Жанр: Электронное издание
КНИГА
Функция
разделения труда
*
Глава I
МЕТОДЛЯРЕДЕЛЕНИЯЭТОйФУНКЦИИ
Слово "функция" употребляется в двух довольно различ
ных значениях. Оно означает либо систему жизненных
движений,- отвлекаясь от их последствий,- либо отно
шение соответствия, существующее между этими движе
ниями и какими-то потребностями организма. Так, гово
рят о функциях пищеварения, дыхания и т. д. Но гово
рят также, что пищеварение имеет функцией управлять
усвоением организмом жидких или твердых веществ.
требуемых для возмещения его потерь; что дыхание име
ет функцией ввести в ткани животного газы, необходимые
для поддержания жизни, и т. д. В этом втором значении
мы и будем употреблять это слово. Спрашивать, какова
функция разделения труда, значит исследовать, какой по
требности оно соответствует. Когда мы решим этот во
прос, мы сможем увидеть, является ли природа этой по
требности такой же, как у других потребностей и соот
ветствующих правил поведения, моральный характер
которых не оспаривается.
Если мы выбрали этот термин, то потому, что всякий
другой был бы неточным или двусмысленным. Мы но мо
жем использовать термины "цель" или "объект" и гово
рить о цели разделения труда, так как это значило бы
предполагать, что разделение труда существует специаль
но для результатов, которые мы собираемся определить.
Термины "результаты" или "следствия" также не могут
удовлетворить нас, так как они никак не выражают идею
соответствия. Наоборот, слово "роль" или "функция" име
ет то большое преимущество, что содержит эту идею, ни
чего не указывая насчет того, как установилось это соот
ветствие; происходит ли оно от преднамеренного и зара
нее задуманного приспособления или от последующего
приноравливания. Ведь для ияс важно знать, существует
ли это соответствие и в чем оно состоит, а не то, ощуща
ется ли оно заранее или же впоследствии.
На первый взгляд нет ничего, по-видимому, легче, чем
определить роль разделения труда. Разве действие его но
известно всем и каждому? Поскольку оно увеличивает од
новременно производительную силу и умение работника,
оно составляет необходимое условие материального и ин
теллектуального развития обществ, источник цивилиза
ции. С другой стороны, так как цивилизации охотно при
писывается абсолютная ценность, то даже не помышляют
о том, чтобы искать другую функцию для разделения
труда.
Что разделение труда действительно дает этот резуль
тат - этого невозможно и пытаться оспаривать. Но если
бы .оно не имело другого результата и не служило для
чего-нибудь другого, то не было бы никакого основания
приписывать ему моральный характер.
Действительно, услуги, оказываемые им таким обра
зом, весьма далеки от моральнон жизни или, по краинеи
мере, имеют к пей весьма косвенное п отдаленное отно
шение. Хотя теперь и принято отвечать на суровую кри
тику Руссо дифирамбами обратного содержания, однако
совсем не доказано, что цивилизация - нравственная
вещь. Чтобы решить этот вопрос, нельзя обращаться к
анализу понятий, которые неизбежно субъективны, но
надо бы найти факт, пригодный для измерения уровня
средней нравственности, и затем наблюдать, как он из
меняется по мере прогресса цивилизации. К несчастью,
у нас нет такой единицы измерения; зато она у нас есть
в отношении коллективной безнравственности. Действи
тельно, среднее число самоубийств, преступлений всякого
рода может служить для того, чтобы обозначать высоту
безнравственности в данном обществе. Но если обратить
ся к опыту, то он мало говорит в пользу цивилизации,
ибо число этих болезненных явлений, по-видимому, уве
личивается по мере того, как прогрессируют наука, ис
кусство и промышленность ' Конечно, было бы несколь
ко легкомысленно заключать отсюда, что цивилизация
безнравственна, но можно, по крайней мере, быть увереп'
См.: Alexander гон Oettingen. Moralstatistik. Erlangen, 1882.
S 37 etc.; Tarde. Criminality согорагсе (P., F. Alcan). гл. 11 (0 само
убийствах, см. ниже, кн. 11, гл. 1, 11).
ным, что если она оказывает на моральную жизнь поло
жительное, благотворное влияние, то это влияние доволь
но слабо.
Впрочем, если проанализировать тот плохо определяе
мый комплекс, который называют цивилизацией, то мож
но обнаружить, что элементы, из которых он состоит,
лишены всякого морального характера.
Особенно это верно для экономической деятельности,
постоянно сопровождающей цивилизацию. Она не только
не служит прогрессу нравственности, но преступления и
самоубийства особенно многочисленны в больших про
мышленных центрах. Во всяком случае, очевидно, что
она не представляет внешних признаков, по которым узн
аются моральные факты. Мы заменили дилижансы же
лезными дорогами, парусные суда - громадными парохо
дами, маленькие мастерские - мануфактурами; весь этот
расцвет деятельности обычно рассматривается как полез
ный, по он не имеет ничего морально обязательного. Ре
месленник, мелкий промышленник, которые сопротивля
ются этому всеобщему течению и упорно держатся за
свои скромные предприятия, так же хорошо исполняют
свой долг, как и крупный мануфактурист, покрывающий
страну сетью заводов и соединяющий под своим началом
целую армию рабочих. Моральное сознание наций не
ошибается; оно предпочитает немного справедливости
всем промышленным усовершенствованиям в мире. Ко
нечно, промышленная деятельность имеет свое основание:
она удовлетворяет известным потребностям, но эти по
требности не морального порядка.
Еще с большим основанием можно сказать это об ис
кусстве, которое абсолютно противостоит всему, что по
хоже на долг, так как оно - царство свободы. Оно -
роскошь и украшение, иметь которые, может быть, и пре
красно, но приобретать их не обязательно; то, что излиш
не, не обязательно. Наоборот, нравственность - это обя
зательный минимум и суровая необходимость, это хлеб
насущный, без которого общества и не могут жить. Ис
кусство отвечает нашей потребности расширять свою дея
тельность без цели, из удовольствия распространять ее,
между тем как нравственность заставляет нас идти по оп
ределенной дороге к определенной цели; кто говорит
"долг", тот говорит вместе с тем и "принуждение". По
этому искусство, хотя и может быть одушевляемо мо
ральными идеями или переплетаться с эволюцией собст
венно моральных явлений, не морально само по себе. На53
блюденив, может быть, даже *остановит, wu у иддиллдов,
как и у обществ, неумеренное развитие эстетических иаклонностей
представляет серьезный симптом с точки зре
ния нравственности.
Из всех элементов цивилизации только наука при из
вестных условиях носит нравственный характер. Дейст
вительно, общества все более стремятся признавать обя
занностью индивида развитие своего ума путем усвоения
установленных научных истин. В настоящее время суще
ствует некоторое количество знаний, которыми мы все
должны обладать. Человек не обязан бросаться в гранди
озную промышленную схватку нли становиться художни
ком; но всякий теперь обязан не быть невеждой. Эта
обязанность дает себя знать так сильно, что в некоторых
обществах она санкционирована не только общественным
мнением, но н законом. Впрочем, можно увидеть, откуда
берется эта характерная для науки привилегия. Дело в
том, что наука есть не что иное, как сознание, доведенное
до высшей степени своей ясности. Но, для того чтобы об
щества могли жить при теперешних условиях существо
вания, необходимо, чтобы поле сознания, как индивиду
ального, так и общественного, расширилось и прояснилось.
Действительно, среда, в которой они живут, становится
все более сложной и, следовательно, более подвиж
ной, поэтому, чтобы долго существовать, им надо часто
изменяться. С другой стороны, чем темнее сознание, тем
оно неподатливее для изменения, потому что оно не ви
дит достаточно быстро ни того, что надо произвести из
менения, ни того, в каком направлении производить их.
Наоборот, просвещенное сознание умеет заранее найти
способ к ним приспособиться. Вот почему необходимо,
чтобы разум, руководимый наукой, принял более актив
ное участие в ходе коллективной жизни.
Но наука, овладения которой теперь требуют от вся
кого, почти не заслуживает этого названия. Это не пау
ка - это в лучшем случае наиболее общая и простая
часть ее. Она сводится на самом деле к незначительному
числу обязательных сведений, которые требуются от всех
только потому, что они предназначены для всех. Настоя
щая наука бесконечно превосходит этот обыденный уро
вень: включает в себя не только то, чего стыдно не знать,
но все то, что знать возможно. Она предполагает у зани
мающихся ею не только те средние способности, которы
ми обладают все *поди, по и специальные склонности.
Следонатсльпо, будучи доступна только избранным, она
ПС обязатмма. Это пол сана" п прекрасная helm,, но не
необходимая в takoil степени. *itoGiji оощество ее повели
тельно требовало. Выгодно заручиться ею; но нет ничего
безнравственного в том, чтобы ею не овладеть. Это -
поле действия, открытое для инициативы всех, но на ко
торое никого не принуждают ступить. Быть ученым так
же необязательно, как художником. Итак, наука, как и
искусство. п промышленность, находится вне нравствен
ности "
Причина многих разногласить относительно нравствен
ного характера цивилизации состоит в том, что очень ча
сто моралисты не имеют объективного критерия для того,
чтобы отличить моральные факты от тех, которые тако
выми не являются. Обыкновенно моральным называют
все то, что обладает благородством и ценностью, все, что
является предметом каких-то возвышенных стремлений,-
и только благодаря этому чрезмерному расширению зна
чения слова удается ввести цивилизацию в область
иравственности. Но область этики не так неопределенна;
она охватывает все правила, которым подчинено поведе
ние и с которыми связана санкция, но не более того.
Следовательно, цивилизация, поскольку в ней нет ничего,
что содержало бы этот критерий нравственности, мораль
но индифферентна. Поэтому, если бы разделение труда
не создавало ничего другого, кроме самой возможности
цивилизации, оно бы участвовало в формировании той же
нравственной нейтральности.
Так как у разделения труда вообще не видели другой
функции, то и обосновывающие ее теории в этом отно
шении расплывчаты. Действительно, если и допустить
существование в нравственности нейтральной полосы, не
возможно предположить, чтобы разделение труда состав
ляло ее часть ". Если оно не добро - оно зло; если оно не
нравственно - оно безнравственно. Следовательно, если
оно не служит ничему другому, то мы впадаем в нераз
решимые противоречия, ибо представляемые им экономи
ческие преимущества должны уравновешиваться мораль
ными недостатками; но, поскольку невозможно отделить
друг от друга эти две разнородные и несравнимые вели
чины, нельзя сказать, какая из них берет верх, и, следо'
"Существенная черта добра по сравнению с истиной - это
быть обязательным. Истина сама по себе не имеет этого характера"
(Janet. Morale, р. 139).
" Поскольку оно находится в состоянии антагонизма с нрав
ственным правилом (с. 45-'16 наст. кн.).
БаТ1?.Ч1,Н(), ЗАНЯТ;, Накуй,-Tl) Im*illmllO. *СОШЛЮТСЯ, *ЫТЬ МО
жет, на лервенство нрацстленностц, чтобы решительно
осудить разделение тр*-да. Но помимо того, что эта ulti
ma ratio "* всегда представляет собой своего рода науч
ный переворот, очевидная необходимость специализации
делает невозможной защиту подобной позиции.
Но это не все. Коли разделение труда не имеет другой
роли, то ему не только не присущ моральный характер,
по неясно даже, каким может быть его основание. Мы
увидим в самом деле, что цивилизация сама по себе не
имеет абсолютной внутренней ценности; цену ей придает
то, что она соответствует определенным потребностям.
Но - это положение будет доказано далее * - эти потреб
ности суть сами следствия разделения труда. Так как по
следнее не развивается без увеличения траты сил, то че
ловек вынужден искать - в виде возмещения за эти до
бавочные усилия - благ цивилизации, которые иначе не
имели для него интереса. Поэтому разделение труда, если
бы оно не отвечало иным потребностям, имело бы функ
цией только смягчение производимых им самим послед
ствий, перевязку причиненных им ран. В этих условиях,
возможно, было бы необходимо его терпеть, но не было
бы никакого основания желать его, так как оказываемые
им услуги сводились бы к восстановлению причиняемых
им самим потерь.
Следовательно, все побуждает нас искать другую
функцию, свойственную разделению труда. Несколько
повседневных фактов выведут нас на дорогу к решению
нашей задачи.
Каждый знает, что мы любим того, кто похож на нас,
кто мыслит и чувствует, как мы. Но не менее часто
встречается противоположное явление. Часто случается,
что мы чувствуем влечение к людям, которые на нас не
похожи, именно потому, что они непохоящ на нас. Эти
факты так явно противоречат друг другу, что моралисты
всегда колебались относительно истинной природы друж
бы и выводили ее то из одной, то из другой причины.
Уже греки поставили себе этот вопрос. "Дружба,- гово
рит Аристотель,- предмет многих споров. По мнению од
них, она состоит в некотором сходстве: те, кто сходны.
любят друг друга; отсюда пословицы: подобный сходится
* см. кв. 11, гл. 1, V.
с подоим ым. ворона ищет ворону и другие похожие поговорт
аг. По мнению других, наоборот, все, кто схожи меж
собой, не любят друг друга. Есть другие объяснения,
изыскиваемые выше п взятые из рассмотрения природы.
Так, Карипид говорит, что высохшая земля влюблена в
дождь и что мрачное, отягощенное дождем небо с любов
ным бешенством устремляется на землю. Гераклит ут
верждает, что прилаживается только противоположное,
что прекраспенп*ая гармония рождается из различии, что
разногласие - закон всякого становления" "
Эти противоположные теории подтверждают, что в
природе существует и та п другая дружба. Несходство,
как п сходство, может быть причиной взаимного влече
ния. Однако недостаточно всяких вообще несходств, чтоб
произвести это действие. Мы не находим никакого удо
вольствия, встречая у другого натуру, просто отличную
от пашей. Маты не ищут компании скупцов, прямые и
открытые характеры не ищут скрытых и лицемерных;
доброжелательные и мягкие людп не чувствуют никакой
склонности к грубым п злопамеренным. Следовательно,
только определенного рода различия стремятся друг к
другу; это те пмецпо. которые не противопоставляются и
исключают друг друга, по взаимно дополняются. "Естьговорит
Бэн,- один род несходства, который отталкивает,
и другой, который притягивает; один влечет за собой со
перничество, другой - дружбу. Если одна из двух лично
стей обладает чем-нибудь, чего другая не имеет, но
желает, то в этом факте имеется исходная точка положи
тельного влечения" '' Так, теоретик с тонким аналитиче
ским умом часто имеет особую склонность к практиче
ским людям, к здравому смыслу, к быстрым интуициям;
робкий - к людям отважным и решительным; слабый -
к сильному, и наоборот. Как бы богато мы ни были ода
рены, нам постоянно не хватает чего-нибудь, и лучшие из
нас чувствуют свое несовершенство. Вот почему мы ищем
в наших друзьях недостающих нам качеств: соединяясь
с ними, мы некоторым образом становимся причастными
к их натуре и чувствуем себя менее несовершенными.
Таким образом создаются маленькие ассоциации друзей,
где каждый имеет свою роль, сообразную с его характе
ром, где есть настоящий обмен услугами. Один покрови
тельствует, другой утешает, третий советует, четвертый
'' Никомахова этика, **Ill, 1. 1155а. 32.
" Emotions ct, **ante. Р., F. Alcan, p. 135.
исполняет,- н именно это разде-тепие функций, или,
употребляя освященное выражение, это разделение тру
да, вызывает отношения дружбы.
Таким образом, мы приходим к рассмотрению разделе
ния труда с новой стороны. Действительно, в этом слу
чае экономические услуги, которые оно может оказывать,
ничто в сравнении с производимым им моральным дейст
вием; истинная (функция его - создавать между двумя
или несколькими личностями чувство солидарности. Ка
ким бы способом ни получался этот результат, именно со
лидарность порождает эти общества друзей и она их от
мечает своею печатью.
История супружества дает нам еще более поразитель
ный пример того же самого явления.
Без сомнения, половое влечение дает себя знать толь
ко между представителями одного вида, и любовь обычно
предполагает определенную гармонию мыслей и чувств.
