Жанр: Электронное издание
Глава til
ВТОРИЧНЫЕ ФАКТОРЫ
ВОЗРАСТАЮЩАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ
КОЛЛЕКТИВНОГО СОЗНАНИЯ И ЕЕ ПРИЧИНЫ
Мы видели в первой части этого труда, что коллективное
сознание до мере развития разделения труда становилось
слабее и неопределеннее. В силу именно этой прогресси
рующей неопределенности разделение труда становится
главным источником солидарности. Так как оба эти явле
ния в указанном отношении связаны, то небесполезно
исследовать причины этого регресса коллективного созна
ния. Несомненно, показав его закономерность, мы прямо
установили, что оно определенно зависит от некоторых
основных условий социальной эволюции. Но это заклю
чение предыдущей книги было бы еще более бесспорным,
если бы мы нашли эти условия.
Этот вопрос, впрочем, связан с тем, который мы сей
час рассматриваем. Мы только что показали, что про
гресс разделения труда вызван усиливающимся давле
нием, оказываемым друг на друга социальными единица
ми и заставляющим их развиваться во все *алее
расходящихся направлениях. Но это давление все время
нейтрализуется противоположным давлением, оказывае
мым коллективным сознанием на каждое отдельное со
знание. В то время как первое побуждает нас становить
ся особой личностью, второе, наоборот, заставляет нас
походить на всех. В то время как первое склоняет нас
следовать влечению собственной природы, второе сдержи
вает нас и мешает уклоняться от коллективного типа.
Другими словами, для того чтобы могло возникнуть и
развиться разделение труда, недостаточно, чтобы у инди
видов были зародыши социальных способностей или что
бы они побуждались изменяться в направлении этих спо
собностей; нужно еще, чтобы индивидуальные изменения
были возможны. Но они не могут произойти в том слу
чае, когда они противостоят какому-нибудь сильному и
определенному состоянию коллективного сознания; ибо
чем сильнее состояние сознания, тем более оно сопротив
ляется всему, что может его ослабить; чем оно опреде
ленней, тем меньше места оставляет оно изменениям.
Значит, можно предвидеть, что прогресс разделения тру
да будет тем медленнее и труднее, чем больше энергии
и определенности будет иметь общее сознание. Наоборот,
он будет тем быстрее, чем легче индийид сможет гармо
нировать со своей личной средой. Но самого существова
ния такой среды для этого недостаточно; нужно еще, что
бы каждый мог свободно приспособиться к ней, т. е. был
способен независимо двигаться даже тогда, когда группа
не движется в то же время и в том же направлении.
А мы знаем, что собственные движения *частных лиц тем
реже, чем более развита механическая солидарность.
Существует множество примеров, где можно прямо
наблюдать это нейтрализующее влияние коллективного
сознания на разделение труда. Пока закон и нравы де
лают из неотчуждаемости и нераздельности недвижимой
собственности строгую обязанность, еще нет условий, не
обходимых для появления разделения труда. Каждая
семья образует компактную массу, и все занимаются тем
же: эксплуатацией наследственной вотчины. У славян
задруга увеличивается часто в таких размерах, что нище
та там бывает велика; однако так как семейный дух
очень силен, то обычно продолжают жить сообща, вместо
того чтоб взяться за какие-нибудь другие занятия на сто
роне, такие, как занятия моряка или купца. В других
общадтвах, где разделение труда продвинулось далее,
каждый класс имеет определенные и всегда одни и те же
функции, в которых запрещены всякие нововведения.
В некоторых обществах существуют целые категории
профессий, доступ к которым более или менее определен
но закрыт для граждан. В Греции ', в Риме ' промыш
ленность и торговля были презираемыми занятиями;
у кабилов некоторые ремесла, такие, как, например, ре
месло мясника, сапожника и пр., осуждаются обществен
ным мнением ''. Значит, специализация не может проис
ходить в этих различных направлениях. Наконец, даже у
народов, у которых экономическая жизнь уже достигла
известного развития, например у нас во времена старин
ных корпораций, функции регламентировались таким об
разом, что разделение труда не могло прогрессировать.
Там, где каждый обязан был работать по одному об'
Bassehenschatz. Besitz mid Erwerl).
' Согласно Дионисию Галикарнасскому (IX, 25), в первые вре
мена республики ни один римлянин не смел стать торговцем или
ремесленником. Цицерон также говорит о всяком наемном труде
как об унижающем ремесле. См.: De officlis, I, 42.
" Hanoteau et Letourneux. Jja Cabylie et leg coutumes cabyles,
11, p. 23.
разцу, всякое индивидуальное изменение было цевоз
мажно *.
То nit' яв-югтпе происходит в сфере ойщественных
представлении. Религия, эта важггая форма коллелтивного
сознания, первоначально поглощает все функции пред
ставлений вместе с практическими функциями. Первые
отделяются от последних только с появлением филосо
фии. Но последняя возможна только тогда, когда религия
потеряла часть своей власти. Этот новый способ пред
ставлять вещи сталкивается с коллективным мнением.
которое сопротивляется. Иногда утверждали, что свобод
ная критика вызвала упадок религиозных верований:
но она предполагает, в свою очередь, предварительный
упадок самих этих верований. Она может происхо
дить только в том случае, если это позволяет общая
вера.
Такой же антагонизм вспыхивает всякий раз при об
разовании повой науки. Само христианство, хотя оно
сразу же уделило индивидуальной рефлексии более ши
рокое место, чем любая другая религия, не могло избе
жать этого закона. Несомненно, противодействие было
менее энергичным, пока ученые ограничивали свои ис
следования материальным миром, так как он принци
пиально был отдан на обсуждение людей. Притом, так
как эта отдача никогда не была полной, так как хри
стианский Бог не вполне чужд делам нашей земли, неиз
бежно происходило, что и естественные науки не в одном
вопросе находили препятствие со стороны веры. Но, когда
сам человек стал объектом науки, сопротивление стало
особенно энергичным. Верующий в самом деле не
может не питать отвращения к идее, что человек
будет изучаться как естественное существо, аналогичное
другим, а моральные факты - как факты природы. Из
вестно, как эти коллективные чувства в самых различ
ных формах препятствовали развитию психологии и со
циологии.
Итак, нельзя считать полным объяснение прогресса
разделением труда, когда доказано только, что он необхо
дим в силу изменений, произошедших в социальной сре
де. Он зависит еще от вторичных факторов, которые
могут или ускорить, или замедлить, или совсем воспре
пятствовать его двиятению. Me нужно, в самом деле, аа'
Levasseur. Lps classes ouvriercs сп France jusqu'a la Revolu
tion, passim.
бывать, что специализация - не единственный возмож
ный исход в борьбе за существование: есть также эмигра
ция, колонизация, отречение от непрочного и все более
оспариваемого существования, наконец, полное уничтоже
ние более слабых путем самоубийства пли иным путем.
Так как результат в известной мере неопределенен и борю
щиеся не обязательно направляются к одному из этих
выходов, исключая другие, то они направляются к тому,
который более доступен им. Без сомнения, если ничто не
мешает развитию разделения труда, они специализи
руются. Но если обстоятельства делают невозможным
или слишком трудным этот выход, то приходится прибег
нуть к какому-нибудь другому.
Первый из этих вторичных факторов состоит в боль
шей независимости индивидов по отношению к группе,
независимости, позволяющей им свободно изменяться.
Разделение физиологического труда подчинено тому же
условию. "Даже близкие друг другу анатомические эле
менты,- говорит Перье,- сохраняют относительно свою
индивидуальность. Каково бы ни было их число, как в
высших, так и в низших организмах, они питаются,
растут и размножаются, не заботясь о своих соседях.
'В этом состоит лаком независимости анатомических эле
ментов, ставший столь плодотворным в руках физиоло
гов. Эта независимость должна рассматриваться как необ
ходимое условие свободного развития более общей спо
собности пластид, а именно изменчивости под влиянием
внешних обстоятельств или даже некоторых внутренне
присущих протоплазме сил. Благодаря их способности
изменяться и их взаимной независимости, элементы, воз
никшие одни из других и первоначально подобные между
собой, могли изменяться в разных направлениях, прини
мать различные формы, приобретать новые функции
и свойства" '
В противовес тому, что происходит в организмах, эта
независимость не является в обществах исходным фак
том, так как вначале индивид поглощен группой. Но мы
видели, что впоследствии она появляется и постоянно
прогрессирует одновременно с разделением труда, вслед
ствие регресса коллективного сознания. Остается иссле
довать, как это полезное условие разделения социального
труда осуществляется по мере того, как оно становится
необходимым. Несомненно, дело в том, что оно само за'
Colonies animales, p. 702.
висит от причин, вызвавших прогресс специализаций.
Но каким образом увеличение объема и плотности об
ществ может порождать этот результат?
В небольшом обществе среда обитания группы конкрет
на, так как все находятся приблизительно в одинаковых
условиях существования. Она состоит из всякого рода
существ, наполняющих социальный горизонт. Состояния
сознания, представляющие ее, имеют, стало быть, тот же
характер. Сначала они относятся к определенным пред
метам, таким, как, например, это животное, это дерево,
эта естественная сила и т. д. Притом, так как все нахо
дятся в одинаковом положении по отношению к этим
объектам, они одинаковым образом воздействуют на все
сознания. Все племя, если оно не слишком обширно,
одинаково наслаждается или страдает от преимуществ
или неудобств, доставляемых солнцем или дождем, теп
лом или холодом, такой-то рекой, таким-то источником
и т. д. Коллективные впечатления, возникающие из слия
ния всех этих индивидуальных впечатлений, определен
ны в своей форме, как п в своих объектах, и следова
тельно, общее сознание имеет определенный характер.
Но оно изменяет свою природу по мере того, как общест
ва становятся более объемистыми. Поскольку последние
распространяются по более широкой территории, то кол
лективное сознание должно стать выше всех местных
различий, должно господствовать над пространством
и, следовательно, становиться абстрактней. Ибо только
общие явления могут быть общими для всех этих раз
личных сред. Это уже не такое-то животное, но такой-то
вид; не такой-то источник, но источники; не такой-то лес,
но лес in abstracto.
С другой стороны, так как условия жизни повсюду не
одни и те же, то эти общие объекты - каковы бы они
ни были - не могут более вызывать повсюду столь же
одинаковые чувства. Коллективная равнодействующая не
имеет более прежней четкости, и это тем более, чем не
сходное составляющие ее элементы. Чем больше разли
чий между индивидуальными портретами, послужившими
для создания сложного портрета, тем неопределеннее по
следний. Правда, местные коллективные сознания могут
сохранять свою индивидуальность внутри общего коллек
тивного сознания, и, охватывая меньшие горизонты, они
скорее остаются конкретными. Но мы знаем, что они
мало-помалу растворяются внутри первого, по мере того
как исчезают социальные сегменты, которым они соответ
ствуют.
Факт, может быть, лучше всего демонстрирующий эту
возрастающую тенденцию общего сознания,- это парал
лельное возрастание трансцендентности наиболее суще
ственного из его элементов, а именно понятия божества.
Первоначально боги неотличимы от вселенной, или, точ
нее, существуют не боги, а только священные существа,
причем их священный характер не связан с какой-то
внешней сущностью как со своим источником. Животные
пли растения вида, служащего тотемом для клана, яв
ляются объектом культа, по это не значит, что какой-то
принцип sui generis'** сообщает им извне их божествен
ную сущность. Эта сущность им внутренне свойственна;
они божественны сами по себе. Но мало-помалу рели
гиозные силы отрываются от объектов, для которых они
вначале служили лишь атрибутами, и гипостазируются.
Так образуется понятие о духах пли о богах, которые,
где бы они ни обитали, существуют, однако, вне конкрет
ных объектов, с которыми они преимущественно связа
ны ' Уже благодаря этому они содержат в себе нечто
менее конкретное. Тем не менее независимо от того, мно
гочисленны они или сведены к некоторому единству, они
все равно имманентны миру. Отчасти отделенные от
объектов, они все-таки находятся в пространстве. Они,
стало быть, остаются совсем близко от нас, постоянно
вторгаясь в нашу жизнь. Греко-латинский политеизм,
представляющий собой более высокую и лучше организо
ванную форму анимизма, означает дальнейший прогресс
в направлении трансцендентности. Местопребывание бо
гов более резко отличается от местопребывания челове
ка. Удалившись на таинственные высоты Олимпа или в
глубины земли, они лично только иногда вмешиваются в
человеческие дела. Но только с христианством Бог окон
чательно удаляется из пространства; его царство - уже
не от мира сего: расхождение между божеством и при
родой столь полно, что превращается даже в антагонизм.
