Вебера.
Монотонный, размытый ритуал размеренного упорядоченного
существования вселяет в нас инвариантные правил
а - в отличие от таинственных и театральных ритуалов
дикарской общинной религии.
Все это дает нам возможность соотнести Декарта и его
рационализм с двумя социологическими традициями. Дек
артовская стратегия уклонения от культуры, выхода за ее
пределы и построения нового, своего собственного, не зависящего
от культуры мира включала в себя два отчетливых
момента: принуждение и избирательность. Он был
щепетилен в отношении вида внутренней принудительности,
которой он мог бы вверить свои убеждения. Внутреннее
принуждение было его спасением, но он признав
ал только тот вид принуждения, который был порожден
спокойным размышлением. Принуждения заслуживают
внимания только в том случае, если они продукт мысли,
которая отсеяла все случайные элементы и сохранила
принудительность независимо от эмоционального состояния.
Принуждение не связано с возбуждением, тем более
каким-либо особым его видом, напротив, оно не доверяет
ему и отвергает его. Оно должно сохранять свою
власть даже при условии или, вернее, особенно при условии
абсолютного отсутствия взволнованности, экстаза и
какой-либо внешней режиссуры и театральности. Побудительный
мотив пуританина - трезвость.
Два великих социолога интересовались двумя различными
аспектами декартовской мысли. Дюркгейм - социолог
концептуального мышления, принудительности в
целом. Вебер изучает отдельную избранную тему: весьма
специфический вид принуждения, связанный лишь с тем,
что Декарт признал бы в качестве единственного прочного
основания вновь обретенной упорядоченности мира и
мышления. Дюркгейм взялся за решение вопроса о том,
почему все люди рациональны, а Вебер - за решение вопрос
а, почему некоторые более рациональны, чем другие.
Вебер стремился объяснить возникновение этого нового,
в высшей степени как необычного, так и характерного тип
а религиозной принудительности. Он старался показать,
каким образом оно вызывалось, передавалось и вселялось:
не в порыве открытого специфического экстаза, а
путем монотонного воздействия уравновешенного и по76
стоянного внутреннего напряжения. Вот на чем специализиров
ался Вебер. Он стремился понять, как из прежней,
родовой рациональности возникает новый, специфический
и уникальный ее вид. Дюркгеймовская же рацион
альность соотносится с понятийным общинным
мышлением как таковым. Вебер интересовался лишь одним
весьма специфическим его вариантом. Дюркгейм определял
место Разума под первобытным Неразумным,
тогда как Вебер устанавливал Неразумное под современным
Разумом.
Оба социолога превращают религию в главное средство
наделения человека разумом. По Дюркгейму, религия
в своей основе ритуальна, а ритуал служит тому, чтобы
даровать людям те общие принудительные понятия,
без которых они не смогли бы стать ни человеческими,
ни социальными существами. Макс Вебер, работающий
с гораздо более узким или специфическим понятием рацион
альности, приписывает одной частной религиозной
традиции способность обойти всеобщую дюркгеймовскую
рациональность и преобразовать ее в нечто новое.
Это не освобождает людей от принуждения, но изменяет,
возвышает и размывает его природу. Это связывает
принуждение с формальным порядком, что оборачивается
в результате исключительным подъемом человеческих
познавательных и производительных сил.
Что можно сказать в свете всего этого о картезианском
стремлении избавиться от культуры, от всех обычаев и
примеров и достичь чистого Разума, не тронутого соци-
альной порчей? Это была иллюзия, или, по крайней мере,
отчасти иллюзия. Декарт не избавился от культуры. Не
сознавая этого, он занимался систематизацией одной, в
высшей степени характерной и действительно уникальной
культуры - культуры, сове
Закладка в соц.сетях