Тем не менее не сходство, по различие соединяемых этим
влечением натур придает ему его специфический харак
тер и его особенную энергию. Мужчина и женщина
страстно ищут друг друга именно потому, что они раз
личаются. Однако, как и в предыдущем примере, не про
сто чистый контраст дает расцвести этим взаимным
чувствам: эту способность имеют только дополняющие
друг друга различия. В самом деле, изолированные друг
от друга мужичина и женщина суть только различные
части одного и того же конкретного целого, которое они,
соединяясь, восстанавливают. Иными словами, разделе
ние полового труда - вот источник супружеской соли
дарности, и психологи весьма справедливо заметили, что
разделение полов было капитальным событием в эволю
ции чувств: оно создало возможность для, вероятно,
самой сильной из бескорыстных склонностей.
Более того. Разделение полового труда способно быть
большим или меньшим; оно может либо относиться толь
ко к половым органам и нескольким зависящим от них
вторичным признакам, либо, наоборот, распространяться
на все органические п социальные функции. Но в истории
можно видеть, что оно развивалось точно в том же на
правлении и таким же способом, как и супружеская со
лидарность.
Чем далее мы углубляемся в прошлое, тем меньше
это различие. Женщина тех отдаленных времен вовсе не
была тем слабым созданием, каким она стала с прогрес
сом нравственности. Доисторические останки людей сви.W
детс.чьствуют, что различие между силой мужчины и
женщины было гораздо слабее, чем теперь *. Еще и те
перь в детстве и до наступления зрелости скелеты обоих
полов не различаются сколько-нибудь значительно: чер
ты их преимущественно женские. Если допустить, что
развитие особи кратко воспроизводит развитие вида, то
можно с полным правом предположить, что та же одно
родность имела место в начале эволюции человечества.
Можно видеть в женской форме как бы приближенный
образ того, чем вначале был этот единственный и общий
тип, из которого мало-помалу выделилась мужская раз
новидность. Между прочим, путешественники сообщают,
что в некоторых южноамериканских племенах мужчина
и женщина представляют по строению и общему виду
сходство, превосходящее все, что встречается в других
местах '. Наконец, доктор Лебон смог прямо и с мате
матической точностью установить это первоначальное
сходство обоих полов в ведущем органе физической и
психической жизни - мозге. Сравнивая большое количе
ство черепов, представляющих разные расы и общества,
он пришел к следующему заключению: "Объем черепа
мужчины и женщины, даже когда сравнивают особи оди
накового возраста, роста и веса, представляет большую
разницу в пользу мужчины, и это неравенство увеличи
вается с развитием цивилизации, так что с точки зрения
массы мозга, а следовательно, и интеллекта женщина все
более отличается от мужчины. Разница, существующая,
например, между сроднен величиной черепов современ
ных парижан и парижанок, почти вдвое больше разницы,
наблюдаемой между мужскими и женскими черепами
древнего Египта" ". Немецкий антрополог Бишоф пришел
в этом отношении к тем же результатам '".
Эти анатомические сходства сопровождаются функцио
нальными сходствами. Действительно, в тех самых об
ществах женские функции не отличаются очень четко от
мужских: оба пола ведут почти одинаковое существова
ние. Еще теперь имеется весьма значительное число ди
ких народов, где женщина вмешивается в политическую
жизнь. Именно это наблюдали у индейских племен Аме*
Topinard. Antllropologie, р. 146.
' См.: Spencer. Essais scientifiques. Р., F. Mean, р. 300. ВаНИ в
своей "AntllMpologifc' Act Xaturvolkot" (l., S. 76) приводит много
фактов того же рода.
" L'Homme et leg societies. TI. p. 154.
"' Das Gehirngewicht ties Menschen. Bine Studie. Bonn, 1880.
рикн, таких, как ирокезы, цатчезы", на гаванях, ум-'
женщина тысячью способон участвует и жизни мужчин",
на Новой Зеландии, на Самоа. Точно так же ча
сто видят, как женщины сопровождают мужчин на вой
ну, побуждают их к сражению и даже принимают в нем
очень деятельное участие. На Кубе, в Дагомее они такие
же воины, как и мужчины, и бьются рядом с ними ''.
Один из отличительных атрибутов теперешней женщи
ны - мягкость, по-видимому, не принадлежал ей изна
чально. В некоторых животных видах самка отличается
даже противоположной чертон.
Однако у этих самых народов брак находится в со
вершенно рудиментарном состоянии. Весьма вероятно -
если даже не абсолютно доказано,- что в истории семьи
была эпоха, когда не было брака; половые отношения
начинались и прекращались по собственной воле, и ни
какое юридическое обязательство не связывало соединив
шихся. Во всяком случае, мы знаем тип семьи, относи
тельно близкий к нам, где брак находится еще в состоя
нии несформировавшегося зародыша: это материнская
семья " Отношенея между детьми и матерью в ней
очень определенны, но отношения между супругами весь
ма слабы. Они могут быть прекращены, как только сто
роны захотят этого, пли даже заключаются на определен
ное время '". Супружеская верность там еще не требует
ся. Брак, или то, что называют таким образом, состой?
только в ограниченных по размеру и чаще всего непродол
жительных обязательствах, связывающих мужа с родст
венниками жены; он, стало быть, сводится к весьма
немногому. Но в данном обществе совокупность тех юри
дических правил, которые составляют брак, только симво
лизирует состояние супружеской солидарности. Если эта
последняя очень сильна, то соединяющие супругов узы
многочисленны и сложны, и, следовательно, регламента
ция брака, имеющая целью определить их, сама очень
развита. Если, наоборот, супружеское сообщество не име
ет прочной связи, если отношения между мужчиной и
женщиной неустойчивы и непостоянны, то они не могут
" Waitz. Anthropologie. Ill, S. 101-102.
" lbid., VI, S. 121.
" Spencer. Sociologie. P., P. Alcan, Ill, p. 391.
" Материнское право, несомненно, существовало у германцев.
См.: Dargun. Mutterrecht mid Raubche ila gcrmanischca Rechte. Breslau,
1883.
"' Cm., в частности: Small. Marriage and Kinship in Early Ara
bia. Cambridge, 1885, p. 67.
принять четко определенной формы, и, (следовательно,
брак сводится к и*зыачцте.1ьдому числу нестрогих и не
точных правил. Итак, состояние брака в обществах, где
оба пола слабо дифференцированы, свидетельствует, что и
супружеская солидарность там очень слаба.
Наоборот, по мере того как мы приближаемся к ново
му времени, мы замечаем, как развивается брак. Созда
ваемая им сеть связей все более расширяется, санкциони
руемые им обязанности умножаются. Условия, при кото
рых он может быть заключен, условия, при которых он
может быть расторгнут, определяются с возрастающей
точностью, равно как и следствия этого расторжения.
Формируется долг верности; налагаемый вначале только
на женщину, он позже становится взаимным. Когда по
является приданое, устанавливают соответствующие пра
ва каждого из супругов на его собственное имущество и
на имущество другого. Достаточно, впрочем, заглянуть в
наши кодексы, чтобы увидеть, какое важное место зани
мает в них брак. Союз двух супругов перестал быть эфе
мерным; это уже не внешний контакт, частичный и пре
ходящий, но интимная, долговечная, часто даже неразру
шимая ассоциация двух жизней.
Но известно, что в то же время половой труд все бо
лее разделялся. Ограниченный вначале одними только
сексуальными функциями, он мало-помалу простерся на
многие другие. Уже давно женщина удалилась от воен
ных и общественных дрл, давно уже жизнь ее целиком
сосредоточилась внутри семьи. Затем ее роль еще более
специализировалась. Теперь у культурных народов жен
щина ведет существование, совершенно отличное от су
ществования мужчины. Можно сказать, что две значи
тельные функции психической жизни как бы диссоцииров
ались, что один из полов завладел эмоциональными
функциями, а другой - интеллектуальными. Правда, за
мечая, что некоторая часть женщин занимается подобно
мужчинам искусством и литературой, можно подумать,
что занятия обоих полов имеют тенденцию вновь стать
однородными. Но даже и в эту сферу деятельности жен
щина привносит свою собственную сущность, и роль ее
остается совершенно особой, очень отличной от мужской.
Кроме того, если литература и искусство становятся жен
скими делами, то мужчины, по-видимому, начинают ос
тавлять их, с тем чтобы в большей мере посвятить себя
пауке. Поэтому весьма возможно, что это кажущееся воз
вращение есть не что иное, как начало новой дифферен61
Икании. Кроме того, эти фупкг*копальпые различия по.чучнли
материальное выражение в порожденные ими мор
фологических различиях. Не только рост, вес, общие фор
мы очень различны у мужчины и женщины, но, как мы
видели, доктор Лебон доказал, что с прогрессом Цивили
зации мозг у обоих полов все более дифференцируется.
(согласно этому исследователю, указанное последователь
ное расхождение связано со значительным развитием
мужских черепов и одновременно остановкой или даже
регрессом в развитии женских. "В то время,- говорит
он,- как средняя величина парижских мужских черепов
делает их одними из самых больших известных нам чере
пов, средняя величина женских парижских черепов дела
ет их одними из самых малых, гораздо меньше черепов
китаянок и чуть больше черепов обитательниц Новой Ка
ледонии" "
Во всех этих примерах наиболее поразительное след
ствие разделения труда состоит не в том, что оно увели
чивает производительность разделенных функций, но в
том, что оно делает их солидарными. Роль его во всех
этих случаях не просто в том, чтоб украшать нли улуч
шать существование общества, но в том, чтобы сделать
возможными общества, которые без пего не существовали
бы. Пусть разделение полового труда регрессирует ниже
известной точки - и брачное сообщество исчезнет, усту
пив место лишь весьма эфемерным половым отношениям;
если бы полы совсем не разделились, то не возникло бы
целой формы общественной жизни. Возможно, что эконо
мическая польза имеет некоторое значение в этом резуль
тате, по, во всяком случае, он (результат) бесконечно
превосходит сферу чисто экономических интересов, ибо
он состоит в установлении социального и морального по
рядка sui generis. (*связываются между собой индивиды,
которые без этого были бы независимы; вместо того что
бы развиваться отдельно, они соединяют свои усилия;
они солидарны, и не той солидарностью, которая дейст
вует только в короткие мгновения обмена услугами, но
солидарностью, простирающейся гораздо дальше этого.
Например, супружеская солидарность в том виде, в ка
ком она существует теперь у наиболее культурных наро
дов, не дает ли себя знать в каждый момент и во всех
мелочах жизни? С другой стороны, общества, образуемые
разделением труда, не могут не носить на себе его отпе"
Дионине ft lps socletes, 11. р. 154.
читок. Поскольку они имеют особенное происхождение,
они не могут походить на те, которые порождает притя
жение подобного к подобным. Они должны быть устрое
ны иным образом, опираться на другие основания, обра
щаться к другим чувствам.
Если часто утверждали, что общественные отношения,
берущие начало в разделении общественного труда, со
стоят только в обмене, то потому, что не знали, чего тре
бует обмен и что из него вытекает. Он предполагает, что
два существа взаимно зависят друг от друга, потому что
оба они несовершенны; он же только выражает внешним
образом эту взаимную зависимость. Он, стало быть, яв
ляется лишь поверхностным выражением внутреннего,
более глубокого состояния. Это состояние именно потому,
что оно постоянно, порождает целый механизм образов,
функционирующий с непрерывностью, которой обмен не
обладает. Образ того, кто нас дополняет, становится в
нас самих неразлучным от нашего, не только потому, что
он с ним ассоциируется, но особенно потому, что он -
его естественное дополнение. Он становится в результате
интегрирующеи, постояпнон частью нашего сознания до
такой степени, что мы не можем больше обойтись без
него и ищем все, что может увеличить его живость. Вот
почему мы любим общество того, кого этот образ пред
ставляет, так как присутствие выражаемого им объекта,
актуализируя его восприятие, делает его более рельеф
ным. И наоборот, мы страдаем от всех обстоятельств, та
ких, как удаление или смерть, которые могу* помешать
возвращению этого образа или уменьшить его живость.
Как ни краток этот анализ, он достаточно ясно демон
стрирует, что этот механизм не тождествен с механизмом,
служащим основанием чувства симпатии, источником ко
торой является сходство. Бесспорно, солидарность между
другим и нами может иметь место только в том случае,
если образ другого соединяется с нашим. Но когда соеди
нение происходит от сходства двух образов, оно состоит
в агглютинации. Оба представления становятся солидар
ными потому, что, будучи всецело или частично нераз
личимыми, они сливаются и образуют только одно,- и они
солидарны только в тон мере, в какой они сливаются.
Наоборот, в случае разделения труда они находятся один
вне другого и связаны только потому, что различны. Зна
чит, ни чувства, ни происходящие от них общественные
отношения не могут быть теми же в обоих случаях.
Таким образом, мы приходим к вопросам: не играет
ИЗ
ли ту же роль разделение труда в Долее обширных груп
пах? не имеет ли оно функции в современных обществах,
где оно получило известное нам развитие, интегрировать
социальное тело, обеспечивать его единство? Вполне пра
вомерно предположить, что только что отмеченные нами
факты вопроизводятся здесь, но в большем масштабе;
что и эти большие политические общества могут удержи
ваться в равновесии только благодаря специализации за
нятий, что разделение труда если не единственный, то по
крайней мере главный источник общественной солидарно
сти. На этой точке зрения стоял уже Копт. Из всех со
циологов он первый, насколько мы знаем, указал в раз
делении труда нечто иное, чем чисто экономическое яв
ление. Он видел в нем "самое существенное условие об
щественной жизни", если рассматривать его "во всем его
рациональном объеме, т. е. видеть его в совокупности
всех наших разнообразных действий, вместо того чтобы
ограничивать его - как это зачастую принято - одними
материальными отношениями". Рассматриваемое с этой
стороны, говорит он, "оно приводит непосредственно к
тому, чтобы увидеть не только индивиды и классы, но
также во многих отношениях и различные народы, участ
вующие, своим особым способом и в определенной степе
ни, в необъятном общем деле, неизбежное постепенное
развитие которого связывает к тому же теперешних со
трудничающих между собой работников с их предшест
венниками и даже с их разнообразными преемниками.
Итак, именно непрерывное распределение различных че
ловеческих работ составляет главным образом обществен
ную солидарность и становится элементарной причиной
возрастающей сложности и объема социального организ
ма" "
Если бы эта гипотеза была доказана, то разделение
труда играло бы роль гораздо более важную, чем та, ко
торую обыкновенно ему приписывают. Оно служило бы
не только тому, чтобы одарять паши общества роскошью,
может быть желаемой, но излишней; оно было бы усло
вием их существования. Только благодаря ему или, по
крайней мере, особенно благодаря ему была бы обеспечеп
а их связь; оно определяло бы существенные черты их
устройства. Поэтому также - хотя мы еще и не в состоя
нии четко решить проблему - можно уже теперь видеть,
" emirs Де *hilosophie positive, IV, р. 425. Аналогичные мыслп
мы находим у Шеффле. См.: Вац мил l'jwhpn dps socialcn Korprts.
11, passim; Clement. Science socialc, I, p. 235 etc.
что если такова действительно функция разделения тру
да, то оно должно носить моральный характер, ибо по
требности в порядке, гармонии, общественной солидарно
сти всеми считаются моральными.
Но прежде, чем исследовать, основательно ли обще
принятое мнение, надо проверить только что выдвинутую
нами гипотезу о роли разделения труда. Посмотрим, и са
мом ли деле в обществах, в которых мы живем, социаль
ная солидарность проистекает главным образом из пего.
Но как приступить к этой проверке?
Мы должны исследовать не только то, имеется ли в
этих обществах социальная солидарность, происходящая
от разделения труда. Это очевидная истина: разделение
труда в них очень развито и производит солидарность.
Но надо главным образом определить, в какой мере про
изводимая им солидарность способствует общей интегра
ции общества, ибо тогда только будем мы знать, до какой
степени оно необходимо, является ли оно существенным
фактором социальной связи или же, наоборот, только по
бочным и вторичным условием ее. Чтобы ответить на этот
вопрос, надо сравнить эту социальную связь с другими
с целью измерить часть, занимаемую ею в общем итоге,
а для этого необходимо начать с классификации различ
ных видов социальной солидарности.
Но общественная солидарность - чисто моральное яв
ление, не поддающееся само по себе ни точному наблю
дению, ни особенно измерению. Значит, для того чтобы
приступить к этой классификации и к этому сравнению,
надо заменить внутренний, ускользающий от нас факт
внешним, символизирующим его фактом и изучить пер
вый при помощи второго.