В то же время понятие бодюства становится более общим
и абстрактным, ибо оно образовано не из ощущений, как
вначале, но из идей. Бог человечества неизбежно менее
конкретен, чем бог клана или античного города.
" См.: Reville. Religions dog peoples поп civilises, I, p. 67 etc.;
I I, p. 230 etc.
Одновременно с религией универсализируются право
вые и моральные правила. Связанные сначала с местны
ми условиями, с этническими, климатическими и прочи
ми особенностями, они понемногу освобождаются от них
и становятся тем самым более общими. Непрерывное па
дение определенвости делает заметным это увеличение
общности. В низших обществах даже внешняя форма по
ведения определена заранее вплоть до деталей. Способ,
каким человек должен питаться, одеваться в конкретных
обстоятельствах, жесты, которые он должен делать, фор
мулы, которые он должен произносить, точно определе
ны. Наоборот, чем дальше от исходной точки, тем более
моральные и юридические правила теряют в ясности и
точности. Они регламентируют только самые общие фор
мы поведения, причем весьма общим образом, говоря,
что должно быть сделано, а не как это должно быть сде
лано. Но все, что определенно, выраямется в определен
ной форме. Если бы коллективные чувства имели ту же
определенность, что и некогда, то они не выражались бы
менее определенным образом. Если бы конкретные дета
ли действия и мысли были бы так же единообразны, то
они были бы так же обязательны.
Не раз было отмечено, что цивилизация имеет тенден
цию стать рациональнее и логичнее; теперь понятна при
чина этого. Рационально только то, что универсально.
Смущает ум частное и конкретное. Мы хорошо мыслим
только об общем. Следовательно, чем ближе общее созна
ние к отдельным вещам, тем более точный отпечаток их
оно носит и тем оно непонятнее. Вот где источник воз
действия, оказываемого на нас первобытными цивилиза
циями. Не будучи в состоянии свести их к логическим
принципам, мы склонны видеть в них только странные
и случайные комбинации разнородных элементов. В дей
ствительности в них нет ничего искусственного; нужно
только искать определяющие их причины в ощущениях
и движениях чувства, а не в понятиях, и если это так,
то потому, что социальная среда, для которой они созда
ны, недостаточно обширна. Наоборот, когда цивилизация
развивается на более обширном поле деятельности, когда
она применяется к большему числу людей и вещей, то в
ней неизбежно появляются и становятся господствующи
ми общие идеи. Понятие человека, например, замещает в
праве, в нравственности, в религии понятие римлянина,
которое, будучи более конкретным, труднее поддается
научному познанию. Итак, возрастание оьъема обществ и
их плотности объясняют этот великий переворот.
Ио чем более общим становится коллективное созна
ние, тем больше места оставляет оно индивидуальным
изменениям. Когда Саг находится вдали от вещей и лю
дей, то воздействие его уже не дает себя знать ежеминут
но и не простирается на все. Твердыми остаются только
абстрактные правила, которые можно свободно применять
весьма разнообразными способами. Притом они не имеют
ни того же влияния, ни той же силы. Действительно,
если обычаи и формулы, когда они точны, определяют
мысль и движения с необходимостью, похожей на неиз
бежность рефлексов, то эти общие принципы, наоборот,
могут превратиться в деда только с помощью интеллекта.
Но как только мысль разбужена, сдержать ее нелегко.
Набравшись энергии, она развивается самопроизвольно
далее предписанных ей пределов. Начинается с того, что
некоторые пункты веры ставятся выше обсуждения; за
тем это обсуждение доходит и до них. Хотят объяснить
себе их, выясняют у них основания их существования,
и, как бы они ни выдержали этого испытания, они
теряют тут часть своей силы. Идеи, прошедшие через
рефлексию, никогда не имеют той же принудительной
силы, что инстинкты; так, обдуманные движения не
имеют той внезапности, что непроизвольные движения.
Коллективное сознание, становясь рациональнее, стано
вится, стало быть, менее повелительным, по этой же при
чине оно меньше мешает свободному развитию индиви
дуальных различий.
Но не эта причина играет важнейшую роль.
Силу коллективным состояниям сознания придает не
только то, что они являются общими для теперешнего по
коления, но особенно то, что они в большинстве случаев
завещаны предыдущими поколениями. Общее сознание в
самом деле устанавливается весьма медленно и изменяет
ся точно так же. Требуется время, чтобы какая-нибудь
форма поведения или верования достигла этой степени
общности и кристаллизации; нужно также время, чтобы
она потеряла ее. Следовательно, она почти целикомпродукт
прошлого. Но то, что приходит из прошлого, во
обще бывает предметом особенного уважения. Обычай,
с которым единодушно сообразуются все, несомненно,
обладает большим престижем; но если он силен, кроме
того, сочувствием предков, то еще менее осмеливаются от
него уклоняться. Авторитет коллективиого сознания со
здается, стало быть, в большой мере авторитетом тради
ции. Мы увидим, что последний неизбежно уменьшается
по мере исчезновения сегментарного типа.
Действительно, когда он резко выражен, сегменты об
разуют известное количество маленьких обществ, более
или менее закрытых друг для друга. Там, где они имеют
семейное основание, сменить их так же трудно, как сме
нить семью, и если при наличии только территориальной
основы разделяющие их перегородки проницаемы, то,
однако, они все-таки сохраняются. Еще в средине века
рабочему было трудно найти работу в другом городе *I
внутренние таможни образовали, кроме того, вокруг каж
дого социального сегмента пояс, защищавший его от про
никновения посторонних элементов. В этих условиях ин
дивид удерживается на родной земле не только потому,
что он притягивается связывающими его с ней узами, во
и потому, что он отталкивается другими сегментами;
редкость путей сообщения и связи служит доказатель
ством этой замкнутости каждого сегмента. Вследствие
этого причины, удерживающие человека в его родной
среде, удерживают его в его семейной среде. Вначале обе
эти среды сливаются между собой, и если позже они ста
новятся различными, то невозможно все-таки намного
удалиться от второй, когда нельзя выйти из первой. Сила
притяжения, вытекающая из единокровности, оказывает
свое действие с максимальной интенсивностью, так как
каждый остается всю свою жизнь рядом с самим источ
ником этой силы. Чем более сегментарна социальная
структура, тем чаще семьи образуют большие, компакт
ные, нераздельные массы: это закон, не имеющий исклю
чений '
Наоборот, по мере того как исчезают демаркационные
линии, разделяющие различные сегменты, становится не
избежным нарушение этого равновесия. Так как индиви
ды не удерживаются более в местах своего происхожде
ния, открывающееся перед ними свободное пространство
притягивает их к себе, они не могут не распространяться
по нему. Дети уже не остаются навечно связанными со
* Levasseur. Ор. cit., 1. у. 239.
' Читатель сам видит *акты, подтверждающие этот закон, точ
ного доказательства которого мы не можем тут дать. Он следует
из проведенных нами исследований о семье, которые мы надеемся
опубликовать в ближайшем будущем.
страной своих родителей, но уходят искать счастья во
нсех- направлениях. Население смешивается, н благодаря
этому существовавшие в нем первоначальные различия
окончательно пропадают. К сожалению, статистика не
позволяет нам проследить в истории ход этих внутренних
миграций, но имеется факт, достаточно убедительно сви
детельствующий об их возрастающем значении,- это об
разование и развитие городов. Города в действительности
образуются не каким-то самопроизвольным ростом, а по
средством иммиграции. Своим существованием и прогрес
сом они не только не обязаны нормальному превосходству
рождаемости над смертностью, но, наоборот, отличаются
в этом отношении общим дефицитом. Следовательно, толь
ко извне могут опи получать элементы, за счет которых
они возрастают ежедневно. Согласно Дюнану *, ежегод
ный прирост совокупности населения 31 большого города
Европы обязан 78*.6 на 1000 иммиграции. Во Франции
перепись 1881 г. показала сравнительно с переписью
1876 г. увеличение на 766000 жителей; департамент Сены
и 45 насчитывающих более ЗОООО жителей городов "по
глотили из числа пятилетнего прироста более 661 000 жи
телей, оставив на долю средних городов, мелких городков
и деревень только 105 ООО" ' . Но эти большие мигра
ционные движения направляются не только к большим
городам; они направляются и к соседним областям. Бертильон
вычислил, что в течение 1886 г., в то время как
в среднем во Франции на 100 жителей только 11,25 ро
дились вне департамента, в департаменте Сены их было
34,67. Эта пропорция пришельцев тем больше, чем много
люднее города департамента. Она равна 31,47 в Райском
департаменте; 26,29-в департаменте Буш-дю-Рои;
26,41-в департаменте Сены и Уазы"; 19,46-в де
партаменте Нор; 17,62-в департаменте Жиронды".
Это явление свойственно не только большим городам; оно
происходит также, хотя с меньшей интенсивностью, в ма
леньких городах, в местечках. "Все эти агломерации по
стоянно увеличиваются за счет более мелких общин, так
что при каждой переписи замечают, что число городов
всех категорий увеличивается на несколько единиц" "
" Цит. по: Layet. Hygiene des лауаацз, последняя глава.
' Dumont. Depopulation et civifisation, р. 175.
" Это высокое число - следствие соседства Парижа.
'" Dictionnaire encyclop6dique des sciences m6dicalcs, статья
"Миграция".
'3 Dunlont. Ор. cit., р.178.
Но большая подвижность социальных единиц, связан
ная с этими миграционными явлениями, вызывает ослаб
ление нсех традиций.
Действительно, особенную силу традиции придают ха
рактерные черты лиц, передающих и закрепляющих ее,-
я говорю о стариках. Они - живое выражение ее; они
одни были свидетелями того, что делали предки. Они
единственные посредники между настоящим и прошлым.
С другой стороны, они пользуются у поколений, которые
были воспитаны на их глазах и под их руководством,
престижем, которого ничто не может заменить. Действи
тельно, ребенок сознает свое низшее положение сравни
тельно со взрослыми окруямющими его людьми и чувст
вует, что зависит от них. Почтительное уважение его к
ним сообщается естественно всему, что исходит от них,
всему, что они говорят и что делают. Значит, авторитет
традиции в большой мере создается авторитетом возраста.
Все, что способствует продолжению этого влияния за пре.делы
детства, может только укрепить традиционные обы
чаи п верования. Это и происходит, когда человек про
должает жить в среде, в которой он был воспитан, ибо
он остается тогда связанным с лицами, знавшими его ре
бенком, и подчиняется их влиянию. Чувство, питаемое
им к ним, сохраняется и, следовательно, производит те
же действия, т. е. сдер*кивает слабые попытки нововведе
ний. Чтобы в обществе появились новшества, недостаточ
но рождения новых поколений; нужно еще, чтоб они не
слишком склонны были идти по следам своих предшест
венников. Чем глубже влияние последних, а оно тем
глубже, чем продолжительней, тем более существует пре
пятствий для изменений. Огюст Копт был прав, говоря,
что если бы человеческая жизнь была удесятерена, при
чем не изменилась бы относительная пропорция возрас
тов, из этого следовало бы "неизбежное, хотя и не под
дающееся измерению замедление нашего социального раз
вития" ''.
Обратное происходит, если человек на исходе юности
переносится в новую среду. Конечно, там он также нахо
дит людей старше себя; но это не те люди, воздействие
которых он испытал в течение детства. Уважение, питае
мое к ним, меньше и условнее, так как оно не связано
ни с какой действительностью, ни теперешней, ни про
шедшей. Он не зависит от них и никогда не зависел;
" Coups de philosophie positive, IV, р. 451.
он, стало быть, может уважать их только по аналогии.
Известно, впрочем, что почитание возраста все более
ослабевает вместе с цивилизацией. Столь развитое не
когда, оно теперь сводится к нескольким обрядам вежли
вости, внушаемым своего рода состраданием. Стариков
более жалеют, чем боятся. Возрасты нивелированы. Все
люди зрелого возраста относятся друг к другу почти как
равные. Вследствие этого нивелирования нравы предков
теряют свое влияние, ибо они не имеют у взрослого чело
века авторитетных представителей. К ним относятся сво
боднее, так как относятся свободнее к тем, кто их вопло
щает. Связь времен менее ощутима, так как она не имеет
уже своего материального выражения в непрерывном со
прикосновении следующих друг за другом поколений. Не
сомненно, действие начального воспитания продолжает
давать себя знать, но с меньшей силой, так как оно не
поддерживается.
Расцвет юности, кроме того, представляет собой вре
мя, когда люди нетерпеливее всего относятся ко всякой
узде и больше всего жаждут перемен. Бурлящая в них
жизнь не имела еще времени утвердиться, окончательно
Припять определенные формы, и она слишком интенсив
на, чтобы подвергнуть себя дисциплине без сопротивле
ния. Эта потребность удовлетворится тем легче, чем мень
ше ее будут удерживать извне, а удовлетвориться она
может только за счет традиции. Последняя получает
брешь именно тогда, когда она теряет свои силы. Раз
появившись, этот зародыш слабости с каждым поколе
нием может только развиваться; ибо принципы, автори
тет которых чувствуется меньше, и передаются с мень
шим авторитетом.
Характерный факт доказывает это влияние возраста
на силу традиции.
Именно потому, что население больших городов попол
няется в основном за счет иммиграции, оно состоит глав
ным образом из людей, которые, став взрослыми, покину
ли домашний очаг и избавились от влияния стариков.
Поэтому число стариков в них весьма незначительно,
тогда как, наоборот, число людей в расцвете сил очень
велико. Шейссон доказал, что кривые, представляющие
население разных возрастных групп для Парижа и про
винций, пересекаются только в возрасте 15-20 лет и
ДО-51) лет. Между 20 и ДО годами парижская кривая
значительно выше; за этим возрастом она ниже "'.
" La question de la population. Annales d'hygiene, 1884.
В 1881 г. в Париже насчитывалось HIS человек от 20
до 25 'лет на 874 в остальной части страны " Во всем
департаменте Сены обнаруживается на 1000 жителей 731
от 15 до 60 лет и только 76 выше этого возраста, между
тем как провинция имеет только 618 первых и 106 вто
рых. В Норвегии, согласно Жаку Бертильону, соотноше
ния на 1000 жителей следующие:
Города Деревни
От 15доЗО лет 278 239
ОтЗОдо45 " 205 183
От45до60 " 110 120
От 60 и выше " 59 87
Таким образом, минимум умеряющего влияния воз
раста находится в больших городах; в то же время нигде
традиции не имеют так мало влияния на умы. Большие
города, бесспорно, очаги прогресса; в них вырабатывают
ся идеи, моды, нравы, новые потребности, которые затем
распространяются на остальную часть страны. Когда об
щество изменяется, то обычно оно следует за ними и подр
ая*ает им. Настроения в них так подвижны, что все при
ходящее из прошлого кажется там несколько подозри
тельным; наоборот, новшества, каковы бы они ни были,
пользуются престижем, почти равным тому, какой преж
де имели обычаи предков. Умы в них естественно направ
лены к будущему. Поэтому жизнь в них изменяется с
поразительной быстротой: верования, вкусы, страсти на
ходятся там в постоянном развитии. Нет более благо
приятной почвы для развития всякого рода. Дело в том,
что коллективная жизнь не может носить непрерывный
характер там, где различные слои социальных единиц,
призванные замещать друг друга, до такой степени оторва
ны друг от друга.
Обнаружив, что во время юности и особенно зрелости
обществ уважение к традициям гораздо больше, чем во
время старости, Тард пришел к выводу, что упадок тра
диций можно представить как просто переходную фазу,
как мимолетный кризис социальной эволюции. "Чело
век,- говорит он,- ускользает от ига обычая только для
того, чтобы снова подпасть под него, т. е. чтобы утвер
дить и закрепить в нем завоевания, осуществленные бла
годаря временному освобождению от него" " Эта ошпб'*
Annales de la vine de Paris.
" Lois de rimitation, p. 271.
ка, по нашему мнению, связана с применяемым актором
методом сравнения, неуместность которого мы yule не
однократно отмечал*?. Конечно, если сопоставлять конец
одного общества с началом того, которое за ним следует,
то мы констатируем возврат традиционализма; но эта
фаза, с которой начинает всякий социальный тип, всегда
гораздо менее сильна, чем она была у непосредственно
предшествующего типа. Никогда у нас нравы предков не
были объектом того суеверного культа, которым они
пользовались в Риме; никогда в Риме не было института,
надобного тому что был YpHTO *QfQ*OlW* "* в афин
ском праве, противостоявшего всякому нововведению "
Даже во времена Аристотеля в Греции стоял вопрос
о том, хорошо ли изменять установленные законы для
улучшения их, и этот философ высказывается в утверди
тельном смысле только с величайшей осмотритель
ностью " Наконец, у евреев всякое уклонение от тради
ционного правила было еще более невозможным, по
скольку это было безбожием. Но, чтобы судить о ходе
социальных событий, не следует связывать концы сле
дующих друг за другом обществ, а сравнивать их только
в соответствующие периоды их истории. Если верно, что
всякая социальная жизнь стремится утвердиться и стать
обычаем, то форма, принимаемая ею, становится все ме
нее жесткой, все более доступной изменениям. Иными
словами, авторитет обычая уменьшается постоянно. Не
возможно, впрочем, чтобы было иначе, так как это ослаб
ление зависит от самых главных условий исторического
развития.
С другой стороны, поскольку общие верования и обы
чаи черпают значительную часть своей силы из силы
традиции, то очевидно, что они все менее и менее в со
стоянии препятствовать свободному распространению ин
дивидуальных изменений.
Наконец, по мере того как общество расширяется и кон
центрируется, оно все менее плотно облекает индивида
п, следовательно, слабее сдерживает появляющиеся стрем
ления к расхождению.
Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить боль
шие города с малыми. В последних каждый, кто стре"
см. о тми?, Meter, SchQrnann. Der attische Process.
" Аристотель. Политика, 11, 8, 12681)., 26.
МИТЕЙ освободиться от принятых обычаев, наталкивается
на сопротивление, иногда весьма сильное. Веяная попыт
ка обретения независимости становится поводом для пуб
личного скандала, и связанное с ним всеобщее осуждение
в состоянии обескуражить подражателей. Наоборот,
в больших городах индивид гораздо более свободен от
коллективного гнета; это факт, который невозможно оспо
рить. Мы тем сильнее зависим от общего мнения, чем
более внимательно оно наблюдает за всеми нашими по
ступками. Когда внимание всех постоянно сосредоточено
на том, что делает каждый, малейшее отклонение заме
чается и немедленно подавляется; наоборот, каждый тем
легче может следовать своим собственным путем, чем лег
че ускользнуть от этого контроля. Но, как говорит по
словица, нигде так хорошо не скроешься, как в толпе.
Чем обширнее и плотнее группа, тем менее коллективное
внимание, рассеянное на большой поверхности, в состоя
нии следить за движениями каждого индивида; ибо оно
не становится сильнее от того, что они становятся много
численнее. Оно направляется одновременно на слишком
много точек, чтобы быть в состоянии сконцентрироваться
на одной. Надзор делается слабее, потому что за слишком
многими людьми и вещами требуется надзирать.
Кроме того, одна из главных пружин внимания, ин
терес, так или иначе ослабевает. Мы хотим знать о по
ведении личности только в том случае, если ее образ про
буждает в нас воспоминания и связанные с ними эмо
ции, и это желание тем сильнее, чем многочисленнее и
энергичнее пробужденные таким образом состояния со
знания ' . Если же, наоборот, речь идет о том, кого мы
видим только изредка и мимоходом, то все, что касается
его, оставляет нас равнодушными, не вызывая в нас ни
какого отклика; следовательно, нам не хочется ни поин
тересоваться, что с ним, ни понаблюдать, что он делает.
Коллективное любопытство, значит, тем ?кивее, чем не
прерывнее и чаще личные отношения меткду индивидами;
с другой стороны, очевидно, что они тем реже и короче,
чем с большим числом лип, индивид находится в сно
шениях.
' Правда, в небольшом городе иностранец, незнакомец-пред
мет не меньшего надзора, чем тамошний житель; но это потому,
что представляющий его образ оказывается весьма живым по кон
трасту, так как он - исключение. Не так в большом городе, где он -
правило и где все, так сказать, незнакомцы.
Вот почему давление мнемя дает себя меньше знать
в крупных центрах. Внимание каждого рассеяно в слиш
ком многих различных направлениях; кроме того, люди
меньше знают друг друга. Даже соседи и члены одной
семьи находятся в контакте реже и менее регулярно, так
как они постоянно разделяются массой дел и посторон
них лиц. Конечно, если численность населения больше,
чем плотность его, то может случиться, что жизнь, рас
сеянная на большей поверхности, будет меньше в каждой
точке. Большой город распадается тогда на некоторое
число малых городков, и следовательно, предыдущие рас
суждения не во всем приложимы " Но повсюду, где
плотность агломерата пропорциональна его объему, лич
ные связи редки и слабы. Люди легче теряют друг друга
из виду, даже тех, которые совсем рядом, и в той же
мере ослабевает интерес друг к другу. Так как это взаим
ное равнодушие имеет следствием ослабление коллектив
ного надзора, то фактически сфера свободной деятель
ности каждого индивида расширяется, и постепенно факт
становится правом. Мы действительно знаем, что общее
сознание сохраняет свою силу только при условии недо
пущения противоречий; но вследствие этого уменьшения
социального контроля ежедневно происходят противоре
чащие ему действия, на которые оно не реагирует. Зна
чит, если есть такие действия, которые повторяются до
вольно часто и однообразно, то они в конце концов
истощают затрагиваемое ими коллективное чувство. Пра
вило не кажется столь же достойным уважения, если
оно перестает быть уважаемым, и притом безнаказанно;
предмет веры не кажется столь очевидным, если его
слишком часто оспаривали. С другой стороны, как только
мы воспользовались какой-то свободой, мы начинаем ис
пытывать потребность в ней; она становится для нас
столь же необходимой и священной, как и другие цен
ности. Мы считаем невыносимым контроль, привычку к
которому мы потеряли. Устанавливается право на ббльшую
автономию. Именно таким образом завоевания, осу
ществляемые индивидуальной личностью, когда ее слабее
сдерживают извне, в конце концов освящаются нравами.
Но этот факт, будучи резче выражен в больших горо
дах, свойствен не только им; он имеет место также и в
других, соответственно их значению. И так как исчезнове"
Здесь есть вопрос, требующий специального изучения. Нам
представляется, что в многолюдных, но неплотно населенных горо
дах коллективное мнение сохраняет свою силу.
кие сегментарного типа влечет за собой все более значи
тельное развитие городских центров, то вот первая при
чина того, что это явление должно развиваться, приобре
тая все более общий характер. Но, кроме того, по мере
возрастания моральной плотности общества оно само ста
новится похожим на большой город, как бы содержащий
в своих стенах целый народ.
Действительно, так как материальное и моральное
расстояния между различными областями стремятся и
нулю, то они по отношению друг к другу находятся н по
ложении, все более аналогичном положению различных
кварталов одногй города. Причина, вызывающая в больших
городах ослабление общего сознания, должна производить
свое действие на всем пространстве общества. Пока раз
личные сегменты, сохраняя свою индивидуальность, оста
ются замкнутыми друг для друга, каждый из них тесно
ограничивает социальный горизонт отдельных лиц. Ничто
не отвращает нас, отделенных от остальной части обще
ства более или менее непреодолимыми перегородками, от
местной жизни, и следовательно, вся наша деятельность
концентрируется в ней. Но по мере того как все полнее
совершается слияние сегментов, перспективы расширяют
ся тем более, что в то же время само общество вообще
становится обширнее. С этого времени даже обитатель
небольшого городка уже живет не только жизнью малень
кой группы, окружающей его непосредственно. Он завя
зывает отношения с отдаленными местностями, тем более
многочисленные, чем более продвинулась концентрация.
Его более частые путешествия, более активная переписка,
дела, которые он ведет вне своей группы, отвращают его
взор от того, что происходит вокруг него. Центр его жиз
ни и занятий уже не находится целиком в месте ого
жительства. Он, стало быть, менее интересуется соседя
ми, так как они занимают меньше места в его жизни.
Кроме того, городок имеет меньше влияния на него уже
только потому, что его жизнь шире этих узких рамок,
его интересы и привязанности простираются далеко за
их пределы. Благодаря всему этому, местное обществен
ное мнение меньше давит на каждого из пас, а поскольку
коллективное мнение общества не в состоянии заменить
предыдущего, ибо оно не может так близко надзирать за
поведением всех граждан, коллективный надзор безвоз
вратно ослабляется, общее сознание теряет свой автори
тет, индивидуальная изменчивость возрастает. Словом,
чтобы социальный контроль был строг и общее сознание
сохранялось, необходимо, чтобы общество было разделено
на достаточно малые участки, полностью облекающие ин
дивида; наоборот, и то н другое ослабляется по мере ис
чезновения этих делений".