Такой видимый символ - это право. Действительно,
там, где существует социальная солидарность, она, не
смотря на свой нематериальный характер, не остается в
потенциальном состоянии, но обнаруживает свое присут
ствие видимыми действиями. Там, где она сильна, она
сильно сближает людей, часто приводит их в соприкосно
вение, умножает представляющиеся им случаи взаимо
связей. Собственно говоря, на той точке, на которой мы
теперь находимся, трудно сказать, производит ли она эти
явления или, наоборот, сама от них происходит; сближа
ются ли люди оттого, что она сильна, пли же она сильна
потому, что они близки между собой. Но в настоящее
з э. дюригейм gg
время нет необходимости освещать этот вопрос: достаточ
но констатировать, что эти два слоя явлений связаны
между собой и изменяются одновременно и в том же на
правлении. Чем более солидарны члены общества, тем
более поддерживают они разнообразные отношения как
друг с другом, так и с группой в целом; если бы их встре
чи были редки, они зависели бы друг от друга незначи
тельно и непостоянно. (* другой стороны, число этих от
ношений непременно пропорционально числу определяю
щих их юридических правил. Действительно, социальная
жизнь повсюду, где она долго существует, неизбежно
стремится принять определенную форму и организовать
ся, и право - не что иное, как сама эта организация в ее
наиболее устойчивом и точном выражении " Жизнь об
щества не может распространиться до какой-нибудь точ
ки без того, чтоб юридическая жизнь не достигла того же
пункта. Значит, мы можем быть уверены, что найдем от
раженными в праве все существенные разновидности со
циальной солидарности.
Правда, можно бы возразить, что социальные отноше
ния могут фиксироваться, не принимая юридической фоомы.
Есть среди них такие, регламентация которых ис до
ходит до этой степени консолидации и точности; они In?
остаются неопределенными, но, вместо того чтобы регули
роваться правом, они регулируются нравами. Право, ста
ло быть, отражает только часть социальной жизни и пре
доставляет нам только неполные данные для решения
этой проблемы. Это не все: случается часто, что нравы
не находятся в согласии с правом; беспрестанно говорят,
что они умеряют его строгость, исправляют его формали
стические перегибы, иногда даже, что они проникнуты
совсем другим духом. Не может ли тогда случиться, что
они выражают не те виды общественной солидарности.
которые выражаются положительным правом?
Но эта противоположность возникает только в совер
шенно исключительных обстоятельствах. Для ")того нуж
но, чтобы право совсем не соответствовало более тепереш
нему состоянию общества и чтобы оно удерживалось.. од
нако, не имея основания, силой привычки, в дейс*птельности
в этом случае новые отношения, устанавливаю
щиеся вопреки ему, не перестают организовываться; ошг
не могут продолжаться, не стремясь консолидироваться.
Но так как они оказываются в конфликте с упорствую"
см. ниже, ни. III, гл. 1.
щим прошлым правом, они lie переходят стадий нравов и
не входят в собственно юридическую жизнь. Так вспыхи
вает антагонизм. Но он может водникать только в редких
и патологических случая*, которые не могут оыть про
должительными, не неся с собой опасность. Нормально
нравы не противоположны праву, но, напротив, суть ос
нования его. Правда, случается, что на этом основании
ничего не воядвигается. Воаможпы такие социальные от
ношения, которые предполагают только эту диффузную,
идущую от нравов регламентацию, но они не обладают
важным значением и преемственностью, исключая, ко
нечно, те анормальные случаи, о которых только что шла
речь. Значит, если могут создаваться такие типы соци
альной солидарности, которые проявляются только в нра
вах, то они второстепенны; наоборот, право воспроизводит
все те, которые существенны, а именно их нам и нужно
изучить.
Может быть, пойдут дальше и будут утверждать, что
социальная солидарность не заключается вся целиком в
своих видимых проявлениях; что последние выражают
ее лишь частично и несовершенно; что за правом и нрава
ми есть внутреннее состояние, из которого она происхо
дит, и что для того, чтобы истинно познать ее, надо обра
титься к пей самой и без посредников? Но мы можем на
учно познавать причины только по производимым ими
следствиям, и наука, чтобы лучше определить их природу,
выбирает между этими результатами наиболее объектив
ные и лучше поддающиеся измерению. Она изучает тепло
ту по изменениям объема, производимым в телах измене
ниями температуры, электричество - по его физико-хими
ческим действиям, силу - через движение. Почему
социальная солидарность должна составлять исключе
ние?
Кроме того, что останется от нее, если солидарности,
лишить ее социальных форм? Именно природа группы,
единство которой она обеспечивает, придает ей специфи
ческие черты; вот почему она различна в различных со
циальных типах. Она не одна и та же внутри семьи и в
политических обществах. Мы не привязаны к нашему
отечеству таким же образом, каким римлянин был привя
зан к своему городу или германец - к своему роду. Но
так как эти различия зависят от социальных причин, то
мы можем их выявить только через различия, представ
ляемые социальными следствиями солидарности. Если же
мы пренебрежем последними, то все эти разновидности
станут неразличимыми и мы сможем заметить только то,
что присуще им всем, а имекно общую тенденцию к соци
альности, тенденцию, которая постоянно и повсюду одна
и та же и не связана ни с каким социальным типом в
частности. Но этот остаток - не более чем абстракция,
ибо социальность в себе не встречается нигде. Существу
ют и живут реально частные формы солидарности: се
мейная, профессиональная, национальная, вчерашняя, се
годняшняя и т. д. Каждая имеет свою собственную при
роду, следовательно, эти абстракции могли бы дать в
лучшем случае только очень неполное объяснение явле
ния, так как они неизбежно упускают из виду все то, что
есть в нем живого и конкретного.
Итак, изучение солидарности относится к социологии.
Это социальный факт, который можно основательно изу
чить только через посредство его социальных последст
вий. Если столько моралистов и психологов могли изу
чать вопрос, не следуя этому методу, то это потому, что
они просто обошли трудность. Они удалили из явления
все, что в нем есть сугубо социального, и сохранили в
нем только психологическое зерно, из которого оно раз
вилось. Очевидно в самом деле, что солидарность, будучи
прежде всего социальным фактом, зависит от нашего ин
дивидуального организма. Для ее существования необхо
димо, чтобы наше физическое и психическое устройство
дозволяло ее. Следовательно, строго говоря, можно огра
ничиться изучением ее с этой стороны. Но в этом случае
видна только наименее различимая и специфическая
часть ее; это даже, собственно, не она, но скорее то,
что делает ее возможной.
Кроме того, это абстрактное исследование не могло бы
оыть особенно обильно результатами. Солидарность, пока
она остается в состоянии простого предрасположения па
шен психической природы, нечто слишком неопределен
ное, чтобы можно было легко ее обнаружить. Это недо
ступная ощущению возможность, не дающая места наб
людению. Чтобы она приняла уловимую форму, нужно,
чтобы некоторые социальные последствия выражали ее
вовне. К тому же даже в этом состоянии неопределенно
сти она зависит от социальных условий, которые объяс
няют ее и от которых, следовательно, ее невозможно от
делить. Вот почему очень редко бывает, чтобы к сущест
вующему чисто психологическому анализу не примешива
лись какие-нибудь социологические точки зрения. На
пример, говорят несколько слов о влиянии стадного
состояния ml ойразованте социального чувства вооЛп*с''';
или же анальном указывают на главные соц11ал1а11ые отно
шения, от которых социальность зависит наиболее оче
видным образом "''. Этих дополнительных соображений,
выдвигаемых без метода, в виде примеров и под влияни
ем случайных идеи, недостаточно, конечно, для уяснения
социальной природы солидарности. Опн доказывают, но
краплен мере, что социологическая точка зрения повели
тельно навязывается даже психологам.
Итак, наш метод очерчен. Поскольку право воспроиз
водит основные формы социальной солидарности, нам ос
тается только классифицировать различные виды права,
чтобы затем исследовать, каковы соответствующие им
виды социальной солидарности. Вероятно, среди них есть
вид, символизирующий ту социальную солидарность, при
чина которой - разделение труда. После этого для изме
рения доли этого вида солидарности достаточно будет
сравнить число выражающих ее юридических правил с
нравом в полном его объеме.
Для этого труда мы не можем воспользоваться ойычными
у юристов подразделениями. Придуманные в целях
практики, они могут быть очень удобными с этой точки
зрения, по паука не может удовольствоваться этими эм
пирическими и прпблн:;ительпь1мн классификациями. Сям
ая распространенная - это та, которая делит право
на право публичное п право частное; первое призвано ре
гулировать отношения индивида с государством, второе -
взаимные отношения индивидов. Но когда мы пытаемся
анализировать эти термины, то демаркационная линия,
казавшаяся столь ясной на первый взгляд, стирается.
Всякое право является частным в том смысле, что посто
янно и всюду существуют и действуют только индивиды;
но пределе всего всякое право является публичным в том
смысле, что оно - социальная функция и что все индиви
ды - хотя и различным образом - суть должностные
лица общества. Супружеские, родительские и т. и, функ
ции не разграничены и не организованы иначе, чем ми
нистерские и законодательные функции, и не без основа
ния римское право называло опеку mums pablicum '''*.
А что такое государство? Где оно начинается и где кон
чается? Известно, как запутан этот вопрос; ненаучно
" Bain. Emotions et то1оп1с. I). 117 i-'tc.
' Spencer. Principes de psychologie, VIII* part.. ell. V. P., F. AIстроить
основную классификацию на столь томном и пло
хо муойиялизировапаом понятии.
Чтобы действовать методически, нам надо найти ка
кую-то характерную черту, которая, будучи существен
ной для юридических явлений, в то ?ке время была бы
способна изменяться тогда ?ке, когда оип именяются.
Тик всякое правовое предписание может быть определе
но как сапкционироваппое правило поведения. С другой
стороны, очевидно, что санкции изменяются в соответст
вии со значением, придаваемым предписаниям, местом,
занимаемым ими в общественном сознании, ролью, кото
рую они играют в обществе. Уместно, стало быть, клас
сифицировать юридические правила согласно различным
санкциям, которые с ними связаны.
Их два вида. Одни состоят главным образом в страда
нии, причиняемом индивиду, или, по крайней мере, его
принижении. Они имеют целью нанести ущерб его иму
ществу, или счастью, или жизни, или свободе, лишить его
чего-то, чем он пользуется. Утверждается, что они репрес
сивны; это случай уголовного права. Правда, санкции,
которые связаны с чисто моральными правилами, имеют
тот же характер, но они распределяются диффузным об
разом, всеми понемногу, тогда как санкции уголовного
нрава применяются только через посредство определен
ного органа: они организованы. Что касается другого
(шла, то эти санкции не обязательно влекут за собой стра
дания индивида, они состоят только в восстановлении
прежнего порядка вещей, в приведении нарушенных свя
зей к их нормальной форме тем ли, что инкриминируемыи
поступок сплои приводится к типу, от которого он
отклонился, или тем, что он аннулируется, т. е. лишается
всякой социальной ценности. Следовательно, юридические
правила надо разделить на два больших вида, согласно
тому, имеют ли они организованные репрессивные санк
ции или санкции только реститутивные. Первый охваты
вает все уголовное право; второй - право гражданское,
коммерческое, процессуальное, административное и кон
ституционное, исключая уголовные правила, которые
могут там находиться.
Теперь исследуем, какому виду социальной солидар
ности соответствует каждый из этих видов.
МЕХАНИЧЕСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ,
ИЛИ СОЛИДАРНОСТЬ ПО СХОДСТВАМ
(*вязь социальной солидарности, которой соответствует
репрессивное право, это та связь, нарушение которой со
ставляет преступление. Мы обозначаем этим словом вся
кий поступок, который так или иначе вызывает против
совершившего его характерную реакцию, называемую на
казанием. Исследовать, что это за связь, значит спраши
вать себя, какова причина наказания, или, точнее, в чем
главным образом состоит преступление.
Бесспорно, существуют разные виды преступлений, по
между всеми этими видами тем не менее есть нечто общее.
Доказывается это тем, что определяемая ими со стороны
общества реакция, т. е. наказание, помимо различий
в степени, постоянно и повсюду одна и та же. Един
ство следствия обнаруживает единство причины. Не толь
ко между всеми преступлениями, предусмотренными за
конодательством одного н того же общества, но и между
всеми теми, которые признавались, признаются п нака
зываются в разных социальных типах, несомненно, име
ются существенные сходства. Как бы различны ни каза
лись на первый взгляд квалифицируемые таким образом
поступки, они должны иметь какое-то общее основание,
так как повсюду одинаково затрагивают моральное со
знание наций и повсюду производят одно и то же
следствие. Все они - преступления, т. е. поступки, кара
емые определенными наказаниями. Но существенные
свойства явления - это те, которые наблюдаются повсю
ду, где существует это явление, и которые принадлежат
только ему. Следовательно, если мы хотим знать, в чем
сущность преступления, надо выделить одни и те же чер
ты во всех криминальных разновидностях различных со
циальных типов. Ни одним из них нельзя пренебречь.
Юридические концепции низших обществ достойны инте
реса не менее, чем концепции самых развитых обществ;
это факты не менее поучительные. Оставлять их без вни
мания значило бы подвергать себя опасности видеть сущ
ность преступления там, где ее нет. Точно так же биолог
дал бы очень неточное определение жизненных явлений,
если бы пренебрег наблюдениями одпоклеточных; ибо из
одного рассмотрения организмов, и особенно высших ор71
ганизмов, он бы ошибочно заключил, что сущность жиз
ни состоит в организации.
Средство найти этот постоянный и общий элемент со
стоит, очевидно, не в том, чтобы перечислить поступки,
которые всегда и повсюду рассматривались как преступ
ления, с тем чтобы наблюдать представляемые ими при
знаки. Ибо если существуют - что бы об этом ни говори
ли - действия, которые всегда рассматривались как пре
ступные, то они представляют ничтожное меньшинство,
и следовательно, такой метод дал бы нам лишь крайне
изуродованное понятие о явлении; он мог бы применять
ся только к исключениям ' Эти изменения карательного
права доказывают в то же время, что такой постоян
ным признак не может находиться во внутренних свойст
вах поступков, навязываемых или запрещаемых уголов
ными пяавилами, так как они представляют необычайное
разнообразие; такой признак содержится в отношениях
этих поступков с некоторым внешним для них условием.
Думали найти такое отношение в чем-то вроде антаго
низма между этими действиями и важными общественны
ми интересами; п говорили, что уголовные правила выраямют
для каждого социального типа основные условия
коллектнвпо*1 жизни. Их авторитет происходит, стало
' Однако йтому методу следовал Гарофало. Он, по-видимояу,
от него откяяывается, когда признает невозможным составить пе
речень преступление), наказываемых повсюду (см.: Crirninologie.
р. 5) (это, впрочем, крайность). Но в конце концов он к нему воз
вращается, так как считает естественным такое преступление, ко
торое возмущает чувства, лежащие повсюду в основе уголовного
права, т. е. неизменную часть нравственного чувства, и только ее.
Но почему преступление, возмущающее какое-нибудь чувство,
свойственное некоторым социальным типам, будет менее преступ
ление, чем другие? Гарофало, таким образом, вынужден не назы
вать преступлениями поступки, которые признавались таковыми
в некоторых социальных типах: в результате он искусственно су
жает рамки преступности. Ясно, что его определение преступления
весьма неполно. Оно, кроме того, расплывчато, так как автор не
вводит в свои сравнения все социальные типы, исключая большое
число их, признаваемых ненормальными. О социальном факте мож
но сказать, что он ненормален по отношению к видовому типу, но
вид не может быть ненормальным. Оба эти термина несовместимы.
Мак ни интересна попытка Гарофало прийти к научному опреде
лению преступления, он не применил для этого достаточно точ
ного метода. Это хорошо доказывает употребляемое им выраже
ние: есгрсгвеииир и/и*гтуплеиие. Разве не все преступления сстеств1ч1пь1?
*I. н1чэоятно. имеем кдео, возврат к теории Спенсера,
для *которого социал1.ная ,кнзпь гстестненна только в промышлен
ных обществах. Но, к сажа-пению, нет ничего более ошибочного.
быть, от их необходимости; с другой стороны, так как эта
необходимость варьирует согласно обществам, то таким
путем объяснялась бы изменчивость репрессивного права.