Но могут сказать, что преступления, с которыми свя
заны организованные наказания, никогда не оставляют
безразличными органы, обязанные их карать. Будет ли
город большим или малым, будет ли общество плотным
или пет - власти не оставляют безнаказанным преступ
ника. Казалось бы, ослабление, причину которого мы
указали, должно локализоваться в той части коллектив
ного сознания, которое вызывает только диффузные реак
ции, не простираясь далее. Но в действительности такая
локализация невозможна, так как обе эти области так
тесно связаны, что одна из них не может быть затрону
той без того, чтоб это не отозвалось на другой. Поступки,
караемые нравами, не являются по природе другими, не
жели те, которые наказывает закон; они только менее
серьезны. Следовательно, если среди них есть такие, ко
торые полностью теряют свое значение, то тем самым на
рушается соответствующая градация других; они пони
жаются на одну или несколько степеней и кажутся
менее возмутительными. Кто совсем нечувствителен к не
значительным проступкам, тот менее чувствителен к зна
чительным. Когда не придают большого значения просто
му пенспо.1пепию религиозных обрядов, тогда не так
сильно возмущаются против богохульства или святотат
ства. Если привыкли снисходительно смотреть на свобод
ные союзы, то и прелюбодеяние возмущает слабее. Когда
самые слабые чувства теряют свою энергию, более силь
ные, по того же рода п направленные на те же объекты,
не могут полностью сохранить свою энергию. Так потря
сение понемногу передается всему коллективному созна
нию.
Теперь попятно, почему механическая солидарность свя
зана с существованием сегментарпого типа, как мы это
установили в предыдущей книге. Эта специфическая
структура позволяет обществу как можно теснее сжи
мать в своих объятиях индивида; оно привязывает его
" К этой ochobhoit причине нужно добавить заразительное
влияние больших городов на малые и последних - на деревни. Но
ято влияние второстепенное, приобретающее, кроме того, значение
только по мере возрастания социальной плотности.
дальнее к семейной среде п. следойателыю, к традициями
наконец, способствуя ограничению соцналгэного горизонта.
оно способствует также " тому. чтоЛы сдергать его кон
кретным и опреде*юнным. Итак, то, что нидцвндуа-чьпал
личность поглощается в ко.члектнвной, вызывается *люто
механическими причинами, и такого же рода причины
способствуют тому, что она выделяется из последней.
Несомненно, это освобождение оказывается полезным или.
по крайней мере, используется. Оно делает возможным
прогресс разделения труда; вообще оно придает социаль
ному организму больше гибкости и эластичности. Но про
исходит оно не потому, что оно полезно. Оно существует
потому, что не может не быть. Опыт оказываемых им
услуг может только усилить его, если оно уже началось.
Можно, однако, задаться вопросом, не играет ли в ор
ганизованных обществах орган той же роли, что сегмент,
не грозит ли корпоративный и профессиональный дух за
менить приходской дух и оказывать на индивидов то же
давление. В этом случае они бы ничего не выиграли от
перемены. Это сомнение тем попятнее, что кастовый дух
несомненно имел такой результат, а каста - это социаль
ный орган. Известно также, насколько организация ремесленпых
цехов в течение долгого времени мешала раз
витию индивидуальных изменений; выше мы привели
примеры этого.
Бесспорно, организованные общества невозможны без
развитой системы правил, предопределяющих функцио
нирование каждого органа. По мере разделения труда
утверждается множество профессиональных систем нрав
ственности и права ". Но эта регламентация не умень
шает сферу деятельности индивида.
Во-первых, профессиональный дух может иметь влия
ние только на профессиональную жизнь. Вне этой сферы
индивид пользуется большей свободой, источник которой
мы указали. Правда, каста простирает свое воздействие
дальше, но она, собственно говоря, не орган. Это сегмент,
превратившийся в орган '"; она, стало быть, содержит
в себе признаки н того и другого. Она имеет специаль
ные функции, но в то же время составляет отдельное
" Этот третий результат только отчасти следует из природы
сегментов; главная причина его ле*кит в возрастании социального
объема. Остается узнать, почему вообще плотность увеличивается
одновременно с объемом. Мы выдвигаем это в качестве вопроса.
'" см. выше кн. 1, гл. V, особенно с. 213 и след.
"' см. выше с. I*.
общество внутри целостного агрегата. Она - общество-*
орган, аналогичное тем индивидам-органам, которые на
блюдаются у некоторых организмов " Благодаря этому
она заключает индивида в гораздо более узкие границы,
чем обыкновенные корпорации.
Во-вторых, так как эти правила имеют корни только
в незначительном числе сознаний и не затрагивают обще
ства в целом, то они в силу этой меньшем универсаль
ности имеют меньший авторитет. Они оказывают, таким
образом, меньшее сопротивление изменениям. Благодаря
этому собственно профессиональные проступки не так
серьезны, как другие.
С другой стороны, те же причины, которые в целом
ослабляют коллективный гнет, производят свое освободи
тельное действие как внутри корпорации, так и вне ее.
По мере того как сегментарные органы сливаются воеди
но, каждый социальный орган становится более объемис
тым, тем более что в принципе одновременно и общий
объем общества возрастает. Обычаи, общие для профес
сиональной группы, становятся, таким образом, более
общими и абстрактными, как и те, что свойственны все
му обществу и, следовательно, оставляют больше свободы
для частных расхождений. Также и ббльшая независи
мость новых поколений по отношению к старшим не мо
жет не ослабить традиционализм профессии, что дает ин
дивиду еще большую свободу в нововведениях.
Таким образом, не только по природе своей профес
сиональная регламентация менее, чем любая другая, пре
пятствует росту индивидуальных различий, но она пре
пятствует ему все менее и менее.
ВТОРИЧНЫЕ ФАКТОРЫ
(продолжение)
НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ
До сих пор мы рассуждали так, как будто разделение
труда зависит только от социальных причин. Однако оно
связано также с психоорганическими условиями. Инди
вид с рождением обладает способностями и склонностя
ми, больше предрасполагающими его к одним функциям,
'" См.: Perrier. Colonies animales, р. 764.
чем к Яругам, и это предрасположение имеет, конечно,
влияние на способ распределения занятий. По наиболее'
распространенному мнению, следовало бы в этом разли
чии натур видеть даже первое условие разделения труда,
основной смысл которого - "классификация индивидов
по их способностям" '. Интересно поэтому определить.
какова действительно доля этого фактора, тем более что
он составляет новое препятствие для индивидуальной из
менчивости п. следовательно, для прогресса разделения
ТРУДА.
Поскольку эти врожденные призвания передаются
нам предками, то они относятся не к условиям, в кото
рых находится теперь индивид, по к тем, в которых жили
его предки. Они, следовательно, связывают нас с нашей
расой, как коллективное сознание связывает нас с груп
пой, и, следовательно, мешают свободе наших движений.
Так как эта часть нас самих целиком обращена к про
шлому, причем не к нашему личному прошлому, то она
отвращает нас от сферы собственных интересов и проис
ходящих в ней изменений. Чем более она развита, тем
более она нас делает неподвижными. Раса и индивид -
две противоположные силы, изменяющиеся в обратном
отношении друг к другу. Пока мы только воспроизводим
и продолжаем наших предков, мы стремимся жить, как
жили они, и боремся со всякой новизной. Существо, кото
рое получило бы слишком много от наследственности,
было бы почти не способно ни к какому изменению;
именно так обстоит дело с животными, которые могут
прогрессировать только очень медленно.
Препятствие, встречаемое прогрессом с этой стороны,
даже труднее одолеть, чем то, которое происходит от
общности верований и обычаев. Эти последние навязы
ваются индивиду извне и посредством морального дейст
вия, между тем как наследственные стремления врожден
ны и имеют анатомическую основу. Таким образом, чем
больше доля наследственности в распределении занятий,
тем неизменнее это распределение, тем труднее, следова
тельно, происходит прогресс разделения труда, даже если
бы он был полезным. Именно это происходит с организ
мом. Функция каждой клетки определена от рождения.
"В живом животном,- говорит Спенсер,- прогресс орга
низации требует не только того, чтобы единицы, состав
ляющие каждую из дифференцированных частей, сохра'
Staurt Mill. Economie politique.
вяли каждая спае положение, но также, чтобы их потом
ство наследовало эти положения. Клетки печени, которые.
исполняя свою функцию, растут и дают начало новым
печеночным клеткам, уступают место последним, когда
разлагаются и исчезают; происходящие от них клетки не
направляются к почкам, мускулам, нервным центрам, для
того чтобы соединиться для выполнения функций" ' 110этому
изменения, происходящие в организации фидиолоточеского
труда, весьма редки, ограниченны и медленны.
Но многие факты показывают, что вначале наследст
венность имела весьма значительное влияние на распре
деление социальных функций.
Без сомнения, у самых первобытных народов она
t этой точки зрения не играет никакой роли. Несколько
начинающих специализироваться функций избирательны,
так как они еще не утвердились. Вождь или вожди мало
отличаются от управляемой ими толпы; их власть огра
ниченна и кратковременна; все члены группы находятся
на одинаковой ступени. Но, как только более явно появ
ляется разделение труда, оно закрепляется в передающей
ся наследственно форме; таким образом рождаются касты.
Индия дает нам совершеннейший образец этой организа
ции труда, но ее находят и в других местах. У евреев
единственные четко отделившиеся от других функции -
функции духовенства - были строго наследственными.
То же самое было в Риме со всеми общественными функ
циями, которые предполагали функции религиозные и ко
торые были привилегией одних патрициев. В Ассирии,
Персии, Египте общество разделяется подобным же обра
зом. Там, где касты стремятся исчезнуть, они заменяются
классами, которые, хотя и менее тесно закрыты по отно
шению к внешнему миру, тем не менее опираются на
тот же принцип.
Конечно, этот институт - не простое следствие факта
наследственной передачи. Многие причины способствова
ли его возникновению. Но он не мог бы ни стать таким
распространенным, ни существовать так долго, если бы
в общем он не имел следствием устройство каждого в под
ходящем ему месте. Если бы система каст была противо
положна индивидуальным стремлениям и социальному
интересу, то никакими искусственными приемами нельзя
было бы удержать ее. Если бы в среднем числе случаев
индивиды не были действительно рождены для функций,
' Spencer Н. Sociologie. III. р. 349.
предписываемых им законом или обычаем, то эта тради
ционная классификация граждан была бы быстро разру
шена. Доказательством служит то, что такое разрушениц
действительно происходит, как только возникает подобное
несоответствие. Твердость социальных рамок выражает,
стало быть, только неподвижный образ тогдашнего рас
пределения способностей, а сама эта неподвижность мо
жет происходить только от действия законов наследст
венности. Несомненно, воспитание, поскольку оно цели
ком происходило внутри семьи и продолжалось поздно
по указанным нами причинам, усиливало ее влияние;
но само оно не смогло бы привести к таким результатам.
Ибо оно действует полезно и эффективно только в том
случае, если осуществляется в направлении наследствен
ности. Одним словом, последняя могла стать социальным
институтом только там, где она играла действительно
социальную роль. Мы знаем, в самом деле, что древние
народы весьма живо представляли себе, что она являет
собой. Мы находим следы этого представления не только
в обычаях, о которых мы говорили, и в подобных им, но
оно прямо выражено в различных литературных памят
никах '. Невозможно, чтобы столь всеобщее представле
ние было простой иллюзией и не соответствовало ничему
в действительности. "Все народы,-говорит Рибо- имеют
веру, по крайней мере, туманную, в наследственную пере
дачу свойств. Можно даже утверждать, что эта вера была
живее в первобытные времена, чем в цивилизованные
эпохи. Именно из этой естественной веры возник инсти
тут наследования. Несомненно, что социальные и поли
тические причины или даже предрассудки должны были
способствовать ее развитию и укреплению; но было бы
нелепо думать, что ее изобрели" *.
Кроме того, наследственность занятий весьма часто
была правилом даже тогда, когда закон ее не предписы
вал. Так, медицина у греков вначале была предметом за
нятий небольшого числа семей. "Асклепиады или жрецы
Эскулапа называли себя потомками этого бога... Гиппо
крат был семнадцатым врачом в своей семье. Искусство
гадания, дар пророчества, эта высокая милость богов, по
мнению греков, чаще всего передавалась от отца к
сыну" ''. В Греции, говорит Герман, "наследственность
функции была предписана законом только в некоторых
3 Ribot. *'Неге*. 2 еА., р. 360.
lbid., р. ь5.
'' mbot. Ор. cit., р. 365. Ср.: Hermann. Griecll. Ал*, IV, 8. 353,
примеч. 3.
государствах и в отношении некоторых функций, близко
касавшихся религиозной жизни, таких, как, например,
в Спарте у поваров и флейтистов; но нравы сделали из
нее для профессии ремесленников факт более распро
страненный, чем это обыкновенно думают" ". Еще и
теперь во многих низших обществах функции распреде
ляются согласно расам. Во многих африканских племе
нах кузнецы происходят от другой расы, нежели осталь
ное население. Так же было у евреев во времена Саула.