Но мы уже объяснились на этот счет. Помимо того, что
такая теория уделяет расчету и рефлексии слишком
большую часть в управлении социальной эволюцией, су
ществует множество поступков, которые рассматривались
или еще и теперь рассматриваются как преступления,
между тем как сами по себе они не вредны для общества.
В чем такие факты, как прикосновение к предмету табу,
к нечистому нли освященному животному или человеку,
употребление некоторых видов пищи, неприношение на
могиле родителей традиционной жертвы, неточное произ
несение ритуальной формулы, игнорирование некоторых
праздников и т. д., могли когда-нибудь составлять соци
альную опасность? Между тем известно, какое место в
репрессивном праве многих народов занимает регламен
тация ритуала, этикета, церемониала, религиозных обы
чаев. Достаточно раскрыть Пятикнижие, чтобы убедить
ся в этом, а поскольку эти факты встречаются повсемест
но у некоторых социальных видов, невозможно видеть в
них простые аномалии, патологические случаи, которыми
правомерно пренебрегать.
Даже тогда, когда преступный акт несомненно вреден
для общества, степень представляемого им вреда далеко
не всегда одинаково соответствует интенсивности наказа
ния. В уголовном праве наиболее цивилизованных народов
убийство всегда рассматривалось как величайшее из пре
ступлений. Однако экономический кризис, биржевой крах,
даже простое банкротство могут дезорганизовать общест
во гораздо серьезнее, чем отдельное убийство. Убийство,
бесспорно, всегда зло, но ничто не доказывает, чтобы оно
было наибольшим злом. Человеком меньше - что это
значит для общества? Клеткой меньше - составляет ли
это что-нибудь для организма? Говорят, что всеобщая
безопасность была бы под угрозой в будущем, если бы
поступок остался безпаказаппым; но пусть сравнят значе
ние этой опасности, как бы она ни была реальна. н значе
ние наказания: диспропорция поразительна. Наконец,
приведенные нами примеры показывают, что поступок
может быть гибельным для общества, не вызывая никакой
кары. Итак, это определение преступления неадекватно.
Может, видоизменяя его, скажут, что преступные
акты - это те, которые кажутся вредными для карающе
го их общества; что уголовные наказания выражают не
угловпя, (**'царственные для со*иальпон жттктнт, но усло
вия, которые кажутся таковыми соблюдаяощ* ц* rpi'nпе?
Но такое объясвение Ее объясняет ничего, ибо оно не
дает нам понять, почему в таком множестве случаев об
щества обманывались и навязывали обычаи, которые сами
no себе не были даже полезны. В конце концов, это мнимое
решение проблемы сводится к трюизму, ибо, если общества
принуждают таким образом каждого индивида повино
ваться этим правилам, то, очевидно, потому, что - вер
но или нет - они считают, что это постоянное и беспре
кословное повиновение необходимо для них; потому, что
они придают ему большое значение. Значит, это все равно,
как если бы сказали, что общества считают эти правила
необходимыми потому, что считают их необходимыми.
Нам же следовало бы объяснить, почему они считают их
таковыми. Если бы это чувство имело свою причину в
объективной необходимости уголовных предписаний или,
по крайней мере, в их полезности, это было бы объясне
нием. Но ему противоречат факты; вопрос по-прежнему
остается открытым.
Однако последняя теория не лишена некоторого осно
вания; она не зря ищет в некоторых состояниях субъек
та основные условия преступности. Действительно, единст
венная общая всем преступлениям черта - это то, что они
состоят, кроме некоторых кажущихся исключений, кото
рые будут исследованы далее, в поступках, повсеместно
осуждаемых членами каждого общества. В настоящее
время задают себе вопрос: рационально ли это осуждение
и не разумнее ли было бы видеть в преступлении только
болезнь или ошибку? Но нам незачем вступать в эти
дискуссии; мы стараемся определить то, что есть или
было, а не то, что должно быть. Реальность же установ
ленного нами факта неоспорима: преступление возмущает
чувства, которые в одном и том же социальном типе об
наруживаются во всех здоровых сознаниях.
Природу этих чувств невозможно определить иначе,
например, как в функции их особых объектов, ибо эти
объекты бескоттечпо изменялись и могут еще изменяться '
В настоящее время эта 'юрта наиболее явно представле'
Мы не видим, каково научное основание утверждения Гароф
ало о том, что моральные чувства, свойственные в настоящее
время цивилизованной части человечества, составляют нравствен
Насть, "способную не погибнуть, но постоянно расти и развиваться"
(с. 9). Что именно позволяет провести таким образом границу для
изменений, могущих произойти в том или ином направлении?
Н
на альтруистическими чувствами, но было время, очень
близкое к нам, когда религиозные, семейные и тысячи дру
гих традиционных чувств имели точно такие же следст
вия. Еще п теперь далеко не одна только антипатия к
другому, как это думает Гарофало, способна производить
этот результат. Разве даже в мирное время мы не пита
ем к человеку, изменившему своему отечеству, такое же,
по крайней мере, отвращение, как к вору и мошеннику?
Разве в государствах, где монархическое чувство еще
живо, оскорбление величества не вызывает общего негодо
вания? Разве в демократических странах обращенные к
народу оскорбления не производят того же озлобления?
Невозможно, стало быть, составить перечень чувств, по
кушение на которые составляет преступный акт; они от
личаются от других только тем, что являются общими
для большинства индивидов в одном и том же обществе.
Поэтому правила, запрещающие эти поступки п санкцио
нируемые уголовным правом, сутг, едипственюс, к кото
рым нефиктивно применяется знаменитая юридическая
аксиома: незнанием закона нельзя отгопаркваться. Так
как они запечатлены во всех сознаниях, всякий их зна
ет и чувствует, что они обоснованны. Это истинно, по
краплен мере, по отношению к нормальному состоянию.
Если же встречаются взрослые, которые не знают этих
основных правил или не признают их авторитета, то та
кое неведение или непослушание суть бесспорные призна
ки патологического извращения. Или же если случается.
что какое-нибудь уголовное правило удерживается неко
торое время, будучи оспариваемо всеми, то только благо
даря стечению исключительных, следовательно анормаль
ных, обстоятельств, а такое состояние вещей никогда не
может быть продолжительным.
Это объясняет тот особый способ, каким кодифициру
ется уголовное право. Всякое писаное право имеет двой
ную цель: предписывать определенные обязанности н оп
ределять связанные с ними санкции. В гражданском пра
ве, и вообще во всяком виде права с реститутивными
санкциями, законодатель затрагивает и разрешает обе эти
задачи раздельно. Сначала он определяет со всевозмож
ной точностью обязанность и только затем указывает
способ, каким она долинна быть санкционирована. На
пример, в главе нашего гражданского кодекса, посвящен
ной взаимным обязанностям супругов, эти права IT обя
занности заявлены положительным образом; по там ж'
сказано, что происходит, когда эти обязанности нарушены
с той или с другой стороны. Эту санкцию следует искать
в другом месте. Иногда даже она целиком подразумева
ется. Так, ст. 21* гражданского кодекса повелевает жене
жить со своим мужем; из этого выводят, что муя? может
принудить ее вернуться в супружеский дом, но эта санк
ция нигде формально не указана. Уголовное право, наспорот,
указывает только санкции, но ничего не говорит
об обязанностях, к которым они относятся. Оно не пове
левает увая*ать жизнь другого, по обязывает наказать
смертью убийцу. Оно не говорит в самом начале, как это
делает гражданское право: "Такова обязанность", но сра
зу же: "Таково наказание". Конечно, если действие вле
чет за собой наказание, то потому, что оно противоречит
какому-нибудь обязательному правилу, по это правило
ясно не сформулировало. Причина этого может быть
только одна: нравного общеизвестно п общепринято.
Обычное право переходит в писаное п кодифицируется,
потому что спорные вопросы требуют более точного ре
шения. Кслп бы обычай продолжал молчаливо функцио
нировать, не вызывая пп затруднений, ни споров, то не
было бы основания ему превращаться в писаное право.
Поскольку уголовное право кодифицируется только для
*'становления лестницы наказаний, то, значит, только эта
последняя может подавать повод ч сомнению. Напротив,
если правила. пару1пеппс которых *карается наказанием,
не имеют нужды в юридической формулировке, то пото
му, что они не оспариваются, и каждый чувствует их
авторитет '
Правда. Пятикнижие иногда но указывает сап1*ций.
хотя, как мы это увидим, оно содержит почти одни уго
ловные правила. Так обстоит дело с десятью заповедями
ц том виде, как они сформулированы в XX главе Посходи
и в V главе Второзакония. Но дело в том, что Пятпкпнн
аде, хотя п исполняет обязанность кодекса, все-таки но
настоящий кодекс. Оно не имеет целью собрать в единую
систему и точно указать для практических задач уголов
ные правила, которым следовал еврейский народ. Оно на
столько мало является кодексом, что различные части
его, по-видимому, не были составлены в одно время. Это
прежде всего краткое излон*ение всякого рода традиций,
которыми евреи объясняли самим себе и по-своему про
исхождение мира, своего общества и своих главных соци'
См.: Binding. Die Nonnen mid HIM Uehcrtrethng. Leipzig, 1872,
1, S. 6 etc.
альных обычаев. Значит, если оно указывает некоторые
обязанности, которые, несомненно, были санкционирова
ны наказаниями, то не потому, что евреи их не знали
или не признавали, и надо было им о них сообщить. На
оборот, поскольку эта книга представляет собой лишь
сплетение из национальных преданий, можно быть уве
ренным, что все ее содержание было записано во всех
сознаниях. Но речь, по существу, шла о том, чтобы пу
тем фиксации воспроизвести народные верования относи
тельно происхождения этих предписаний, исторических
обстоятельств, при которых, как считалось, они были воз
вещены, относительно источников их авторитета. Но с
этой точки зрения определение наказания становится
чем-то второстепенным '
По этой же причине функционирование карательного
права всегда стремится остаться более или менее диф
фузным. В весьма различных социальных типах одо не
находится в руках специального органа, но все общество
в той или иной мере принимает в нем участие. В перво
бытных обществах, где, как мы увидим, право целиком
является уголовным, суд вершит собрание народа. Так
было у древних германцев ''. В Риме, в то время как
гражданские дела были в руках претора, уголовные раз
бирались народом, сначала в куриальных комициях, а за
тем начиная с закона XII таблиц - в центуриальных. До
конца республики народ, хотя п передавший фактически
свои полномочия постоянным комиссиям, остается прин
ципиально верховным судьей в таких процессах ''. В Афи
нах при законодательство (*слона уголовная юрисдикция
принадлежала частью 'Н*-Чма '''*. громадной коллегии,
включавшей поминально всех граждан старше 30 лет*.
Наконец, у германо-латинских наций общество, представ
ляемое судом присяжных, вмешивается в отправление
этих функций посредством суда присяжных. Диффузное
состояние, в котором таким образом находится эта часть
судебной власти, было бы необъяснимо, если бы правила.
'' Единственные настоящие исключения из этой особенности
уголовного права пяеют место, когда преступление совершается
актом общественной власти. В этом случае обязанность обычно
определяется независимо от санкции; дальше станет ясна причина
этого исключения.
'' Тацит. Германия, гл. XII.
'' пр. Walter. Histoirc fit' la ргосм1цгг civil? et do droit criroihpl
cbcz les Homrins. 8211: Rein. r'riminatocht der Винит. S. 63.
' Ср.: Gilbert. Handlhlcll dcr griccllischmi Staatsaltcl'thttnlot.
T*ipzig. 1881, 1, S. '138.
соблюдение которых она обеспечивает, а следовательно,
п чувства, которым эти правила соответствуют, не нахо
дились внутри всех сознаний. Правда, в других случаях
она находится в руках привилегированного класса или
особых должностных лиц. Но эти факты не уменьшают
доказательного значения предыдущих, так как из того,
что коллективные чувства действуют уже только через
определенных посредников, не следует, что они переста
ли быть коллективными и локализовались в ограниченном
числе сознаний. Это уполномочение может произойти
или от большого разнообразия дел, вынуждающего утвер
ждать специальных чиновников, или же от большого
влияния, приобретенного некоторыми лицами или класса
ми и делающего из них уполномоченных истолкователей
коллективных чувств.
Однако преступление не определено, когда говорят,
что оно состоит в оскорблении коллективных чувств, так
как среди последних есть такие, которые могут быть
оскорблены без преступления. Так, кровосмешение -
предмет всеобщего отвращения, п однако это просто без
нравственное действие. То же самое можно сказать о на
рушении целомудрия, совершенном женщиной вне брака,
о факте полного отчуждения своей свободы в чужие руки
или о принятии у другого такого отчуждения. Значит,
коллективные чувства, которым соответствует преступле
ние, должны отличаться от других каким-нибудь отличи
тельным свойством: они должны иметь определенную
среднюю интенсивность. Опп не просто запечатлены во
всех сознаниях, но сильно запечатлены. Это по поверх
ностные п колеблющиеся пожелания, но сильно ккоренившиеся
в нас эмоции и стремления. Доказывается это
краплен медлительностью, с которон развивается уголов
ное право. Оно не только изменяется труднее, чем правы,
но вообще составляет наименее поддающуюся изменению
часть положительного права. Достаточно посмотреть, на
пример, что сделал законодатель с начала столетия в раз
ных сферах правовой жизни; нововведения в области уго
ловного права крайне редки и ограниченны, тогда как,
наоборот, множество новых предписаний вошло в права
гражданское, *коммерческое, административное и консти
туционное, (*сравните *'головное право в том виде, как его
определило в Риме законодательство XII таблиц, с со
стоянием его в классическую эпоху; констатируемые из
менения весьма незначительны в сравнении с теми, кото
рым подверглось гражданское право за тот же период
времени. С эпохи XII таблиц, говорит Мазни, устанойлены
главные преступления и проступки: "В течение деся
ти поколений каталог общественных преступлений был
увеличен только несколькими законами, карающими каз
нокрадство, вымогательство и, может быть, plagium" .'""*
Что касается частных преступлений, то признали только
дна новых: грабеж (actio bonorum ui raptorum) и неспра
ведливо нанесенный ущерб (damnum injaria datum). Тот
же факт можно найти повсюду. В низших обществах
право, как мы увидим, является почти исключительно
уголовным; поэтому оно очень неподвижно. Вообще гово
ря, религиозное право всегда карательно; оно по сущест
ву консервативио. Эта неподвижность уголовного права
свидетельствует о силе сопротивлевия коллективных
чувств, которым оно соответствует. Напротив, величай
шая пластичность чисто моральных правил и относитель
ная быстрота их эволюции доказывает гораздо меньшую
энергию чувств, лежащих в их основании; либо они были
недавно обретены и не имели еще времени глубоко
проникнуть в сознания, либо они на пути к потере кор
ней и поднимаются из глубины к поверхности.
Необходимо еще последнее добавление, для того чтоб
наше определение было точным. Если вообще чувства,
защищаемые моральными санкциями, т. е. диффузные,
менее интенсивны и менее прочно организованы, чем те.
что охраняются собственно наказаниями, то, однако, есть
исключения. Так, нет никакого основания предполагать,
что средняя сыновняя почтительность или даже элемен
тарные формы сострадания к наиболее явным несчастьям
являются теперь чувствами более поверхностными, чем
уважение к собственности или к общественным властям.
Однако дурной сын или даже самый закоренелый эгоист
не считаются преступниками. Недостаточно поэтому, что
бы чувства были сильными, надо, чтобы они были опреде
ленными. Действительно, каждое из них относится к
какому-нибудь четко определенному обычаю. Этот обычай
может быть прост или сложен, положителен или отрица
телен, т. е. состоять в действии или в воздержании от
него, но он постоянно определен. Речь идет о том, чтобы
сделать или не сделать нечто: не убивать, не ранить, про
износить такую-то формулу, совершать такой-то обряд
и т. д. Напротив, такие чувства, как сыновняя любовь
' Esquisse historique du droit criminel de rancienne Rome. Nollveils
Revue historique du droit fralkais et toanger, 1882, p. 24, 27.
или милосердие, представляют собой неопределенные
стремления к весьма общим объектам. Поэтому уголовные
правила отличаются своей ясностью и точностью, между
тем как чисто моральные правила представляют вообще
нечто расплывчатое. Вследствие их неопределенной при
роды очень часто даже трудно дать их устоявшуюся фор
мулировку. Мы, конечно, можем в общем виде сказать,
что должно трудиться, иметь сострадание к другим
и т. д.; но мы не можем определить, каким именно об
разом и в какой мере. Здесь, следовательно, есть место
для изменений и оттенков. Наоборот, поскольку чувства,
воплощенные в уголовных правилах, определенны, они
обладают гораздо большим единообразием; они не могут
быть поняты разными способами, и поэтому они повсюду
одни и те же.