"В Абиссинии почти все ремесленники принадлежат к
чужой расе; каменщик - евреи, кожевенник и ткач -
магометане, оружейник и ювелир - греки и копты.
В Индии многие кастовые различия, указывающие на
различия ремесел, еще н теперь совпадают с расовыми
различиями. Во всех странах со смешанным населением
потомки одной и той же семьи следуют обычаю посвя
щать себя определенным профессиям; так, в восточной
Германии рыболовами в течение веков были славяне" *.
Эти факты делают весьма правдоподобным мнение Люка,
что "наследственность профессий - первоначальный тип,
элементарная форма всех учреждений, основанных на
принципе наследственности моральной природы".
Но известно также, как медленно и трудно осуществ
ляется в этих обществах прогресс. Целыми веками труд
остается организованным одним и тем же образом; о ново
введениях никто и не думает. "Наследственность пред
стает здесь перед нами вместе со своими обычными
чертами: консервативностью, устойчивостью" '. Следова
тельно, чтобы разделение труда могло развиться, необхо
димо было, чтобы люди стряхнули иго наследственности,
чтобы прогресс сломил касты и классы. Прогрессирую
щее исчезновение последних доказывает действительно
реальность этого освобождения; ибо непонятно, как могла
бы наследственность ослабеть как институт, если бы она
ничего не потеряла из своих прав на индивида. Если бы
статистика была в прошлом достаточно обширной и содер
жала сведения по этому вопросу, она, весьма вероятно,
показала бы нам, что случаи наследования профессии)
становятся все реже. Бесспорно то, что вера в наследст'
Там же, с. 395, примеч. 2; гл. 1, с. 33. Относительно фактов
см.: Платон. Эвтифрон, а С.: Алкивиад, 121 А; Государство, IV,
4210; особенно Протагор, 328 А; Плутарх, Апофт., Лаков, 208 В.
* !?с11тч!1ег. Т.," Division Ли travail... Rpvup d'rcononlie politimlc.
1889. р. 590.
" /abot. Ор. cit., р. 360.
венность, некогда столь интенсивная, теперь сменилась
верой почти противоположной. Мы склонны верить, что
индивид в большей части - дитя своей деятельности,
и готовы даже отрицать наличие уз, связывающих его с
расой и заставляющих зависеть от нее. По крайней мере,
это весьма распространенное мнение, на которое жалуют
ся почти все психологи, изучающие наследственность.
Представляется довольно любопытным факт, что наслед
ственность по-настоящему вступила в область науки
именно тогда, когда почти полностью вышла из области
верований. Впрочем, тут нет противоречия. Коллективное
сознание утверждает не то, что наследственности не су
ществует, но что вес ее легче - и наука, как мы увидим,
не противоречит этому чувству.
Но важно прямо установить факт и особенно указать
причины его.
Во-первых, наследственность теряет свою власть в ходе
эволюции потому, что одновременно установились новые
способы деятельности, не зависящие от ее влияния.
Первое доказательство этого состояния наследствен
ности - это неподвижное состояние основных челове
ческих рас. С самых отдаленных времен не образовалось
новых рас; по крайней мере, если даже вместе с Катрфажем
" обозначать этим именем различные типы, вышед
шие из 3 или i основных крупных типов, то нужно доба
вить, что, чем дальше они от своих истоков, тем менее
они содержат существенные черты расы. Всякий, в самом
деле, согласится признать, что расу характеризует суще
ствование наследственных сходств; поэтому антропологи
берут за основание своих классификаций физические чер
ты, так как они больше всех других носят наследствен
ный характер. Но чем уже антропологические типы, тем
труднее определить их в функции исключительно органи
ческих свойств, так как последние теперь уже ни доста
точно четко разделены, ни достаточно многочисленные
Преобладающими становятся чисто моральные сходства,
устанавливаемые с помощью лингвистики, археологии,
сравнительного права; но нет никакого основания предпо
ложить, что они наследственны. Они служат скорее для
различения цивилизаций, чем рас. По мере развития зем
ной цивилизации формирующиеся человеческие разно'
См.: L'especo hurnainb.
10 9. дюркгейм ggg
видности становятся все менее наследственными; они все
менее и менее относятся к расам. Все усиливающаяся
неспособность нашего вида порождать новые расы обра
зует при этом сильнейший контраст с плодовитостью жи
вотных видов. Что это означает, как не то, что человече
ская культура по мере развития все более и более про
тивостоит такой передаче свойств. То, что люди
прибавляли и прибавляют ежедневно к этому первона
чальному фонду, закреплявшемуся веками в исходной
структуре рас, таким образом все более и более усколь
зает от действия наследственности. Но если так оно об
стоит с общим течением Цивилизации, то с тем большим
основанием применимо это к каждому из образующих его
частных потоков, т. е. к каждой функциональной дея
тельности и ее продуктам.
Нижеследующие факты подтверждают это заклю
чение.
Установлено, что степень простоты психических фак
тов дает меру их способности к передаче. Действитель
но, чем сложнее состояния сознания, тем легче они раз
лагаются, так как большая их сложность держит их в
состоянии неустойчивого равновесия. Они похожи на те
искусные постройки, архитектура которых до того тонка,
что достаточно весьма немногого для серьезного наруше
ния их равновесия; при малейшем потрясении здание об
рушивается, оставляя обнаженной почву, которую оно
покрывало. Так, в случаях общего паралича "я" медлен
но разлагается, пока не останется ничего, кроме, так ска
зать, органического основания, на которое оно опиралось.
Обыкновенно эти явления дезорганизации происходят под
влиянием болезни. Но ясно, что передача через семя
должна иметь аналогичные действия. Действительно,
в акте оплодотворения исключительно индивидуальные
черты стремятся нейтрализоваться, ибо так как те черты,
которые свойственны одному из родителей, могут пере
даться только с ущербом для другого, то между ними
происходит борьба, из которой они не могут выйти не
тронутыми. Но чем сложнее состояние сознания, тем бо
лее оно личностно, тем более носит оно печать особых
обстоятельств, в которых мы жили, печать нашего пола,
нашего темперамента. Низшими и базовыми чертами
своего существа мы между собой похожи более, чем вер
шинами его; наоборот, именно последними мы отличаем
ся друг от друга. Значит, если они не исчезают пол
ностью при наследственной передаче, то, по крайней
мере, выходят ослабленными и менее ярко выраженными.
Но способности тем сложнее, чем они специфичнее.
Ошибочно думать, что наша деятельность упрощается по
мере того, как наши ланятия ограничиваются. Наоборот,
она проста, когда разбросана на множестве объектов, ибо,
пренебрегая тогда тем, что в них личного и раздельного,
и направляясь только к тому, что в них общего, она сво
дится к нескольким весьма общим движениям, которые
пригодны в массе различных обстоятельств. Но когда
речь идет о нашем приспособлении к отдельным, специ
фическим объектам так, чтобы принимать в расчет все
их оттенки, то мы можем добиться этого, только комби
нируя весьма большое число состояний сознания, диффе
ренцированных по образу самих вещей, к которым они
относятся. Раз установленные п устроенные, эти системы
функционируют, несомненно, легче и быстрее; по они
остаются весьма сложными. Какую удивительную сово
купность идей, образов, привычек можно наблюдать
у типографского мастера, составляющего печатную стра
ницу, у математика, комбинирующего массу разнообраз
ных теорем и выводящего из них новую, у медика, ко
торый по незаметному признаку сразу узнает болезнь п
в то же время предвидит ее течение. Сравните элемен
тарную технику древнего философа, мудреца, который
одной силой мысли берется объяснить мир, и технику
теперешнего ученого, которому удается разрешить какуюнибудь
весьма частную задачу только путем весьма слож
ных наблюдений, опытов, благодаря чтению трудов, на
писанных на разных языках, благодаря переписке, обсуж
дениям и т. д. Дилетант сохраняет нетронутой свою
первоначальную простоту. Сложность его природы толь
ко кажущаяся. Так как его занятие - интересоваться
всем, то кажется, что он имеет массу различных склон
ностей и способностей. Чистая иллюзия! Вглядитесь
глубже, и вы увидите, что все сводится к небольшому
числу общих и простых способностей, которые, не поте
ряв ничего из своей первоначальной неопределенности,
легко переходят от одних предметов к другим. Извне за
мечают непрерывную последовательность разнообразных
явлении; по это один и тот же актер, играющий все роли,
только в нескольких различных одеяниях. Эта поверх
ность, на которой блистают столько искусно нюансиро
ванных цветов, скрывает необычайную монотонность со
держания. Он сделал более гибкими и утонченными спо
собности своего существа, но не сумел преобразовать их,
291 \Q*
чтобы изалечь из них надое и определенное произведе
ние; он не воздвиг ничего личного и долговечного на
почве, завещанной ему природой.
Следовательно, чем специфичнее способности, тем
труднее они передаются; если же им удается перейти от
одного поколения к другому, они не могут не потерять
своей силы и определенности. Они менее определенны и
более податливы; вследствие большей своей неопределен
ности они могут легче изменяться под влиянием семьи,
богатства, воспитания и т. д. Словом, чем более специа
лизируются формы деятельности, тем более ускользают
они от действия наследственности.
Однако указывали на случаи, когда профессиональ
ные способности, по-видимому, наследственны. Из таблиц
Гальтона следует, что иногда встречаются настоящие ди
настии ученых, поэтов, музыкантов. Декандоль, со своей
стороны, установил, что сыновья ученых "часто занима
лись наукой" "'. Но эти наблюдения не имеют никакой
доказательной ценности. Мы не думаем утверждать, что
передача специфических способностей совершенно невоз
можна. Мы хотим только сказать, что в целом она не
происходит, так как она может осуществиться только бла
годаря чудесному случаю равновесия, которое не может
часто повторяться. Значит, бесполезно приводить те или
иные частные случаи, когда она произошла (или, по-ви
димому, произошла) ; нужно еще узнать, какую часть
представляют они в совокупности научных призваний.
Только тогда можно будет судить, доказывают ли они в
самом деле, что наследственность имеет большое влияние
на способ разделения социальных функций.
Но, хотя это сравнение не могло быть сделано методи
чески, установленный Декандолем факт, по-видимому, до
казывает, как ограниченно действие наследственности на
этом поприще. Из 100 иностранных членов Французской
академии, генеалогию которых Декандоль смог восстано
вить, И происходят от протестантских пасторов, только
5 от медиков, хирургов, аптекарей. Из W иностранных
членов Лондонского Королевского общества за 1829 г.
восемь были детьми пасторов и только у четверых отцы
были людьми искусства. Однако общее число по
следних "вне Франции должно быть значительно выше
числа протестантских пасторов. Действительно, среди про
тестантского населения, рассматриваемого отдельно, ме'''
Histoire dcs sciences et des savants. 2 6d., p. 293.
Дики, хирурги, аптекари и петерийары почти столь ь6
многочисленны, как и священники, и если ирыСаннть ч
первым чисто католические страны помимо Франции, то
в целом в них будет значительно больше протестантских
священников и пасторов. Занятия медиков и работа, ко
торой они обыкновенно должны предаваться в своей про
фессии, скорее находятся в области наук, чем занятия
пастора. Если бы успех в медицине был делом исключи
тельно наследственности, то в наших списках было бы
гораздо больше детей медиков, аптекарей и т. д., чем
детей пасторов" "
Кроме того, достоверно совсем не установлено, проис
ходит ли научное призвание детей ученых из их наслед
ственности. Чтобы иметь право утверждать это, недоста
точно констатировать сходство склонностей у родителей и
детей; надо еще, чтобы последние проявили свои склон
ности, будучи воспитаны с раннего детства вне своей
семьи, в среде, чуждой всякой научной культуре. Но в
действительности все дети ученых, относительно которых
сделаны наблюдения, были воспитаны в своих семьях,
где, естественно, они нашли больше интеллектуальной
поддержки, чем их отцы. К этому присоединяются сове
ты и пример, желание походить на отца, использовать его
книги, коллекции, исследования, его лабораторию, что
для благородного и тонкого ума дает мощные стимулы.
Наконец, в заведениях, где дети ученых завершают обра
зование, они соприкасаются с культурными или способ
ными принять высокую культуру умами, и влияние этой
новой среды только укрепляет влияние первой. Несомнен
но, в обществе, где было бы правилом, что сын насле
дует профессию отца, такая повторяемость не могла бы
объясняться стечением внешних обстоятельств, ибо было
бы чудом, чтобы в каждом случае происходило такое со
вершенное тождество. Но не так обстоит дело с изолиро
ванными и почти исключительными случаями, которые
наблюдаются теперь.
Правда, что многие из английских ученых, к которым
обратился Гальтон '", настаивали на особенной врожден
ной склонности к науке, которая была замечена в детстве
и которою позже они стали заниматься. Но, как замечает
Декандоль, трудно узнать, "происходят ли эти склонности
от рождения или от живых впечатлений юности и влпя"
lbid., р. 294.
" English шеи of science, 1874, р. т etc.
НИИ, вызывающих и направляющих их. Кроме того, ати
*.'сонности мкыяются. ц гдгнлстлсщю важные для Г1удущ*'-
го - это те, которые остаются. В этом случае индивид,
который отличился в какой-нибудь науке или который
продолжает заниматься ею с удовольствием, всегда гово
рит, что это у него врожденная склонность. Наоборот, те,
которые имели специфические склонности в детстве и
впоследствии о них не думали, не говорят о них. Пусть
вспомнят массу детей, которые гоняются за бабочкамк
или составляют коллекции раковин, насекомых и пр. и не
становятся натуралистами. Я знаю также немало приме
ров ученых, которые в молодости испытывали страсть к
сочинению стихов или драм и которые впоследствии пре
дались совсем другим занятиям" "
Другое наблюдение того же автора показывает, как
велико действие социальной среды на генезис этих склон
ностей. Если бы они происходили от наследственности,
они были бы равно наследственны во всех странах; уче
ные, происшедшие от ученых, были бы в одинаковой про
порции у народов одного и того же типа. "Но факты
свидетельствуют о другом. В Швейцарии уже в течение
двух веков имеется более ученых, группирующихся по
семьям, чем отдельных ученых. Во Франции и Италии,
наоборот, последних громадное большинство. Физиологи
ческие законы, однако, одни и те же для всех людей.
Значит, воспитание, особое в каждой семье, полученные
советы и примеры должны оказывать более сильное влия
ние на профессию молодых ученых, чем наследствен
ность. Легко, кроме того, понять, почему это влияние
было сильнее в Швейцарии, чем в большинстве других
стран. Учение происходит там до 18- или 20-летнего воз
раста в каждом городе и в таких условиях, что учащиеся
живут дома у родителей. Особенно распространено это
было в прошлом столетии и в начале нынешнего, в част
ности в Женеве и Базеле, т. е. в двух городах, обеспе
чивших наибольшую долю ученых, связанных между со
бой семейными узами. В других местах, а именно во
Франции и Италии, всегда было принято, чтобы молодые
люди воспитывались в коллежах, где они живут и, следо
вательно, находятся вдали от семейных влияний" '*.
Нет, стало быть, никакого основания допускать "су
ществование врожденного п повелительного призвания к
'3 Ор. cit., р. 320.
" Ор. cit., р. 296.
специальным предметам" "; по крайней мере, если они
существуют, то не составляют правила. "Сын великого
филолога,- замечает Бэн- не наследует ни одного сло
ва; сын великого путешественника может в школе усту
пать в знании географии сыну рудокопа" " Это не зна
чит, что наследственность не имеет влияния, по то, что
она передает, представляет собой весьма общие способ
ности, а не частную способность к данной пауке. Дитя
получает от родителей некоторую силу внимания, извест
ную дозу настойчивости, здравое суждение, воображение
и т. д. Но каждая из этих способностей может с успехом
пригодиться для массы различных специальностей. Вот
ребенок, одаренный довольно живым воображением; сели
он с ранних пор находится в сношениях с художниками,
он станет художником или поэтом; если он живет в про
мышленной среде, он станет изобретательным инжене
ром; если случай поместит его в торговый мир, он, мо
жет быть, будет некогда смелым финансистом. Само со
бой разумеется, что он внесет с собой повсюду свою соб
ственную природу, свою потребность творить и вообра
жать, свою страсть к новизне; но поприща, на которых
он сможет применить свои таланты и удовлетворить свои
склонности, весьма многочисленны. Впрочем, Декандоль
установил это прямым наблюдением. Он составил список
полезных в науках качеств, которые отец его получил
от деда; вот этот перечень: воля, любовь к порядку,
здравомыслие, определенная сила внимания, неприяз
ненное отношение к метафизическим абстракциям, неза
висимость мнения. Это было, конечно, хорошим наслед
ством, но с ним так же хорошо модадо было стать ад
министратором, государственным деятелем, историком.
экономистом, крупным промышленником, прекрасным
медиком и, наконец, натуралистом, как Декандоль. Оче
видно, что обстоятельства сыграли важную роль в выбо
ре им карьеры, и действительно, об этом сообщает нам
его сын " Только математический талант и музыкаль
ное чувство могут быть довольно часто врожденными
склонностями, прямо унаследованными от родителей. Эта
кажущаяся аномалия не удивит никого, если вспомнить.
что оба эти таланта развились весьма рано в истории
человечества. Музыка - первое из искусств, а математи
ка - первая из наук, которыми занимались люди; эта
'a Ор. cit., р. 299.
'" Emotions et volont6, p. 53.
'7 Op. cit., p. 318.
двойная способность должна, значит, быть более общей и
менее сложной, чем часто думают, и это объясняет спо
собность их к передаче.
То же можно сказать о другой склонности, к преступ
лению. По справедливому замечанию Тарда, различные
разновидности преступления суть профессии, хотя и
вредные* иногда они обладают даже сложной техникой.
Мотненник, фальшивомонетчик, фальсификатор докумен
тов должны употребить больше знаний и искусства в
своем ремесле, чем многие нормальные работники. Но
утверждали, что не только вообще моральная извращен
ность, но и специфические формы преступлений - про
дукт наследственности; высчитывали даже, что "процент
родившихся преступниками" " превышает W. Если бы
это положение было верно, то пришлось бы заключить,
что наследственность имеет иногда громадное влияние на
способ распределения профессий, даже сугубо специаль
ных.
Чтобы доказать его, использовали два различных ме
тода. Часто довольствовались указанием на семейства,
которые целиком предавались пороку, причем в течение
многих поколений. Но помимо того, что таким образом
невозможно определить относительной доли наследствен
ности в совокупности преступных склонностей, такие
наблюдения, как бы многочисленны они ни были, недо
казательны. Из того, что сын вора становится вором, не
следует, что его безнравственность - наследство, заве
щанное отцом. Чтобы истолковать факты таким образом,
надо быть в состоянии изолировать действие наследствен
ности от действия обстоятельств, воспитания и пр. Если
бы дитя, будучи воспитано в совершенно здоровой семье,
проявляло склонность к воровству, тогда с полным пра
вом можно было бы сослаться на влияние наследствен
ности; но мы имеем весьма мало подобных наблюдений.
сделанных методически. Замечание, что семьи, проявляю
щие такую склонность к пороку, иногда весьма многочис
ленны, не опровергает возражения. Число тут ни при
чем, ибо семейная среда, которая одинакова для всей
семьи, как бы велика она ни была, достаточно объясняет
эту эндемическую преступность.
Метод, которому следует Ломброзо, был бы более убе
дителен, если бы он давал те результаты, на которые
рассчитывает шатер. Вместо того чтобы перечислять ряд
" f,ornhr('sn. L'homnlt' crinlim'l. И. RGfi.
частных случаев, он устанавливает анатомический и фя*
ыцологический тип преступника. Так как алатомическм
и физиологические черты, особенно первые, носят при
родный характер, т. е. определены наследственностью, то
достаточно установить пропорцию преступников, пред
ставляющих установленный таким образом тип, чтобы из
мерить точно влияли*! иаследстп*члкютп на ПТУ особую
деятельность.
Мы видели, что, по Ломброзо, она значительна. 110
приведенное число выражает только относительную час
тоту преступного типа вообще. Следовательно, все, что
можно из него заключить, сводится к тому, что склон
ность ко злу вообще довольно часто наследственна; но
отсюда нельзя ничего вывести относительно частных
форм преступления. Кроме того, теперь известно, что
этот мнимый преступный тип в действительности не име
ет ничего специфического. Многие составляющие его
черты встречаются и в других случаях. Замечено толь
ко, что он похож на тип дегенератов, неврастеников "
Но если этот факт доказывает, что среди преступников
много неврастеников, то из этого не следует, что невра
стения всегда и неизбежно ведет к преступлению. Есть,
по меньшей мере, столько же дегенератов, которые если
не гениальны и талантливы, то, во всяком случае, че
стные люди.
Итак, если способности тем менее могут передаваться,
чем они специфичнее, то доля наследственности в орга
низации социального труда тем более, чем последний ме
нее разделен. В низших обществах, где функции носят
весьма общий характер, они требуют столь же общих
способностей, которые могут легче и полнее перейти от
одного поколения к другому. Каждый с рождением полу
чает все существенное для поддержания своей личности;
то, что он должен приобрести сам, составляет весьма не
многое по сравнению с тем, что он получает по наслед
ству. В средние века знатный человек для исполнения
своей функции не нуждался ни в особенных знаниях,
ни в сложных навыках - ему нужно было главным об
разом мужество, и он получал его вместе с кровью. Ловит
и брамин для исполнения своих обязанностей не нужда
лись в какой-нибудь объемистой науке; размеры ее мож
но определить по размерам содержащих ее книг. Но им
нужно было природное превосходство интеллекта, кото"
См.: Fere. О*сцсгбасеасе et criminality.
рае делало для них доцтупными идеи и чуйства, недоступ
ные толпе. Чтобы быть хорошим врачом во времена Эску
лапа, не было необходимости в каком-нибудь широком
образовании: достаточно было иметь природную склон
ность к наблюдению, к конкретному, и так как она
достаточно общая, чтобы быть легко передаваемой, то
неиэбежно было, что она передавалась в некоторых семь
ях и что профессия врача была в них наследственной.
Легко объяснить себе, что в таких условиях наследст
венность стала социальным институтом. Без сомнения, не
эти, чисто психологические, причины смогли вызвать ор
ганизацию каст; но, когда последняя возникла под дав
лением других причин, она сохранилась, ибо оказалась
совершенно согласной и с индивидуальными вкусами, и с
интересами общества. Так как профессиональная способ
ность была скорее расовым качеством, чем индивидуаль
ным, то вполне естественно, что то же имело место и
относительно функции. Поскольку функции распределя
лись однообразно, то могло быть только выгодным, что
закон освятил принцип этого распределения. Когда ин
дивид имеет чрезвычайно малую долю в формировании
своего ума и характера, то ой не может иметь большую
в выборе своей карьеры, и если бы ему было предостав
лено больше свободы, то он вообще не знал бы, что с
ней делать. И если бы хоть одна общая способность мог
ла служить в различных профессиях! Но именно потому,
что труд малоспециализирован, существует незначитель
ное число функций, отделенных друг от друга резкими
различиями; следовательно, успеть можно только в одной
из них. Поле, оставленное для индивидуальных комби
наций, ограничено также с этой стороны. В конце кон
цов с наследственностью функции дело обстоит так же,
как и с наследственностью имущества. В низших обще
ствах наследство, переданное предками и состоящее чаще
всего в недвижимости, представляет самую важную часть
каждой отдельной семьи; индивид, вследствие слабой
жизненности тогдашних экономических функций, не мо
жет прибавить многого к наследственному фонду. Поэто
му не он владелец, а семья, существо коллективное, со
стоящее не только из всех членов данного поколения, но
из всего ряда поколений. Вот почему вотчинные имуще
ства неотчуждаемы; ни один из кратковременных пред
ставителей семейного существа не может располагать
им, так как оно ему не принадлежит. Оно принадлежит
семье, как функция - касте. Даже тогда, когда право
ослабляет свои первые запреты, отчуждение вотчины
рассматривается еще как нарушение долга; оно для всех
классов населения - то же, что неравный брак для ари
стократии. Это измена по отношению к расе, отступниче
ство. Поэтому, даже допуская его, закон в течение дол
гого времени ставит ему всякого рода препятствия; от
сюда происходит право выкупа.
Не так обстоит дело в более развитых обществах, где
труд более разделен. Так как здесь функции более раз
ветвились, то одна и та же способность может служить
для различных профессий. Мужество так же необходимо
рудокопу, аэронавту, медику, инженеру, как и солдату.
Склонность к наблюдению может из человека одинаково
сделать романиста, драматурга, химика, натуралиста,
социолога. Словом, положение индивида не так неиз
бежно предопределено наследственностью.
Но что особенно уменьшает относительное значение
последней, так это то, что доля индивидуальных приоб
ретений становится все значительнее. Чтобы сделать цен
ным завещанное наследство, нужно к нему прибавлять
более, чем прежде. Действительно, по мере того как
функции более специализируются, просто общих способ
ностей уже недостаточно. Понадобилось подчинить их
активной разработке, приобрести целый мир идей, дви
жений, привычек, их координировать и систематизиро
вать, переделать их природу, дать ей новые формы. Дос
таточно сравнить - а мы берем довольно близкие между
собой пункты - человека XVII в. с его открытым и малокультивиров
анпым умом и теперешнего ученого, воору
женного всеми навыками, всеми необходимыми для его
пауки знаниями; достаточно сравнить дворянина былых
времен с его природными храбростью и гордостью п те
перешнего офицера с его трудоемкой п сложной техни
кой, чтобы увидеть значение и разнообразие комбинаций,
понемногу наслоившихся на первоначальную основу.