Теперь мы в состоянии сделать заключение.
Совокупность верований и чувств, общих в среднем
членам одного и того же общества, образует определен
ную систему, имеющую свою собственную жизнь; ее
можно назвать коллективным или общим сознанием. Не
сомненно, оно не имеет в качестве субстрата единствен
ный орган; оно, по определению, рассеяно во всем про
странстве общества. Но тем не менее оно имеет специфи
ческие черты, создающие из него особую реальность.
Действительно, оно независимо от частных условий, в ко
торых находятся индивиды; они проходят, а оно остается.
Оно одно и то же на севере и на юге, в больших городах
и маленьких, в различных профессиях. Точно так же оно
не изменяется с каждым поколением, но, наоборот, свя
зывает между собой следующие друг за другом поколе
ния. Значит, оно нечто совершенно иное, чем частные
сознания, хотя и осуществляется только в индивидах.
Оно - психический тип общества, тип, подобно индиви
дуальным типам, хотя и в другой форме, имеющий свой
способ развития, свои свойства, свои условия сущест
вования. Оно имеет поэтому право быть обозначенным
специальным термином. Тот, который мы употребили
выше, правда, не лишен двусмысленности. Поскольку тер
мины "коллективный" и "социальнып" часто используют
ся один вместо другого, приходят к мысли, что коллек
тивное сознание - это все социальное сознание, т. е. про
стирается так же далеко, как психическая жизнь общест
ва, тогда как - особенно в высших обществах - оно со
ставляет только очень ограниченную ее часть. Судебные,
правительственные, научные, промышленные - словом,
все специальные функции суть факты психического по
рядка, так как они состоят в системах представлений и
действий. Тем не менее они, очевидно, находятся вне об
щего сознания. Чтобы избед*ать возникшей путаницы ",
лучше, может быть, было бы создать техническое выра
жение для специального обозначения совокупности соци
альных сходств. Тем не менее, поскольку употребление
нового слова, когда оно не абсолютно необходимо, имеет
свои неудобства, мы сохраняем более употребительное
выражение "коллективного" или "общего" сознания, по
стоянно помня при этом узкий смысл, в котором мы его
употребляем.
Итак, резюмируя предшествующий анализ, мы можем
сказать, что действие преступно, когда оно оскорбляет
сильные и определенные состояния коллективного со
знания "
Взятое буквально, это положение почти не оспарива
ется, но обыкновенно ему придают смысл, совершенно от
личный от того, какой оно должно иметь. Его понимают
так, как будто оно выражает не существенное свойство
преступления, но одно из его следствий. Хорошо извест
но, что оно возмущает весьма общие и энергичные чувст
ва; по думают, что эти единодушие и энергия происходят
от криминальной природы поступка, который, следова
тельно, остается в целом определить. Не оспаривают, что
всякое преступление - предмет всеобщего осуждения,
но принимают за признанное, что это осуждение, объек
том которого является преступление, происходит от его
преступности. Но впоследствии очень затрудняются объ
яснить, в чем состоит эта преступность. В особенно тяж
кой безнравственности? Пусть так; но это значит отве
чать вопросом на вопрос и ставить одно слово на место
другого, так как дело именно в том, чтобы узнать, что
" Путаница эта не безвредна. Так, иногда задаются вопросом,
изменяется ли индивидуальное сознание подобно коллективному
или нет; все зависит от смысла, придаваемого слову. Если оно
представляет социальные сходства, то отношение изменений - мы
это увидим - обратное; если оно обозначает всю психическую жизнь
общества, то отношение прямое. Следовательно, необходимо устано
вить различие в смыслах.
" Мы не вдаемся в вопрос, представляет ли собой коллектив
ное сознание такое же сознание, как и индивидуальное. Под этим
словом мы понимаем просто совокупность социальных сходств, не
предвосхищая категории, через которую эта система явлений долж
на быть определена.
такая *рзнравствонность, и главным образом та особая
i'iusuyalicyiieaqocn, которую общество карает посредством
организованных наказаний н которая составляет преступ
ность. Очевидно, что она может происходить только от
одного или нескольких признаков, общих всем криминолмгическим
разновидностям; единственный же, удовле
творяющий этому условию признак - это противополож
ность, существующая между преступлением, каково бы
оно ни было, и определенными коллективными чувства
ми. Именно эта противоположность создает преступление,
а не происходит от него. Иными словами, не следует го
ворить, что действие возмущает общее сознание потому,
что оно преступно, но что оно преступно потому, что воз
мущает общее сознание. Мы его порицаем не потому, что
оно преступление, во оно преступление потому, что мы
его порицаем. Что касается внутренней природы этих
чувств, то невозможно специфически определить ее; они
имеют самые разнообразные объекты, и невозможно за
ключить их в единую формулу. Нельзя сказать, что они
относятся к жизненным интересам общества или к мини
мальной справедливости; все эти определения неполны.
Но уже тем самым, что какое-то чувство, каковы бы ни
были его происхождение и цель, находится во всех со
знаниях с известной степенью силы и точности,- тем
самым поступок, возмущающий его, есть преступление.
Современная психология все более возвращается к идее
Спинозы, согласно которой вещи хороши потому, что мы
их любим, а не наоборот, мы их любим потому, что они
хороши. Стремление, склонность-изначальные факты;
удовольствие и страдание - производные факты. То же
самое и в социальной жизни. Поступок социально дурен,
потому что он отвергается обществом. Но, скажут, разве
нет коллективных чувств, происходящих из удовольствия
или страдания, испытываемых обществом при соприкос
новении с их объектами? Несомненно, есть, но не все
они имеют это происхождение. Многие, если не большин
ство, проистекают из совсем других причин. Все, что по
буждает деятельность принять определенную форму, мо
жет положить начало привычкам, порождающим стрем
ления, которые в будущем придется удовлетворять. Кроме
того, именно эти последние стремления суть истинно ос
новные. Другие представляют только частные и лучше
определенные их формы, так как, для того чтобы найти
прелесть в таком-то и таком-то предмете, нужно, чтобы
коллективная чувствительность была способна находить
л нем удовольствие. Если соответствующие чувства унич
тожены, то самый гибельный для общества поступок смо
жет не только быть терпимым, но даже почитаться и ста
виться в пример. Удовольствие неспособно создать на
клонность; оно может только привязать существующие
наклонности к такой-то частной цели при условии, что
эта последняя соответствует их изначальной природе.
Однако встречаются случаи, где предыдущее объясне
ние представляется неприменимым. Есть поступки, карае
мые с большей суровостью, чем та, с которой они пори
цаются общественным мнением. Так, сговор чиновников,
вторжение судебных властей в административные, рели
гиозных функций - в гражданские представляют объект
кары, непропорциональной вызываемому ими в созна
ниях негодованию. Похищение государственных доку
ментов оставляет нас довольно индифферентными и,
однако, наказывается довольно сурово. Случается даже,
что подвергшийся наказанию поступок не возмущает не
посредственно никакого коллективного чувства; в нас нет
ничего, что бы протестовало против ловли рыбы и охоты
в запрещенное время или против проезда слишком тяже
лых повозок по общественной дороге. Однако нет никако
го основания полностью отделять эти преступления от
других; проведение всякого резкого различия " было бы
произвольным, так как все они в разной степени обла
дают одним и тем же внешним критерием. Без сомнения,
ни в одном из этих преступлений наказание не кажется
несправедливым; если бы оно противоречило нравам, оно
не могло бы установиться. Но хотя оно не отвергается
общественным мнением, это последнее, предоставленное
самому себе, или lie требовало бы его совсем, или оказа
лось бы менее требовательным. Значит, во всех случаях
этого рода преступность - целиком или частично - про
истекает не от интенсивности оскорбляемых коллективных
чувств, но от другой причины.
Очевидно. и самом деле, что раз установилась прави
тельственная власть, то она сама по себе имеет достаточ
но силы, чтобы произвольно связать уголовную санкцию
с некоторыми правилами поведения. Она способна по
собственному почину создавать некоторые преступления
или же усиливать криминологическое значение некото"
Достаточно посмотреть, как Гарофало отличает то, что он
называет истинными преступлениями, от других (с. 45) ; он поль
зуется при этом лично* оценкой, не опирающейся ни на кати
объективный признак.
рых других. Поэтому все приведенные нами поступки
представляют ту общую черту, что они направлены про
тив кого-то из управляющих органов социальной жизни.
Надо ли поэтому предположить, что есть два рода пре
ступлений, происходящих от двух различных причин?
Такую гипотезу принять невозможно. Как бы многочис
ленны ни были разновидности преступления, оно, по су
ществу, всюду одно и то же, так как оно повсюду вызы
вает одно и то же следствие, а именно наказание, кото
рое, хотя и может быть более или менее интенсивным,
не меняет от этого своей природы. Но один и тот же
факт не может иметь двух причин, исключая тот случай,
когда эта двойственность мнимая и эти две причины,
в сущности, образуют одну. Итак, сила реакции, прису
щая государству, должна быть той же природы, что и та
сила, которая рассеяна в обществе.
И в самом деле, откуда она является? Из важности
интересов, которыми заведует государство п которые тре
буют особой защиты? Но мы знаем, что одного только
нарушения интересов, даже важных, недостаточно, чтобы
вызвать уголовное воздействие; надо еще, чтобы оно было
прочувствовано известным образом. Почему, кроме того,
малейший ущерб, причиненный правительственному орга
ну, наказывается, тогда как гораздо более опасные беспо
рядки в других социальных органах восстанавливаются
только к гражданском порядке? Малейшее нарушение
правил, связанных с дорожной полицией, наказывается
штрафом: между тем как даже повторное нарушение до
говоров, постоянное отсутствие порядочности в экономи
ческих отнопюпнях влекут за собой только возмещение
убытков. Бесспорно, аппарат управления играет видную
роль в социальной жизни, но существуют и другие, зна
чение которых тоже жизненно важно п функционирова
ние которых не обеспечено, однако, таким образом. Если
мозг имеет важное значение, то желудок тоже сущест
венный орган и болезнь одного так же угрожает жизни,
как п болезнь другого. Почему такая привилегия в отно
шении того, что иногда называют социальным мозгом?
Трудность эта легко решается, если заметить, что по
всюду, где устанавливается управляющая власть, ее пер
вая и главная функция - это заставить уважать верова
ния, традиции, коллективные обычаи, т. е. защищать
общее сознание против всех, как внутренних, так и внеш
них, врагов. Таким образом, она становится символом
общего сознания, его живым выражением в глазах всех.
Поэтому присущая коллективному сознанию жизнь со
общается ей, точно так же, как родство идей сообщается
представляющим их словам. Вот каким образом эта
власть принимает ни с чем не сравнимый характер. Это
уже не более или менее важная социальная функция,
это воплощенный коллективный тип. Она, стало быть,
участвует в создании авторитета, которым последний гос
подствует над сознаниями, и отсюда происходит ее сила.
Но раз эта сила установилась, она, не освобождаясь от
своего источника, которым она продолжает питаться, ста
новится автономным фактором социальной жизни, спо
собным в силу приобретенного главенства самопроизволь
но производить собственные движения, не вызываемые
никаким внешним импульсом. Поскольку, с другой сто
роны, эта сила - только производное от силы, присущей
общему сознанию, она непременно имеет те ?ке свойства
п реагирует таким же способом даяте тогда, когда послед
няя сила реагирует не совсем так же. Она отталкивает
всякую антагонистическую силу, как это сделала бы диф
фузная душа общества, даже тогда, когда эта последняя
не чувствует или чувствует не так живо этот антагонизм.
Иными словами, она называет преступлениями поступки,
которые ее возмущают, не возмущая, однако, в той же
степени коллектпппые чувства. Но именно от последних
получает она всю энергию, позволяющую ей создавать
преступления н проступки. Она не может явиться из
другого источника, так же как п ниоткуда; факты, кото
рые будут подробно изложены на всем протяжении этого
сочинения, подтверждают это объяснение. Объем воздей
ствия, оказываемого правительственным органом на чис
ло п квалификацию преступных действий, зависит от об
наруживаемой им силы. Последняя, в свою очередь,
может быть изморена либо оказываемым им на граждан
влиянием, или же степенью важности, признаваемой за
преступлениями, направленными против него. Мы уви
дим далее, что именно в низших обществах это влияние
и степень важности особенно велики, а с другой стороны,
что в этих самых социальных типах коллективное созна
ние обладает наибольшим могуществом "
Значит, именно к этому сознанию приходится постоян
но возвращаться; именно в нем прямо или косвенно берет
''' Впрочем, когда все наказание состоит в штрафе, то, посколь
ку он представляет толото определенное no величине вопиюще
пне, поступок находится на границе уголовного и реститутивког!)
нрава.
начало всякая преступность. Преступление - это не толь
ко нарушение интересов, да?ке серьезных, это оскорбле
ние авторитета, в своем роде трансцендентного. Но в опы
те пет моральной силы, стоящей выше индивида, за
исключением коллективной силы.
Есть, впрочем, способ проконтролировать результат,
к которому мы пришли. Преступление характеризуется
тем, что оно вызывает наказание. Значит, если наше
определение преступления точно, оно должно объяснить
псе признаки наказания. Приступим к этой проверке.
Но сначала надо установить, каковы эти признаки.
Преяэде всего наказание состоит в реакции, внушенной
страстью. Этот признак тем очевиднее, чем менее культур
ны общества. В самом деле, первобытные народы наказы
вают ради наказания, заставляют виновного страдать
исключительно с табелью страдания, не ожидая для самих
себя никакого преимущества от причиняемого ему стра
дания. Доказывается это тем, что они заботятся не о
справедливом или полезном наказании, а о наказании
как таковом. Так они наказывают животных, которые со
вершили порицаемый поступок " или даже неодушев
ленные предметы, которые были его пассивным инстру
ментом '''. Если наказание применяется только к людям,
оно часто распространяется далеко не только на винов
ного и поражает невинных: его жепу, детей, соседей
и т. д." Это происходит потому, что страсть, составляю
щая душу наказания, останавливается только тогда,
когда она истощена. Если же после уничтожения того,
кто вызвал ее самым непосредственным образом, у нее
остаются силы, она распространяется далее чисто меха
ническим образом. Даже когда она настолько умеренна,
что ограничивается только виновным, она дает о себе
знать стремлештем превзойти по размерам поступок, про
тив которого направлено ее воздействие. Отсюда проис
ходят утонченные страдания, присоединяемые к смертной
казни. Еще в Риме вор должен был не только возвра
тить похищенную вещь, но и уплатить, кроме того, двоио
См.: Исход. ХХГ, 28; Левот, XX, 16.
''- Например, нож. яослуживотий орудием yChiiptba. См.: Post.
)iilfifiti'ini' fur ('ill" a\)gi ml int' Rr'rlllswissrllscllafl,. I. 8. 2*0-2:51.
'* Cm.: Исход, XX, 4 и 5; Второзак. XIJ, 12-18; 7*/aonlsseb. Etlldfs
sur l'flistoire Ли droit crimillel, I, p. 70. 178 etc.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
пой таи четверной шт*аф '". Впрочем, пе явду*етмт ли
столь рск*про*траненнос наказание, как тальон'**, удов.четвореннсы
страсти к мести?
Но, говорят, теперь наказание изменило свою природу:
общество yule наказывает не для отмщения, а для само*
аащнты. Причиняемое им страдание служит в его руках
только методическим орудием защиты. Оно наказывает
не потому, что наказание само по себе доставляет ему
какое-то удовлетворение, но для того, чтобы страх на
казания парализовал злую волю. Не гнев, по обдуманное
предвидение определяет кару. Предшествующие наблюде
ния не могут, стало быть, носить общий характер; они
касаются только первобытной формы наказания и не мо
гут относиться к его теперешней форме.
Но, чтобы иметь право столь радикально различать
эти два вида наказаний, мало констатировать, что они
употребляются с различными целями. Природа обычая
не обязательно изменяется от того, что изменяются со
знательные намерения применяющих его людей. Он мог
в действительности играть некогда ту ?ке роль, хотя этого
не замечали. Можно ли в этом случае говорить о его из
менении только на том основании, что стали лучше пред
ставлять себе производимые им следствия? Он приспосаб
ливается к новым условиям существования без сущест
венных изменений. Именно так происходит и с наказа
нием.
Ошибочно, в самом деле, думать, что месть представ
ляет только бесполезную жестокость. Весьма возможно,
что сама по себе месть состоит в механической и бес
цельной реакции, в страстном и безрассудном движении,
в неразумной потребности разрушить; но ведь фактиче
ски то, что она стремится разрушать, было угрозой для
нас. Значит, в действительности она представляет собой
настоящий акт защиты, хотя инстинктивный н необду
манный. Мы мстим только за то, что нам причинило зло,
а то, что нам причинило зло,- всегда опасно. Инстинкт
мести в конечном счете есть не что иное, как инстинкт
самосохранения, ожесточенный опасностью. Таким обра
зом, в истории человечества месть отнюдь не играла той
бесплодной и отрицательной роли, которую ей приписы
вают. Это орудие защиты, имеющее определенную цен
ность, только это орудие грубое. Поскольку месть не осо
знает оказываемых ею автоматически услуг, она, следа"'
Walter. Ор. cit., 793.
ватольпо, не может регулироваться. Она распространяется
случанным образом по воле толкающих ее слепых при
чин, п: ничто не умеряет ее порывов. В настоящее вре
мя, когда мы лучше знаем цель, к которой стремимся,
мы умеем лучше использовать имеющиеся в наших ру
ки* средства; мы защищаем себя более методическим
к, следовательно, более действенным образом. .110 и вна
чале достигался тот me результат, хотя и более несовер
шенным путем. Между теперешним и прежним наказани
ем пет пропасти и, следовательно, не было необходи
мости первому стать чем-то иным, чтобы приспособиться
к роли, которую оно играет в наших цивилизованных
обществах. Вся разница в том, что оно производит свои
действия с большим осознанием того, что оно делает.
Но хотя индивидуальное или социальное сознание не ли
шено влияния на объясняемую им действительность, оно
не имеет силы изменить ее природу. Внутренняя структу
ра явлений остается той же, будь они осознаны или нет.
Мы можем, стадо быть, считать, что существенные элемен
ты наказания остались теми же, что и прежде.
И действительно, наказание, по крайней мере отчасти,
осталось актом мести. Говорят, что мы не заставляем
страдать виновного ради страдания; тем не менее верно
и то, что мы находим справедливым, чтобы он страдал.
Может быть, мы неправы; но не в этом дело. Мы стре
мимся здесь определить, каково есть или было нака
зание, а не то, каковым оно должно быть. Но очевидно,
что выражение "общественная месть", которое постоянно
присутствует в языке судей, не пустое слово. Предпола
гая, что наказание действительно может служить нам
защитой в будущем, мы считаем, что оно должно быть
прежде всего искуплением прошедшего. Это доказывается
теми тщательными предосторожностями, которые мы при
нимаем, чтобы сделать его как можно более пропорцио
нальным значению преступления; они были бы необъяс
нимы, если бы мы не считали, что виновный должен
страдать за причиненное им зло, и притом в той же
мере. Действительно, если наказание - только средство
защиты, то эта градация не необходима. Несомненно,
было бы опасно для общества, если бы тягчайшие пре
ступления были приравнены к обыкновенным проступ
кам. Но опасность в большинстве случаев была бы еще
значительнее, если бы вторые были приравнены к пер
вым. Против врага невозможно принять слишком много
предосторожностей. Может быть, скажут, что у винов88
ных в меньших преступлениях менее извращенные души
и что для нейтрализации их дурных инстинктов достаточ
но менее сильных наказаний? Но если их наклонности и
менее порочны, то это не значит, что они менее интен
сивны. Воры так же сильно склонны к воровству, как
убийцы - к убийству; сопротивление, оказываемое перними,
не слабее сопротивления вторых, и следовательно,
чтобы одолеть его, д6лжно прибегнуть к тем же сред
ствам. Если бы, как это утверждали, речь шла только
о том, чтобы подавить вредную силу противоположной
силой, то интенсивность второй должна была бы изме
ряться исключительно по интенсивности первой, без уче
та качества последней. Лестница уголовных наказаний
занимала бы тогда совсем немного ступеней; наказание
варьировало бы только сообразно большей или меньшей
закоренелости преступника, а не сообразно природе пре
ступного действия. С неисправимым вором обращались
бы как с неисправимым убийцей. Но на самом деле,
даже если бы преступник и был решительно неисправим,
мы бы все-таки не чувствовали себя вправе применить
к нему чрезмерное наказание. Это доказательство того,
что мы остались верны принципу тальона, хотя мы пони
маем его в более высоком смысле, чем пределе. Мы уже
не измеряем таким материальным и грубым образом ни
размера преступления, ни размера наказания, но мы все
еще думаем, что между обоими этими членами должно
существовать равенство, независимо от того, выгодно
оно для нас или нет. Наказание, стало быть, осталось
для нас тем же, чем было для наших предков. Это попрежнему
акт мести, поскольку это искупление. Оскорб
ление, нанесенное нравственности,- вот за что мы
мстим, что преступник искупает наказанием.
Есть одно наказание, для которого характерный при
знак страстности очевиднее, чем в других случаях. Это
позор, удваивающий большинство наказаний и растущий
вместе с ними. Чаще всего он не служит ничему. Зачем
позорить человека, который не допарен больше жить в об
ществе себе подобных и который своим поведением
слишком убедительно доказал, что самые страшные угро
зы не в состоянии напугать его? Позор понятен, когда
нет другого наказания или как дополнение к слабому
материальному наказанию; в противном случае наказа
ние применяется дважды. Можно даже сказать, что об
щество прибегает 'к правовым наказаниям только тогда,
когда другие недостаточны; но тогда зачем их сохра89
пять? Они - своего рода дополнительное н бесцельное
клкяэаппе, не имеющее другой причины, кроме потреб
ности возмещать зло злом. Они настолько продукт
инстинктивных, неодолимых чувств, что часто прости
раются на невинных. Так, на место преступления, на его
орудия, на родственников виновного иногда падает доля
прозрения, которым мы поражаем последнего. Но причинм,
вызывающие ПТУ диффузную кару, не отличаются от
тех, которые вызывают организованное, сопровождающее
ее наказание. Кроме того, достаточно увидеть, как функ
ционирует в судах наказание, чтобы убедиться, что источ
ник его - целиком в области страстей; именно к ним
обращаются и обвинитель п защитник. Последний ста
рается вызвать симпатии к обвиняемому, первый пытает
ся пробудить нарушенные преступным действием социаль
ные чувства, а судья выносит решение под влиянием этих
противоположных страстей.
Итак, природа наказания не изменилась по существу.
Моя*ио только сказать, что потребность в отмщении
управляется теперь лучше, чем прежде. Пробудившийся
дух предвидения не дает более такого простора слепому
действию страсти; он держит ее в известных границах,
нротивится нелепым жестокостям и бессмысленному на
несению вреда. Будучи более просвещенной, она распро
страняете!? менее случайно; они пе обращается больше
ради простого самоудовлетворения против невинных. Но
тем по менее она остается душой наказания. Мы можем,
стало быть, сказать, что наказание состоит во внушенной
страстью реакции, различающейся по степени интенсив
ности "
Но откуда исходит эта реакция? От индивида или от
общества?
Всякий знает, что наказывает общество; но может
статься, что наказывает в своих интересах. Социальный
характер наказания доказывается тем, что, будучи объяв
лено, оно может быть отменено только правительством от
имени общества. Если бы оно было удовлетворением,
оказываемым частным лицам, то эти последние всегда
" Впрочем, это признают даже те, кто находит непонятно"
идею искупления. Их вывод состоит в том, что традиционная кон
цепция наказания должна быть видоизменена и реформирована с
начала до конца для того, чтобы соответствовать их учению. Зна
чит, дело в том, что она всегда опирается и опиралась на прин
цип, который они оспаривают. См.: Pouillee. Science sociale, р. 307
etc.
были бы в состоянии отменить его: невозможно србе
представить навязанную привилегию, от котором не мо
жет отказаться имеющий ее. Если же одно только обще
ство располагает правом карать, то потому, что интересы
его затронуты даже тогда, когда затронуты интересы ин
дивидов, и наказанием карается именно покушение, на
правленное против пего.
Можно, однако, привести случаи, когда пополнение
наказания зависит от воли частных лип. В Риме некото
рые проступки наказывались штрафом в пользу потер
певшей стороны, которая могла от него отказаться и
устроить из него предмет сделки. Таковы были недока
занное воровство, грабеж, оскорбление, причиненный не
справедливо ущерб '". Эти проступки, называвшиеся
частными (delicta privata), противопоставлялись собствен
но преступлениям, наказание за которые производилось
от имени государства. То же различие мы находим в
Греции, у евреев '". У первобытных народов иногда на
казание - еще более частное дело, что, по-видимому, до
казывает обычай вендетты. Эти общества составлены из
элементарных агрегатов квазисемейной природы, которые
удачно обозначаются словом кланы. Когда преступление
совершено одним или несколькими членами клана против
другого, последний сам наказывает за оскорбление, кото
рому он подвергся ' . Значение этих фактов с точки
зрения разбираемой теории еще более усиливается, по
крайней мере внешне, благодаря распространенному
утверждению, будто вендетта** была первоначально един
ственной формой наказания; наказание, таким образом,
вначале представляло собой акт частной мести. Если же
общество теперь обладает правом наказывать, то это, не
видимому, может быть благодаря чему-то вроде поруче
ния со стороны составляющих его индивидов. Оно толь
ко их уполномоченный. Оно ведет не свои собственные,
а их дела, и, вероятно, потому, что ведет их лучше. Вна
чале отдельные лица сами мстили за себя, теперь оно
мстит за них, но так как уголовное право не могло из
менить своей природы от этой простой передачи, то в нем
нет, согласно этой теории, ничего социального. Если об
щество и играет, по-видимому, преобладающую роль, то
только как заместитель индивидов.
I' Rein. Ор. cit., р. III.
" У евреев кража, изъятие вклада, злоупотребление доверием,
избиение рассматривались как частные проступки.
ч' см. в особенности: Morgan. Ancient Society. L., 1870, р. 76.
Но, кпк fiu ml была распространена эта теория, ana
противоречит наиболее твердо установленным фактам.
Невозможно назвать ни одного общества, где вендетта
была бы первоначальной формой наказания. Как раз
наоборот, достоверно установлено, что уголовное право
вначале было главным образом религиозным. Этот факт
установлен в отношении Индии и Иудеи, так как бывшее
там в обычае право считалось полученным путем откронеппя
"'. В Египте десять книг Гермеса, заключавшие
**головное право вместе со всеми другими законами от
носительно управления государством, назывались жрече
скими, и Элиан утверждает, что с самой древности еги
петские жрецы исполняли судебные обязанности " Так
же было п в древней Германии '". В Греции правосудие
рассматривалось как происходящее от Юпитера, а нака
зание - как месть бога " В Риме религиозное проис
хождение уголовного права проявляется и в древних тра
дициях "', и в архаических обычаях, которые долго со
хранялись, и в самой юридической терминологии "''
Но религия - явление, по существу, социальное. Она нр
только не преследует чисто индивидуальных целей, по
оказывает на индивида постоянное принуждение. Она
обязывает его следовать стесняющим его обычаям, совер
шат?, малые и большие, дорогостоящие жертвоприноше
ния. Он должен тратиться на подношения, которые обя
зан дарить божеству; он должен урвать у своего рабочего
времени или из своих развлечений минуты, необходимые
для отправления ритуала; он должен возлагать на себя
всякого рода лишения, должен отказаться даже от *низ
ин, если это приказывают боги. Религиозная жизнь вся
состоит из самоотречения и бескорыстия. Если, стало
быть, уголовное право было изначально религиозным пра
вом, то можно быть уверенным, что интересы, которым
оно служило, суть интересы общественные. Боги мстят
" В Иудее судьи не были священниками, но всякий судья был
представителем Бога, человеком Божиим (см.: Второзак. 1, 17; Ис
ход, XXII, 28). В Индии судил царь, но эта функция рассматрива
лась как религиозная по существу. См.: Мацу, VIII. стихи 303-311.
" Thonissen. Etudes stir rhistoirc du droit criminel, I, p. 107
23 Zspfl. Deutschp Rechtsgeschichtc, S. 909.
" "Сын Сатурна, - говорит Господ, - дал людям справедли
вость" (Труды и дни, V, 279 и 280, изд. Дидо). "Когда смертные
предаются порочным действиям. Юпитер наносит им быстрое на
казание" (Там же, V, 266; ср.: Илиада, XVI. 384 и след.).
" Walter. Ор. cit., S 788.
26 Rein. Ор. cit.. р. 27-36.
наказанием за свои собственные обиды, а his за обиды
частных лиц; но обидеть богов - значит обидеть общество.
Поэтому в низших обществах наиболее многочислен
ные проступки те, которые оскорбляют нечто обществен
ное; это проступки против религии, нравов, авторитета
п пр. Достаточно посмотреть, как относительно мало
места уделено в Библии, в законах Мацу, н памятниках,
оставшихся нам от древнего египетского права, пред
писаниям, защищающим личность, и напротив, пышное
развитие репрессивного законодательства относительно
различных форм святотатства, пренебрежения разными
религиозными обязанностями, требованиями церемониа
ла и т. д." В то же время именно эти преступления
наказываются наиболее сурово. У евреев самые ужасные
преступления - это преступления против религии "
У древних германцев, по словам Тацита, только два пре
ступления наказывались смертью: это измена и дезертир
ство '''. По Конфуцию и Мэнцзы, безбожие - это боль
шее преступление, чем убийство ''''. В Египте самое
незначительное святотатство наказывалось смертью*'.
В Риме на самом верху уголовной лестницы находилось
crimen perduellionis '''. "*
Но что тогда представляют собой те частные преступ
ления, примеры которых мы приводили выше? Они -
смешанной природы и связаны одновременно с репрес
сивной и реститутивной санкцией. Так, delictum privata'*
римского права представляет нечто среднее между собст
венно преступлением и чисто гражданским нарушением.
Оно обладает чертами того и другого и колеблется на
границе обеих областей. Это преступление в том смысле,
что установленная законом санкция состоит не просто в
приведении вещей в прежний порядок; нарушитель обя
зан не только возместить причиненный им ущерб, но
должен еще нечто сверх этого - искупление. Тем не ме
нее это не совсем преступление, так как общество, объяв
ляя наказание, вместе с тем не распоряжается его при
менением. Это право оно предоставляет потерпевшей сто
роне, которая свободно им распоряжается '". Точно так
" См.: Thonissen, passim.
*" Munch. Palestine, р. 216.
* Германия, XII.
Э" Plath. Gesetz mid Весы, на alien China, 1865, 8. 69, 70.
" Thonissen. Op. cit.. I. p. 145.
" Walter. Op. cit., S 803.
" Однако уголовный характер delictum privatum усиливается
тем, что оно влекло за собой бесчестие, настоящее общественное
же вендетта - это, очевидно, наказание, которое ой-
щество признает законным, но заботу о применении ко
торого оно предоставляет частным лицам. Эти факты
чол1лко подтверждают то, что мы сказали о природе пикиз
апил. Если этот вид промежуточной санкции - отчасти
вещь частная, то в той же мере он и не наказание. Уго
ловный характер его тем менее выражен, чем более огла
ске и " нем общественный характер, и наоборот. Следова
тельно, частная месть - далеко не прототип наказания;
наоборот, это лишь несовершенное наказание. Преступле
ния против личности не были первыми преступлениями,
подвергавшимися каре; вначале они находились лишь на
пороге уголовного права. Они поднимались по лестнице
преступности только по мере того, как общество вполне
овладевало ими, и эта операция, которую нам незачем
описывать, не свелась, конечно, к простой передаче. Со
всем наоборот, история этого вида наказаний - только
непрерывный ряд вторжений общества в индивидуальную
сферу, или, скорее, в сферу элементарных групп, которые
оно в себе заключает. А результатом этих вторжений яв
ляется то, что на место права частных лиц все более и
более становится право общества "
Но предыдущие черты столь же принадлежат и диф
фузной каре, следующей за просто безнравственными
действиями, сколь и каре правовой. Последнюю отличает
то, что она, как мы сказали, носит организованный ха
рактер. Но в чем состоит эта организация?