Но так как эти искусные комбинации очень сложны,
то они хрупки. Они находятся в состоянии неустойчиво
го равновесия, которое не может противиться сильному
сотрясению. Если бы они были тождественными у обоих
родителей, то, может быть, они могли бы пережить кри
зис рождения. Но такое тождество совершенно исключи
тельно. Во-первых, они специфичны у каждого пола; за
тем, по мере того как расширяются и уплотняются об
щества, перекрещивания происходят на большей поверх
ности, сближая индивидов самого различного склада
Значит, все это богатство состояний сознания умирает с
нами, и мы передаем нашим потомкам только неопределенпый
зародыш его. Именно им приходится снова опло
дотворить его, и следовательно, они могут легче, если это
необходимо, изменить его развитие. Они не вынуждены
более повторять там безусловно то, что сделали их отцы.
Без сомнения, было бы ошибочно думать, что каждое
поколение начинает сызнова всю работу веков: это сде
лало бы невозможным всякий прогресс. Из того, что
прошлое не передается вместе с кровью, не следует, что
оно погибает: оно остается закрепленным в памятниках,
в традициях всякого рода, в привычках, формируемых
воспитанием. Но традиция - менее прочная связь, чем
наследственность; она менее жестко и четко предопреде
ляет мышление п поведение. Мы видели, кроме того, как
сама она становится более гибкой по мере того, как об
щества становятся плотнее. Значит, для индивидуальных
изменений открывается более широкое поле, и оно все
более н более расширяется по мере разделения труда.
Словом, цивилизация может закрепляться в организ
ме только самыми общими основами, на которые она опи
рается. Чем выше она поднимается, том более, следова
тельно. освобо?кдается от тела; она становится все менее
органическим п все более социальным явлением. Но тог
да продолжаться она может уже не через посредство
тела. т. е. наследственность все менее в состоянии обес
печивать ее непрерывность. Она, следовательно, теряет
свою власть не потому, что она перестала быть законом
нашей природы, а потому, что для жизни нам необходи
мы органы, которых она нам не может дать. Без сомне
ния, из ничего мы не можем ничего извлечь, и сырье,
доставляемое нам только ею, имеет капитальное значе
ние; но то сырье, что к нему прибавляется, имеет значе
ние не меньшее. Наследственное состояние сохраняет
большую ценность, но оно представляет все более огра
ниченную долю индивидуального достояния. В таких ус
ловиях понятно, почему наследственность исчезла из со
циальных институтов и почему масса, не замечая уже
наследственного основания под закрывающими его добав
лениями, не чувствует более его важности.
Но НТО еще не все. Ксть основание думать, что доля
наследственности уменьшается не только относительно.
но и абсолютно. Наследственность становится меньшим
фактором человеческого развития не только потому, что
существует все увеличивающаяся масса новых приобре
тений, которых она не может передать, но еще потому,
что те, которые она передает, менее стесняют индивиду
альные изменения. Это предположение делают весьма
правдоподобным нижеследующие факты.
Значение наследственного состояния для данного вида
всегда можно измерять по числу и силе инстинктов. Но
весьма примечательно, что жизнь инстинктов ослабевает
по мере того, как мы поднимаемся в иерархии мира жи
вотных. В самом деле, инстинкт - это определенный спо
соб действовать, приспособленный к узкоопределенной
цели. Он побуждает индивида к поступкам, которые не
изменно одни и те же и которые воспроизводятся авто
матически, когда даны необходимые условия; он застыл в
своей форме. Без сомнения, можно заставить его укло
ниться от них, по, помимо того, что эти уклонения, что
бы быть устойчивыми, требуют долгого развития, они не
имеют другого результата, как подстановку вместо одного
инстинкта другого, вместо одного специального механиз
ма - другого такого же. Наоборот, чем выше вид живот
ного, тем факультативнее становится инстинкт. "Это,-
говорит Перье,- уже не бессознательная способность об
разовывать комбинацию неопределенных актов, это спо
собность действовать различно, смотря по обстоятельст
вам" '''. Сказать, что влияние наследственности - более
общее и неопределенное, менее повелительное,- значит
сказать, что оно мепьше. Она не заключает более дея
тельность животного в тесную сеть, но оставляет ей
больше свободы. "У животного,- говорит тот же Перье,-
с возрастанием интеллекта глубоко изменяются в то же
время условия наследственности".
При переходе от животных к человеку этот регресс
еще заметнее. "Человек делает все, что делают живот
ные, плюс некоторый излишек; только он делает, зная,
что и почему он делает; по-видимому, одно это сознание
собственных поступков освобождает его от всех инстинк
тов, которые необходимо побуждали бы его исполнить те
же поступки" " Пришлось бы слишком долго перечис
лять все те движения, которые, будучи инстинктивными
у животных, перестали быть наследственными *у-*людей.
'" *anatomic et pllysiologil' allinlales. p. 201. Ср. предисловие
к кн.: Romanes. L'intelllgellce des allilnaux, p. XXIII.
" Ghyou. Morale anglaise. I'' ed., p. 330.
SOl
Даже там, где инстинкт остается, он имеет менее силы,
и воля легче может сделаться его господином.
Но тогда нет никакого основания полагать, что это
поступательное движение, совершающееся непрерывным
образом от низших животных видов к высшим, от послед
них - к человеку, внезапно прекращается с появлением
человечества. Разве человек с момента своего появления
был вполне свободен от инстинкта? Ведь мы чувствуем
его иго еще теперь. Разве причины, вызвавшие это про
грессивное освобождение, непрерывность которого мы сей
час видели, внезапно потеряли свою энергию? Но оче
видно, что они сливаются с причинами, определяющими
общий прогресс видов, и так как он не прекращается,
то они также не могут прекратиться. Такая гипотеза про
тиворечит всем аналогиям. Она противоречит даже хоро
шо установленным фактам. Доказано в самом деле, что
интеллект и инстинкт постоянно изменяются в обратном
отношении друг к другу. Нам не требуется в данный
момент выяснять, откуда появляется это отношение; мы
довольствуемся утверждением его существования. Но с
самого начала человеческий интеллект не переставал раз
виваться; значит, инстинкт должен был двигаться в об
ратном направлении. Следовательно, хотя нельзя устано
вить этого положения путем прямого наблюдения фактов,
следует полагать, что наследственность потеряла почву в
течение социальной эво.чюции.
Еще один факт подтверждает предыдущее положение.
Эволюция не только не выдвинула новых рас с начала
истории, но и старые расы все более регрессируют. Дей
ствительно, раса образуется из некоторого числа индиви
дов, представляющих по отношению к одному и тому же
наследственному типу сходство, достаточно большое для
того, чтобы можно было пренебречь индивидуальными
различиями. Но значение последних все увеличивается.
Индивидуальные типы становятся все рельефнее в ущерб
родовому типу, существенные черты которого, рассеян
ные во все стороны, смешанные с массой других, беско
нечно разветвленные, не могут уже легко быть собраны
в одно единое целое. Эти рассеяние и исчезновение на
чались, впрочем, даже у народов весьма мало развитых.
Благодаря своей изолированности эскимосы, по-видимо
му, помещены в весьма благоприятные условия для под
держания чистоты расы. Однако "колебания роста пре
восходят там обычные индивидуальные пределы... У Гоsos
тамского прихода эскимос походит на негра; у Спафаретского
пролива - на еврея (Зееман). Часто встречается
овальное лицо, соединенное с римским носом (Кинг).
Цвет кожи у них то весьма темный, то очень светлый" "
Если так происходит в столь небольших обществах, то
тем ярче должно обнаруживаться это явление в наших
современных больших обществах. В Центральной Европе
находят бок о бок всевозможные вариации черепов, все
возможные формы лиц. То же и с цветом кожи. По на
блюдениям, сделанным Вирховым над 10 000 детей, взя
тых из разных классов Германии, белокурый тип, харак
терный для германской расы, наблюдался от 43 до 33 раз
из 100 на севере; от 32 до 25 раз - в центре и от 24
до 18 - на юге " Понятно, что в этих все ухудшаю
щихся обстоятельствах антрополог не может установить
четко определенных типов.
Недавние исследования Гальтона подтверждают и в то
же время дозволяют объяснить это ослабление влияния
наследственности '*. Согласно этому автору, наблюдения
и вычисления которого, кажется, трудно опровергнуть,
единственные регулярно и целиком передающиеся черты
в данной социальной группе - это те, соединение кото
рых составляет средний тип. Так, сын, родившийся от
исключительно высоких родителей, не будет иметь их
роста, но более приблизится к среднему уровню. Наобо
рот, если они слишком низкого роста, он будет выше их.
Гальтону удалось даже измерить - по крайней мере,
приблизительно - это отношение отклонения. Если усло
виться назвать средним родителем сложное существо,
которое представило бы арифметическое среднее обоих
реальных родителей (черты женщины транспонированы
так, чтобы можно было сравнить их с мужскими, приба
вить и разделить вместе), то отклонение сына по отно
шению к этому неизменному эталону составляет '/з от
клонения отца "
Гальтон установил этот закон не только для роста, ио
и для цвета глаз, и для художественных способностей.
Правда, его наблюдения касались только количественных
отношений, представляемых индивидами по отношению к
среднему типу, а не качественных. Но не ясно, почему
" Topinard. Anthropologie, р. 438.
2* Wagner. Die Kultumuelltung des Menschen. Kosmos, 1886,
Heft J, S. 27.
" Natural Inheritance. L., 1889.
" lbid., p. 104.
закон к одним применим, а к другим нет. Если правило
таково, что наследственность передает существенные
черты этого типа только с той степенью развития, с ко
торой они в нем находятся, то она должна также переда
вать только те черты, которые там находятся. Что
истинно об анормальных величинах нормальных черт,
должно тем более быть истинно о самих анормальных
чертах. Они должны переходить от одного поколения к
другому лишь ослабленными и стремиться к исчезнове
нию.
Этот закон, впрочем, легко объясним. Дитя наследует
не только от своих родителей, но и от всех своих предков;
несомненно, действие первых особенно сильно, так как
оно непосредственно, но действие предыдущих поколений
способно накопляться, если оно совершается в одном на
правлении, и благодаря этому накоплению, возмещающе
му фактор отдаленности, оно может достигнуть степени
энергии, достаточной, чтобы нейтрализовать или ослабить
предыдущее. Но средний тип естественной группы - это
тот, который соответствует условиям средней жизни, сле
довательно, самым обычным условиям. Он выражает спо
соб, каким индивиды приспособились к тому, что можно
назвать средней средой, как физической, так и социаль
ной, т. е. к среде, в которой живет большинство. Эти
средние условия были в прошлом самыми частыми по той
же причине, благодаря которой они - самые общие в на
стоящем. Значит, это те условия, в которых находилось
большинство наших предков. Правда, с течением времени
они могли измениться; но вообще они изменяются мед
ленно. Средний тип поэтому остается почти тем же в те
чение длительного времени. Следовательно, именно он
повторяется чаще всего и наиболее однообразно в ряду
предыдущих поколений, по крайней мере в тех, которые
достаточно близки, чтобы оказать заметное действие.
Благодаря этому постоянству он приобретает устойчи
вость, делающую из него центр тяжести наследственных
влияний. Составляющие его черты суть те, которые пред
ставляют наибольшее сопротивление, которые стремятся
передаться с большей силой и точностью. Наоборот, те,
которые удаляются от него, сохраняются в состоянии не
определенности, тем большей, чем значительнее удале
ние. Вот почему происходящие отклонения всегда времен
ны и сохраняются весьма несовершенным образом.
Однако само это объяснение, несколько отличное от
предложенного Гальтоном, позволяет предположить, что
Sot
его дакоп для совершенной точности нуждается в пеЛольшой
поправке. Действительно, средний тип наших пред
ков сливается с типом нашего поколения постольку, по
скольку средняя жизнь не изменилась. Но на самом деле
от поколения к поколению происходят изменения, вле
кущие за собой изменения в составе среднего типа. Если
собранные Гальтоном факты тем не мопсе подтверждают,
по-видимому, его закон в той форме, в какой он его
сформулировал, то это потому, что он проверил его толь
ко на физических, сравнительно неподвижных чертах,
таких, как, например, рост или цвет глаз. Но если по
тому же методу наблюдать другие свойства, органические
или психические, то непременно будет видно влияние
эволюции. Следовательно, строго говоря, черты, степень
передаваемости которых максимальна, не суть те, сово
купность которых представляет средний тип данного по
коления, но те, которые получили бы, беря среднюю
арифметическую средних типов последовательных поко
лений. Без этой поправки, к тому же, нельзя было бы
объяснить, как среднее арифметическое группы может
прогрессировать, ибо, если принять буквально положение
Гальтона, общества всегда и неизбежно будут приводить
ся к одному уровню, так как средний тип двух поколе
ний, даже удаленных друг от друга, был бы тождествен.