Когда говорят об уголовном праве в том виде, в ка
ком оно функционирует в наших теперешних обществах,
то представляют себе кодекс, в котором точно опреде
ленные наказания связаны с преступлениями, столь же
определенными. Судья, конечно, располагает известным
простором для применения к каждому частному случаю
этих общих предписаний; но в своих основных чертах
наказание определено заранее для всякой категории пре
ступных действий. Однако эта искусная организация не
существенна для наказания, ибо есть много обществ, где
последнее не определено папе-ред. В Библии есть немало
запретов, которые носят в высшей степени повелитель
ный характер и все-таки не санкционируются никакими
наказание См.: Rein. Ор. сИ., р. 916; Воииу. De l'Jnfamie ell droll
romain. P., 1884, p. 35.
" Во всяком случае, важно заметить что вендетта - явление
в высшей степени коллективное. Не индивид мстит за себя, а его
клан: позже именно клану или семье выплачивается вира.
ясно сформулированными наказаниями. Их уголовный
характер, однако, несомненен, ибо если текст и не упо
минает о наказании, то в то же время он выражает та
кое отвращение к запретному поступку, что невозможно
ни на минуту предположить, чтобы он оставался безна
казанным "''. Есть, стало быть, основание считать, что
НТО молчание закона происходит просто оттого, что каря
не была определена. И действительно, многие рассказы
Пятикнижия говорят нам о том, что были поступки, уго
ловное значение которых было неоспоримо и наказание
за которые устанавливалось только применявшим его
судьей. Общество отлично знало, что оно имеет дело с
преступлением, но уголовная санкция, которая должна
была за ним последовать, еще не была определена "'.
Более того, даже среди наказаний, сформулированных
законодателем, есть многие, которые точно не оговорены.
Так, мы знаем, что были разные виды казни, весьма раз
личавшиеся между собой, и, однако, во многих случаях
тексты говорят о смерти только в общем виде, не говоря.
какой род казни должен быть применен. Согласно Самперу
Мэпу, так же было и в древнейшем Риме; crimiк
а'''* разбирались пред народным собранием, которое
своей властьто определяло наказание и одновременно
устанавливало действительность инкриминируемого фак
та ". Впрочем, даже вплоть до XVI в. общий принцип
уголовного права "состоит в том, что применение нака
зания было предоставлено воле судьи, arbitrio et officio
judacio..."* Судье не дозволено лишь придумывать другие
наказания, помимо тех, что применялись обычно" '''.
Другое следствие этой власти судьи состояло в том, что
от его оценки целиком зависела квалификация преступ
ного действия,- следовательно, она сама была неопреде
ленной *''.
"' См.: Второзак. VI, 25.
" Нашли человека, собиравшего дрова в субботу: "И привели
его пашеяглие его собирающим дрова к Моисею и Аарону и ко всему
обществу. I? посадили его под стражу, потому что не было еще
огоределено, что должно с ним сделать" (Числа, XV. 33, 34). В дру
гом место речь идет о человеке, который хулил имя Божье. При
сутствующие задерживают его, но не знают, что с ним делать.
Моисеи сам не знает этого и совещается с Господом. См.: Левит,
XXIV, 12-16.
" Ancifti liroit. р. 353.
''' fill Boys. His*oitp Ай Дтои criminrI des peuplcs moderm's. VI.
" lbid., p. 14.
Итак, не в регламентации наказания состоит отличи
тельная организация этого вида кары. Точно так же и с
установлением уголовной процедуры; приведенные нами
факты достаточно убедительно доказывают, что она в те
чение длительного времени отсутствовала. Единственный
факт организации, встречающийся повсюду, где есть соб
ственно наказание, сводится, таким образом, к установ
лению суда. Как бы он ни был устроен - охватывает ли
он весь народ пли только элиту, следует ли он упорядо
ченной процедуре в установлении дела и в применении
наказания или пет,- уже одним только тем, что преступ
ление судимо не всяким, а установленным персоналом,
одним только тем, что коллективная реакция имеет по
средником определенный орган, она перестает быть диф
фузной: она организована. Организация может стать бо
лее совершенной, но с этого момента она уже сущест
вует.
Итак, наказание, по существу, состоит во внушенной
страстью реакции различной степени интенсивности, осу
ществляемой обществом через посредство установленного
органа в отношении тех своих членов, которые нарушили
известные правила поведения.
Данное нами определение преступления дает возмож
ность весьма легко представить себе все эти признаки
наказания.
Всякое сильное состояние сознания есть источник жиз
ни; это существенный фактор нашей жизнеспособности
вообще. Следовательно, все, что стремится ослабить его,
умаляет и унижает нас; из этого вытекает ощущение
беспокойства п недомогания, подобное тому, которое мы
испытываем, когда какой-нибудь важный орган прекра
тил или замедлил свое функционирование. Энергичная
реакция на причину, угрожающую нам таким умалением,
неизбежна: мы стремимся устранить ее для сохранения
целостности нашего сознания.
В первый ряд причин, порождающих это действие,
надо поставить представление противоположного состоя
ния сознания. Представление на самом деле - не простой
образ действительности, не инертная тень, отбрасываемая
на нас вещами; это сила, поднимающая вокруг себя це
лый вихрь органических и психических явлений. Нерв
ный ток, сопровождающий образование идей, пробегает
не только в корковых центрах вокруг точки, где он за96
родился, и переходит из одного сплетения в другое, но
отражается в двигательных Центрах, где вызывает дви
жение, в чувствительных центрах, где пробуждает обра
зы, временами вызывает начало иллюзии и может затро
нуть даже вегетативные функции " Это отражение тем
значительнее, чем интенсивнее само представление, чем
развитее его эмоциональный элемент. Так, .представление
о чувстве, противоположном нашему, действует в нас в
том же направлении и таким же образом, как и чувст
во, субститутом которого оно является. Происходит так,
как если бы это последнее само вошло в наше сознание.
Оно имеет те же симпатии, хотя и менее живые; оно
стремится пробудить те же идеи, те же движения, те же
эмоции. Оно оказывает, таким образом, сопротивление
игре нашего личного чувства и, следовательно, ослабля
ет его, направляя в противоположную сторону значитель
ную часть нашей энергии. Это все равно, как если бы
посторонняя сила забралась в нас, с тем чтобы расстраи
вать свободное функционирование нашей психической
жизни. Вот почему убеждение, противоположное нашему,
не может проявиться в нашем присутствии, не нарушая
нашего спокойствия; это происходит потому, что оно
тотчас же проникает в пас и, находясь в антагонизме со
всем тем, что оно там встречает, производит там настоя
щие беспорядки. Бесспорно, пока конфликт разыгрывает
ся только в области абстрактных идей, он не несет с
собой ничего мучительного, потому что в нем нет ничего
глубокого. Область этих идей в сознании самая возвы
шенная и в то же время самая поверхностная, и измене
ния, происходящие там, не имея обширных отражений,
затрагивают нас слабо. Но когда речь идет о дорогом нам
веровании, мы не дозволяем и не можем дозволить, что
бы на него безнаказанно замахивались. Всякое направ
ленное против него оскорбление вызывает более или ме
нее сильную реакцию, обращенную против оскорбителя.
Мы восстаем, мы возмущаемся, мы на него за это сер
димся, и поднятые таким образом чувства не могут не
выразиться в поступках: мы его избегаем, мы держимся
от него на расстоянии, мы изгоняем его из общества
и т. д.
Мы не утверждаем, конечно, что всякое сильное
убеждение непременно нетерпимо; достаточно беглого
наблюдения, чтобы доказать противное. Но дело в том,
" Тм.: Malldsley. Physiologie de resprit, р. 270.
4 8. Дюригейм дУ
что тогда внешеие причины нейтрализуют те причины,
следствия которых мы только что проанализировали. На
пример, между противниками может быть взаимная сим
патия, сдерживающая и смягчающая их антагонизм. Но
эта симпатия должна быть сильнее антагонизма; иначе
она его не одолеет. Или же обе стороны отказываются
от борьбы, убедившись, что она не может привести
ни к чему, и довольствуются сохранением относительного
своего положения; они терпят друг друга, не будучи в
состоянии уничтожить друг друга. Такой характер часто
носит обоюдная терпимость, возникающая в результате
религиозных войн. Во всех этих случаях, если конфликт
чувств не порождает своих естественных следствий, то
не потому, что их у него пет, а потому, что ему мешают
их произвести.
Впрочем, эти следствия, будучи неизбея*ыми, в то
hie время полезны. Происходя неизбежно от производя
щих их причин, они способствуют сохранению их. Все
эти бурные эмоции содержат в себе призыв к дополни
тельным силам, придающим атакованному чувству энер
гию, которую у пего отнимает противоречие. Иногда го
ворят, что гнев бесполезен, так как он представляет со
бой только разрушительную страсть, но это односторон
нее воззрение. На самом деле гнев состоит в перевозбуж
дении и укреплении скрытых и свободных сил, которые
помогают нашему личному чувству противостоять опас
ности. В состоянии мира, если можно так выразиться,
оно недостаточно вооружено для борьбы; оно могло бы
погибнуть, если бы в желанный момент не вступали ре
зервы страсти. Гнев - не что иное, как мобилизация
этих резервов. Может даже случиться, что вызванная та
ким образом помощь превосходит потребность, тогда в
результате спора наши убеждения не только не будут
поколеблены, по еще больше укрепятся.
Известно, какую энергию может получить верование
нли чувство в силу только того, что оно ощущается об
ществом людей, связанных мед*ду собой; причины этого
явления теперь хорошо известны " Подобно тому как
противоположные состояния сознания взаимно ослабля
ются, состояния идентичные, соединяясь, усиливают
друг друга. Первые вычитаются, вторые складываются.
Если кто-нибудь высказывает перед нами идею, которая
у нас у?ке была, то представление, которое у нас о ней
*' см.; Espinas. Soci*s animales, passim. Р., F. Alcaa.
Складывается, соединяется с нашей собственной идеей,
накладывается на нее, сливается с ней, сообщая ей все,
что в нем самом есть жизненного. Из этого слияния по
лучается новая идея, поглощающая предыдущие и, сле
довательно, более живая, чем каждая из них в отдель
ности. Вот почему в многочисленных собраниях эмоция
может достигать такой неистовой силы; возникая в кади
лом сознании, она отражается во всех других. Нет даже
необходимости испытывать нам самим, благодаря нашей
индивидуальной природе, какое-нибудь коллективное
чувство для того, чтобы оно обрело у нас такую интен
сивность: то, что мы прибавляем к нему, составляет в
итоге очень мало. Достаточно, чтобы мы представляли
собой более или менее восприимчивую почву, чтобы оно,
проникая извне с сплои, полученной от своих источников,
сообщалось нам. Поскольку коллективные чувства,
оскорбляемые преступлением,- самые распространенные
в обществе, поскольку они относятся к особенно сильным
состояниям общего сознания, они не могут терпеть
противоречия. Если же это противоречие не чисто теоре
тическое, если онR утверждается не только на словах,
но и на деле, то оно достигает своего максимума, и мы
тогда не можем страстно не восставать против него. Про
стого восстановления нарушенного порядка недостаточно
для нас; нам нужно более сильное удовлетворение. Сила,
с которой сталкивается преступление, слишком интен
сивна, чтобы реагировать столь умеренно. Да она и не
могла бы этого сделать, не уменьшаясь, так как именно
благодаря интенсивности реакции она вновь овладе
вает собой и удерживается на том же энергетическом
уровне.
Так можно объяснить одну из характерных черт этой
реакции, часто считавшуюся иррациональной. Не вызы
вает сомнений, что в основе понятия искупления содер
жится идея удовлетворения, обращенного к некоторой
реальной или идеальной силе, стоящей над нами. Если
мы требуем наказания за преступление, то не потому, что
хотим мстить лично за себя; мы мстим за нечто свя
щенное, что мы ощущаем более или менее смутно вне и
над нами. Это нечто мы понимаем по-разному, в зависи
мости от времени и среды; иногда это простая идея, на
пример нравственность, долг; чаще всего мы представля
ем его себе в виде одного или нескольких конкретных
существ: предков, божества. Вот почему уголовное пра
во, по существу, религиозно не только при своем возник99
4*
йобейии, но постоянно сохраняет некоторую печать ре
лигиозности: поступки, за которые оно наказывает, суть
преступления против чего-то трансцендентного, сущест
ва или понятия. Таким же образом мы объясняем себе
самим, почему эти поступки представляются нам требую
щими санкции более серьезной, чем простое возмещение,
которым мы довольствуемся в области чисто человеческих
интересов.
Представление это, конечно, является иллюзией:
именно за себя в некотором смысле мы мстим, себя мы
удовлетворяем, так как в нас, и только в иас, находятся
оскорбленные чувства. Но эта иллюзия необходима. По
скольку эти чувства - вследствие своего коллективного
происхождения, своей универсальности, своей продолжи
тельности, своей внутреннеи интенсивности - имеют
исключительную силу, они радикально отделяются от
остальной части нашего сознания, состояния которой зна
чительно слабее. Они владычествуют над нами, они со
держат, так сказать, нечто сверхчеловеческое и в то же
время они привязывают нас к объектам, которые нахо
дятся вне пашей преходящей жизни. Поэтому они пред
ставляются нам отражающимися в нас эхом какой-то
посторонней силы, более могучей, чем мы сами. Мы
вынуждены проецировать их вне себя и относить к ка
кому-то внешнему объекту то, что их касается. В настоя
щее время известно, как совершаются эти частичные от
чуждения личности. Этот мираж неизбежен, так что пока
будет существовать карательная система, он будет вос
производиться в той или иной форме. Чтобы происходи
ло иначе, необходимо было бы, чтобы в нас находились
коллективные чувства только средней интенсивности;
а в этом случае не было бы больше наказания. Может
быть, скажут, что заблуждение рассеется само собой,
как только люди его осознают? Но мы можем отлично
знать, что солнце - огромный шар, и все-таки мы видим
его в виде диска величиной в несколько пальцев. Пони
мание может научить нас истолковывать показания на
ших чувств, но не может изменить их. Впрочем, это толь
ко отчасти заблуждение. Поскольку эти чувства коллек
тивны, то они представляют в нас не лае, а общество.
Мстя за них, мы мстим, стало быть, не за себя, а за него,
а общество и есть нечто высшее, чем индивид. Ошибоч
но поэтому видеть в таком квазирелигиозном характере
искупления какой-то паразитический нарост. Это, напро
тив, неотъемлемая часть наказания. Несомненно, он вы*
LOO
ражает природу наказания лишь метафорическим oFpaзом,
но эта метафора не лишена истины.
Понятно, с другой стороны, что воздействие уголов
ного права неодинаково во всех случаях, так как вызы
вающие его эмоции не всегда одни и те же. Живоси, их
зависит от живости затронутых чувств и от серьезности
испытанного оскорбления. Сильное состояние сознания
реагирует сильнее, чем слабое, а два состояния одной п
той же интенсивности реагируют неодинаково, в соответ
ствии с силой встречаемого ими противоречия. Эти изме
нения неизбежны; более того - они полезны, так как
важно, чтобы величин" призываемых сил была пропор*юп
альпа величине опасности. Если бы их было мало,
их могло бы оказаться недостаточно; будь их слишком
много, это была бы бесполезная потеря. Поскольку зна
чение преступного акта изменяется в функции тех же
самых факторов, наблюдаемая повсюду пропорциональ
ность между преступлением и наказанием устанавли
вается с механической самопроизвольностью, причем нет
необходимости в ученых выкладках для ее вычисления.
Причина, создающая градацию преступлений, создает ее
и для наказаний. Обе шкалы не могут не соответствовать
друг другу, и это соответствие, будучи неизбежным, не
перестает в то же время быть полезным.
Что касается социального характера этого воздейст
вия, то он проистекает из социальной природы оскорб
ленных чувств. Поскольку последние находятся во всех
сознаниях, совершенное преступление вызывает во всех
тех, кто является его свидетелем или кто знает о его
существовании, одно и то же негодование. Все задеты,
поэтому все выступают против нападения. Реакция но
сит не только общий но и коллективный характер, что
не одно и то же; она не происходит изолированно у
каждого, но совершается согласованно, с единством,
изменяющимся, впрочем, в зависимости от обстоятельств.
Подобно тому как противоположные чувства отталки
ваются, сходные притягиваются, и с тем большей си
лой, чем они интенсивнее. Так как противоречие - это
обостряющая их опасность, оно усиливает их притяга
тельную силу. Нигде не испытываешь такой потребности
видеть соотечественников, как в чужой стране; никогда
верующий не чувствует такого тяготения к единоверцам,
как во времена преследований. Несомненно, мы в любое
время любим общество тех, кто думает и чувствует, как
мы. Но после споров, где наши общие верования подвор
НО*
галйсь энергичным нападкам, мы их ищем яе ч*лько с
удоволмтвием, но и со страстью. Преступление, стало
быть, сблюкает и объединяет честные души. Достаточно
посмотреть, что происходит (особенно в маленьком го
родке), когда возникает какой-нибудь нравственно возму
тительный скандал. Останавливаются на улицах, посеща
ют друг друга, сходятся в условленных местах, чтобы
говорить о происшествии и сообща негодовать. Из всех
*тих обмениваемых, подобных друг другу впечатлений,
из всех этих вырая*ений гнева выделяется единый гнев,
более пли менее определенный, смотря по обстоятельст
вам. Он является гневом всякого, не будучи ничьим в
частности. Это - общественный гнев.
Впрочем, он и сам по себе может быть для чего-то
полезен. Действительно, взбудораженные чувства получа
ют всю свою силу от того, что они одинаковы для всех;
они энергичны, потому что неоспоримы. Особое уважение
дает им то, что они почитаемы всеми. Но преступление
возмодадо только тогда, когда это увая*ение не вполне
универсально; следовательно, оно предполагает, что эти
чувства не абсолютно коллективны, и затрагивает это
единодушие, источник их авторитета. Поэтому, если бы
затрагиваемые им сознания не соединялись с целью по
казать друг другу, что они остаются сходными, что этот
частный случай - аномалия, то они постепенно были бы
поколеблены. Но нужно, чтобы они усиливались, удосто
веряя друг друга, что они постоянно находятся в согла
сии; единственное средство для этого - их совместная
реакция. Словом, поскольку затронуто общее сознание,
требуется, чтобы оно же сопротивлялось и, следователь
но, чтобы сопротивление было коллективным.
Остается объяснить, почему оно организуется.
Эту последнюю черту можно объяснить, если заме
тить, что организованная кара не противополо?кна диф
фузной, но отличается от нее степенью: реакция в этом
случае более единодушна. Но более высокая интенсив
ность и определенность чувств, за которые мстит собст
венно наказание, легко объясняют это более полное един
ство. Действительно, если отрицаемое состояние сознания
слабо или если оно отрицается слабо, то оно может вы
звать только слабую концентрацию затронутых созна
ний; наоборот, если оно сильно, если оскорбление серьез
но, вся затронутая группа сжимается перед лицом опас
ности и собирается, так сказать, вокруг себя самой. Люди
не довольствуются более случайным обменом впечатле102
киями, случайным сближением то здесь, то там или
большим удобством встречи. Возросшее мало-помалу
волнение сильно притягивает друг к другу всех сходных
между собой и соединяет их в одном месте. Это матери
альное сжатие amerata, делая более тесным взаимное
проникновение умов, делает также более легкими все
движения целого. Эмоциональные реакции, ареной кото
рых является каждое сознание, оказываются, стало быть,
в самых благоприятных для объединения условиях. Од
нако, если бы они были слишком разнообразны как по
качеству, так и по количеству, полное слияние было бы
кевозможно между этими частично разнородными и не
сводимыми элементами. Но мы знаем, что вызывающие
их чувства очень определенны и, следовательно, должны
теряться друг в друге, сливаться в единую равнодейст
вующую, которая служит их субститутом и которая при
водится в действие не каждым в отдельности, а сложив
шимся таким образом социальным организмом.
Многие факты доказывают, что таков был историче
ски генезис наказания. Известно в самом деле, что вна
чале обязанность суда исполняло народное собрание в
целом. Если даже обратиться к примерам, приведенным
нами выше из Пятикнгокия " то мы увидим, что дело
обстояло именно так. Как только распространилось из
вестие о преступлении, собирается народ, и, хотя нака
зание не определено заранее, реакция бывает единодуш
ной. В некоторых случаях сам народ коллективно даже
исполнял приговор тотчас после того, как его объявлял "
Впоследствии там, где собрание воплотилось в лице вож
дя, последний стал вполне или отчасти органом уголов
но-правового воздействия, и организация развивалась
сообразно законам всякого органического развития.
Итак, именно природа коллективных чувств объясня
ет наказание и, следовательно, преступление. Кроме того,
мы вновь видим, что сила воздействия, которой распола
гают правительственные функции (как только они появи
лись), есть лишь эманация той те силы, что находится
в диффузном состоянии в обществе, так как она проис
ходит из последней. Первая есть только отражение вто
рой; объем первой изменяется, как и объем второй. При
бавим, кроме того, что установление этой власти служит
для поддержания самого общего сознания. Последнее
" см. выше, с. 95, сн. 36.
" См.: Thonissen. Etudes. 11, р. 30, 232. Свидетели преступления
играли иногда главную роль при исполнении наказания.
ослабело бы, если бы представляющий его орган не вно
сил вклад во внушаемое им уважение и в особый авто
ритет, которым оно пользуется. Но вклад этот возможен
только в том случае, если все затрагивающие его поступ
ки отвергаются и подавляются так же, как и те, которые
затрагивают коллективное сознание, и притом даже тог
да, каша последнее по задевается этим прямо.
Таким образом, анализ наказания подтвердил наше оп
ределение преступления. Мы сначала индуктивно уста
новили, что это последнее состоит главным образом в
поступках, противостоящих сильным и определенным со
стояниям общего сознания; мы 1я1дели, что все черты на
казания действительно проистекают из этой сущности
преступления. Следовательно, слпкцпоппруемые общим
сознанием правила выражают няпболсе существенные со
циальные сходства.
Теперь ясно, какой вид солидарности символизирует
уголовное право. В самом деле, всем известно, что суще
ствует социальная связь, причина которой заключается
в некотором приспособлении всех частных сознаний к об
щему типу, который есть не что иное, как психический
тип общества. В этих условиях не только все члены
группы индивидуально притягиваются друг к другу по
тому, что они сходны, но они также привязаны к тому,
что составляет условие существования этого коллектив
ного типа, т. о, к обществу, образуемому их объединени
ем. Граждане не только ла*бят друг друга и предпочи
тают друг друга иностранцам, по они любят свое отече
ство. Они любят его, как самих себя, заботясь о том,
чтобы оно жило долго и процветало, потому что без пего
функционирование значительной части их психической
жизни было бы затруднено. И наоборот, обществу важ
но, чтобы все они представляли эти основные сходства,
потому что это условие его единства. В нас есть два со
знания: одно содержит только состояния, свойственные
лично каждому из нас и отличающие нас, тогда как со
стояния, охватываемые вторым,- общи для всей груп
пы " Первое представляет и формирует только нашу
индивидуальную личность; второе представляет коллек"
Для упрощения изложения мы допускаем, что индивид при
надлежит только к одному обществу. В действительности мы уча
ствуем во многих группах, и в нас есть множество коллективных
сознаний, но это усложнение ничего не изменяет в той связи,
которую мы прослеживаем.
тнвный тип и, следовательно, общество, без которого он
нс существовал бы. Когда наше поведение определяется
каким-то элементом последнего, мы действуем не из на
шего личного интереса, а преследуем коллективные цели.
Но эти два сознания, хотя и различны, связаны между
собой, так как в итоге составляют одно целое; оба они
имеют один и тот же органический субстрат. Они, стало
быть, солидарны. Отсюда следует солидарность sui gene-.
ris, которая, возникнув из сходств, прямо связывает ин
дивида с обществом. В следующей главе мы сможем луч
ше показать, почему мы предлагаем назвать ее механи
ческой. Эта солидарность состоит не только в общей и
неопределенной связи индивида с группой; она гармони
зирует и их отдельные движения. R самом деле, так как
коллективные двигатели повсюду одни и те же, они про
изводят повсюду одинаковые следствия. Следовательно,
всякий раз, как они начинают действовать, отдельные
воли самопроизвольно и совместно двигаются в одном и
том же направлении.
Именно эту солидарность выражает уголовное право,
по крайней мере в том, что в пей есть жизненного. Дей
ствительно, действия, которые оно запрещает и квалифи
цирует как преступления, бывают двух родов: они либо
прямо обнаруживают слишком сильное расхождение меж
ду совершающим их и коллективным типом, либо затра
гивают орган общего сознания. Как в первом, так и во
втором случае задетая и карающая преступление сила
одна и та же. Она - продукт наиболее существенных
социальных сходств, и ее следствием является поддержа
ние социальной связи, проистекающей из этих сходств.
Именно эту силу охраняет уголовное право от всякого
ослабления, одновременно требуя от каждого из нас не
которого минимума сходств, без которых индивид пред
ставлял бы угрозу для единства социального тела, и за
ставляя нас уважать символ, выражающий, обобщающий
п гарантирующий эти сходства.
Таким образом объясняется то, что некоторые поступ
ки так часто считались преступлениями и наказывались
как таковые, не будучи сами по себе вредными для об
щества. В самом деле, коллективный тип, как и индиви
дуальный, сформировался под влиянием весьма различ
ных и даже случайных причин. Будучи продуктом
исторического развития, ой несет на себе печать обстоя
тельств всякого рода, которые общество проходило в сво
ем развитии. Было бы поэтому чудом, если бы все, что
и нем находится, было приноровлено к какой-нибудь по
лезной цели; невозможно, чтобы туда не внедрились бо
лее или менее многочисленные элементы, не имеющие
никакого отношения к социальной пользе. Среди наклон
ностей, стремлений, которые индивид получил от своих
предков или приобрел сам, многие, несомненно, не слу
жат ничему или стоят больше того, что дают. Невозмож
но, конечно, чтобы большинство из них было вредно, так
как организм в таких условиях не мог бы существовать.
Но среди них есть такие, которые сохраняются, не буду
чи полезными, и даже те, польза которых наиболее не
оспорима, часто обладают интенсивностью, далеко не
пропорциональной их полезности, так как она отчасти
возникает в них от других причин. Так же обстоит дело
и с коллективными страстями. Не все задевающие их
поступки опасны сами по себе или, по крайней мере,
они опасны не настолько, насколько осуждаются. Одна
ко осуждение, объектом которого они являются, не ли
шено основания, ибо, каково бы ни было происхождение
этих чувств, если они составляют часть коллективного
типа и особенно его существенную часть, то все, что спо
собствует их разрушению, разрушает вместе с тем обще
ственную связь и подвергает опасности общество. Воз
никновение этих чувств отнюдь не было полезно, но раз
они долго существуют, то становится необходимым, что
бы они продолжали существовать, несмотря на свою ир
рациональность. Вот почему вообще хорошо, чтобы по
ступки, затрагивающие их, не были терпимы. Несомнен
но, рассуждая отвлеченно, можно отлично доказать, что
обществу нет никакого основания запрещать употребле
ние какой-нибудь пищи, безобидной самой по себе.
Но раз отвращение к этой пище стало интегрирующей
частью общего сознания, оно не может исчезнуть, не ос
лабив общественной связи, и именно это смутно чувст"
вуют здоровые сознания*'.
То же самое и с наказанием. Хотя оно происходит от
чисто механической реакции, от внушенных страстью и
" Это не значит, что надо во что бы то ни стало сохранять
уголовное правило только потому, что в известный момент оно
соответствовало какому-нибудь коллективному чувству. Оно имеет
основание только тогда, когда последнее живо и энергично. Если
же оно исчезло или ослабело, тщетно и даже вредно пытаться
удерживать его насильственно и искусственно. Случается даже,
что приходится бороться с обычаем, который был некогда общим,
но который более не таков и противится установлению новых и
необходимых обычаев. Но мы не можем заниматься этим казуи
стическим вопросом.
в большой мере необдуманных движений, тем не менее
оно играет полезную роль. Только роль эта не в том,
в чем ее обыкновенно видят. Оно не служит - или слу
жит только второстепенным образом - исправлению ви
новного или устрашению его возможных подражателей;
с обеих точек зрения польза его по справедливости со
мнительна и, во всяком случае, незначительна. Его ис
тинная функция - сохранить целостность общественной
связи, поддерживая всю ее жизненность в общем созна
нии. Последнее, будучи отрицаемо так категорически,
потеряло бы часть своей энергии, если бы эмоциональная
реакция группы не компенсировала этой потери, а отсю
да вытекало бы ослабление социальной солидарности.
Необходимо, значит, чтобы оно во всю мощь утверждало
себя в тот момент, когда оно испытывает противодейст
вие, а единственное средство утвердить себя - это выра
зить единодушное отвращение, вызываемое преступлени
ем, при помощи подлинного действия, которое может со
стоять только в страдании, причиняемом виновному.
Таким образом, это страдание, будучи необходимым про
дуктом порождающих его причин, не есть бесцельная
жестокость. Это знак, свидетельствующий, что коллектив
ные чувства все еще коллективны, что единение умов в
одной и той же вере сохраняется - и таким образом оно
возмещает зло, нанесенное преступлением обществу. Вот
почему есть основание утверждать, что преступник дол
жен страдать пропорционально своему преступлению;
вот почему теории, отрицающие искупительный характер
наказания, кажутся многим умам разрушающими обще
ственный порядок. Дело в том, что эти теории могли бы
применяться только в обществе, где всякое коллективное
сознание было бы почти уничтожено. Без этого необходи
мого удовлетворения не могло бы быть сохранено то, что
называется нравственным сознанием. Можно поэтому без
всякой парадоксальности утверждать, что главное назна
чение наказания - воздействовать на добропорядочных
людей; так как оно способствует залечиванию ран, на
несенных коллективным чувствам, то оно может испол
нять свою роль только там, где эти чувства существуют,
и в той мере, в какой они живы. Несомненно, предупреж
дая в умах, уже потрясенных, новое ослабление коллек
тивной души, оно может помешать умножению преступ
лений, но этот результат, полезный сам по себе, только
частное следствие. Словом, чтобы составить себе точное
представление о наказании, дблжно примирить обе про107
тивоноложные теории: ту, которая в наказании видит
искупление, и другую, делающую из него орудие социаль
ной самозащиты. Оно действительно имеет функцией
защищать общество, но это потому, что оно искупитель
но; а с другой стороны, если оно должно быть искупи
тельным, то не потому, что страдание в силу какого-то
мистического свойства выкупает вину, но потому, что
только при этом условии оно может произвести свое со
циально полезное действие ' .
Из этой главы следует, что существует социальная
солидарность, происходящая от того, что известное число
состояний сознания является общим для всех членов од
ного и того же общества. Именно она материально выра
жается в уголовном праве, по крайней мере в наиболее
существенных ее чертах. Доля ее в общей интеграции
общества зависит, очевидно, от объема социальной жиз
ни, который охватывает и регламентирует общее созна
ние. Чем больше существует разнообразных отношений,
где последнее дает себя знать, тем больше создает оно
уз, связывающих индивида с группой, тем полнее, сле
довательно, осуществляется общественная связь от этой
причины и песет на себе ее след. Но, с другой стороны,
число этих отношений само по себе пропорционально
числу карательных правил; определяя, какую часть юри
дического аппарата представляет уголовное право, мы
тем самым измерим относительное значение этой соли
дарности. Правда, поступая таким образом, мы не при
мем в расчет некоторых элементов коллективного созна
ния, которые по причине своей меньшей энергии или
неопределенности остаются чуждыми уголовному праву,
содействуя тем не менее утверждению социальной гар
монии. Это те элементы, которые защищаются просто
диффузными наказаниями. Но то же самое относится и
к другим частям права. Нет таких правовых норм, кото
рые не дополнялись бы правами, а поскольку есть осно
вание предположить, что отношение между правом и
нравами одинаково в этих различных сферах, то это ис
ключение не грозит исказить результаты нашего срав
нения.
" Говоря, что наказание в том виде, в каком оно существует,
имеет свое основание, мы не считаем, что оно совершенно и не мо
жет быть улучшено. Наоборот, очевидно, что, будучи большей ча
стью продуктом чисто механических причин, оно может только
весьма несовершенным образом приспособития к своей роли. Речь
идет только о его общем обосновании.
Закладка в соц.сетях