Но это тождество - далеко не закон; наоборот, даже
столь простые физические черты, как средний рост или
средний цвет глаз, изменяются понемногу, хотя очень
медленно '''. Истина состоит в том, что если в среде про
исходят продолжительные изменения, то вытекающие из
этого органические и психические изменения в конце
концов закрепляются и интегрируются в среднем типе,
который развивается. Значит, происходящие в нем в про
цессе эволюции изменения не могут иметь той же степе
ни передаваемости, как элементы, которые в нем постоян
но повторяются.
Средний тип происходит от наслаивания индивиду
альных типов и выражает то, что в них есть наиболее
общего. Следовательно, черты, из которых он состоит,
тем определеннее, чем точнее они повторяются у различ
ных членов группы; когда эта точность полная, все их
черты в нем присутствуют вплоть до оттенков. Наоборот,
когда они изменяются от индивида к индивиду, то вслед"
Arreat. Rpcents travails sur YbeteAite. Revue pllilosophique,
avril 1890, p. 414.
стане меньшего числа точен совпадения то, что остаетед
от них в среднем типе, сводится к чертам тем более об
щим, чем различия больше. Но мы зваем, что индивиду-
а**ьные несходства все увеличиваются, т. е. что сущест
венные элементы среднего типа все более разветвляются.
Значит, сам этот тип должен заключать менее определен
ных черт, и это тем более, чем общество дифференциро
ванное. Средний человек имеет все менее ясный и резко
очерченный облик, все более схематичный вид. Это абст
ракция, все труднее и труднее поддающаяся определению
и ограничению. С другой стороны, чем к более высокому
виду принадлежат общества, тем быстрее они развивают
ся, поскольку традиция, как мы это установили, стано
вится более гибкой. Средний тип меняется здесь, таким
образом, от поколения к поколению. Следовательно,
вдвойне сложный тип, происходящий от наслоения всех
этих средних типов, еще абстрактнее, чем каждый из
них, и становится таким все более и более. Но так как
наследственность этого типа составляет нормальную на
следственность, то очевидно, что, как говорит Перье,
условия последней глубоко видоизменяются. Конечно,
это не значит, что она абсолютно передает меньше при
знаков, ибо, если индивиды представляют более несход
ных черт, то они представляют также больше черт вооб
ще. Но то, что она передает, все более и более состоит
в неопределенных предрасположениях, в общих способах
чувствовать и мыслить, могущих специализироваться на
тысячу различных ладов. Это уже не прежние целост
ные механизмы, устроенные точно для специальных це
лей, это весьма неопределенные стремления, не обус
ловливающие окончательно будущее. Наследство ас стало
менее богатым, но оно не состоит уже целиком в налич
ных деньгах. Ббльшая часть ценностей, из которых оно
состоит, еще не реализована, и все зависит от их буду
щего употребления.
Эта большая гибкость наследственных черт происхо
дит не только от их состояния неопределенности, но и
от потрясения, полученного ими вследствие изменений,
которые они претерпели. Известно, действительно, что
тип тем неустойчивее, чем больше отклонений он выдер
жал. "Иногда,- говорит Катрфаж,- малейшие причины
быстро видоизменяют эти организмы, ставшие, так ска
зать, неустойчивыми. Швейцарский бык, перевезенный в
Ломбардию, через два поколения становится ломбардским
быком. Достаточно также двух поколений, чтобы ваши
Зое
маленькие черные пчелы из Бургундии стали в Брессе
большими и желтыми" " Благодаря всему этому, на
следственность оставляет все более места для новых ком
бинаций. Не только возрастает число явлений, не подпа
дающих под ее влияние, но и свойства, непрерывность
которых она обеспечивает, становятся пластичнее. Инди
вид, стало быть, слабее связан со своим прошлым; ему
легче приспособиться к новым обстоятельствам, и таким
образом, прогресс разделения труда становится более
легким и быстрым "
"
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
СЛЕДСТВИЯ ПРЕДЫДУЩЕГО
Предыдущее позволяет нам лучше понять способ функ
ционирования разделения труда в обществе.
С этой точки зрения разделение социального труда
отличается от разделения физиологического труда одной
существенной чертой. В организме всякая клеточка име"
Ст. "Расы" в Dictionnaire encyclopMique des sciences теdicales
(LXXX, p. 372).
*' Наиболее основательные моменты в теориях Вейсмана мо
гут подкрепить сказанное. Конечно, не доказано, что, как утвержда
ет этот ученый, индивидуальные изменения безусловно не переда
ваемы по наследству. Но он, по-видимому, твердо установил, что
нормально передаваемый тип - это не индивидуальный тип, но ро
довой, имеющий в некотором отношении в качестве органического
субстрата воспроизводящие элементы, и что этот тип не так легко
затрагивается, как это думали, индивидуальными изменениями
(см.: Weismann. Essais sup rh6r6dit6. Р., 1892, в частности третий
очерк, а также: Ball. tietMite et exercice. Р., 1891). Отсюда выте
кает, что чем неопределеннее и пластичнее этот тип, тем более
действенным оказывается индивидуальный фактор.
Эти теории интересуют нас и с другой стороны. Один из выво
дов нашего труда, которому мы придаем особое значение, состоит
в том, что социальные явления происходят от социальных причин,
а не от психологических; что коллективный тип - не простое обоб
щение индивидуального типа, но, наоборот, последний возник из
первого. Посредством другой категории фактов Вейсман тоже до
казывает, что раса - не простое продолжение индивида; что спе
цифический тип с физиологической и анатомической точек зре
ния - не закрепившийся с течением времени индивидуальный
тип, но что он имеет собственную эволюцию; что второй отделился
от первого, а не был его источником. Теория его, подобно нашей,
как нам кажется,- протест против односторонних теорий, сводя
щих сложное к простому, целое - к части, общество или расу -
к индивиду.
ет свою определенную роль и не может сменить ее. В об
ществе занятия никогда не были распределены таким
неподвижным образом. Даже там, где рамки организации
наиболее жестки, индивид может передвигаться внутри
той сферы, куда его поместила судьба, с некоторой сво
бодой. В древнейшем Риме плебей мог свободно браться
за всякое занятие, которое не было исключительно уде
лом патрициев; даже в Индии поприще, открытое каж
дой касте, было достаточно широко ' чтобы оставлять
место некоторому выбору. Во всякой стране, если враг
завладел столицей, т. е. самим мозгом нации, социальная
жизнь от этого не прекращается: через некоторое - от
носительно короткое - время другой город оказывается
в состоянии выполнять эту сложную функцию, к которой,
однако, ничто его не подготовило.
По мере того как труд все более разделяется, эти
гибкость и свобода увеличиваются. Один и тот же инди
вид переходит от самых низких занятий к самым высо
ким. Принцип, по которому все занятия равно доступны
всем гражданам, не стал бы таким всеобщим, если бы он
не получал постоянных применений. Еще чаще встреча
ется, что работник оставляет свое занятие ради близкого
ему. Когда научная деятельность не была еще специали
зирована, ученый, охватывая почти всю пауку, с трудом
мог переменить свою функцию, так как ему пришлось
бы отказаться от самой пауки. Теперь часто случается,
что он последовательно посвящает себя различным нау
кам, переходя от химии к биологии, от физиологии -
к психологии, от психологии - к социологии. Эта способ
ность принимать различные формы нигде не заметна так,
как в экономическом мире. Так как нет ничего более из
менчивого, чем вкусы и потребности, которым соответст
вуют эти функции, то торговля и промышленность, чтобы
быть в состоянии приноровиться ко всем изменениям
спроса, должны постоянно находиться в состоянии не
устойчивого равновесия. В то время как прежде непо
движность была почти естественным состоянием капита
ла и закон даже препятствовал его быстрым передвиже
ниям, теперь едва можно проследить за всеми его превра
щениями; так велика быстрота, с которой он вступает в
какое-нибудь предприятие и выходит оттуда, чтоб от
дохнуть где-нибудь в другом месте на несколько мгнове
ний. Поэтому рабочим пртходится быть наготове, чтобы
' Законы Мацу, 1, 87-91.
успевать за ним и, следовательно, предаваться различным
занятиям.
Природа причин, от которых зависит разделение со
циального труда, объясняет эту черту. Если роль каж
дой клетки определена неподвижным образом, то потому.
что она навязана ей с самого рождения. Она заключена
в системе наследственных привычек, которые намечают
ее дорогу и от которых она не может отделаться. Она
даже не может заметно изменить их, потому что они за
тронули весьма глубоко субстанцию, из которой она об
разована. Ее структура предопределяет ее жизнь. Мы
видели, что не так происходит в обществе. Индивид не
обречен своим происхождением на какое-нибудь специ
альное занятие. Его природная организация не предна
значает его непременно к какой-нибудь единственной
роли, делая его неспособным к любой другой; он получа
ет от наследственности только весьма общие, следова
тельно весьма гибкие, предрасположения, которые могут
принять различные формы.
Правда, он сам определяет их тем, как он их упо
требляет. Так как ему приходится применять свои спо
собности к частным функциям и специализировать их, то
он вынужден более интенспвно развивать те из них, ко
торые более непосредственно требуются для его занятия,
предоставив другим отчасти атрофироваться. Так, он не
может развивать свой мозг далее известного пункта, не
теряя части своей мускульной силы или воспроизводи
тельной способности; он не может перевозбудить свою
способность к анализу и рефлексии, не ослабляя своей
волевой энергии и живости чувств; не может приучиться
к наблюдению, не потеряв отчасти своих диалектических
способностей. Кроме того, по природе самих вещей та
из его способностей, которую он напрягает в ущерб дру
гим, должна принять определенные формы, пленницей
которых она мало-помалу становится. Она приобретает
известные навыки, привыкает к определенному функцио
нированию, которое становится тем труднее изменить.
чем оно дольше. Но так как эта специализация вытекает
из чисто индивидуальных усилий, то она не имеет ни
точности, ни твердости, которые могут быть произведены
только долгой наследственностью. Эти навыки более
гибки, так как они более недавнего происхождения. Так
как индивид их приобрел, то он может от них отдс.1ат1.-
ся п приобрести другие. Он может даже пробудит*, спо
собности, притупленные продолжительным сном, во;*'-
дить их жизпеппость, выдвипугл их на первый план,
хотя, по правде сказать, этот род воскресения уже более
труден.
В этих фактах на первый взгляд можно видеть явле
ния регресса пли доказательство низшего состояния, по
крайней мере переходное состояние незавершенного, фор
мирующегося существа. Именно у низших животных
различные части агрегата могут так легко изменять свою
функцию и заменять друг друга. Наоборот, по мере того
как совершенствуется организация, им становится все
более невозможно выйти из предписанной им роли. Та
ким образом, мы приходим к вопросу, не настанет ли
когда-нибудь время, когда общество примет более твер
дую форму, в которой каждый орган, каждый индивид
будет иметь определенную функцию и более не изменит
ее. Такова, по-видимому, была мысль Канта '; такова,
несомненно, п мысль Спенсера *. Но такое заключение,
однако, поспешно, ибо это явление подстановки свойст
венно не только простейшим существам - его наблюдают
также на высших ступенях иерархии, в высших органах
пмспшх организмов. Так, "нарушения, происходящие от
удаления некоторых частен мозговой коры, весьма часто
исчезатот после более нлн менее продолжительного про
межутка времени. Это явление может быть объяснено
только следующим предположением: другие элементы вы
полняют функцию уничтоженпых элементов, замещая их.
Это предполагает, что замещающие элементы способны к
новым функциям. Элемент, который в нормальных ус
ловиях дает зрительное ощущение, становится, благодаря
изменению условий, фактором осязательного ощущения,
мускульного чувства или двигательной иннервации. Более
того, мы почти вынуждены предполоя*нть, что если цент
ральная сеть нервных волокон способна передавать явле
ния различной природы одетому п тому же элементу, то
этот элемент в состоянии совмещать в себе множество
различных функций" *. Так, двигательные нервы могут
стать центростремительными, а чувствительные - центро
бежными'. Наконец, если новое распределение всех этих
функций может совершиться, когда изменены условия пе
редачи, то есть основание предполагать, по Вундту, что
' соцгя Де яМояорМе positive, VI. р. 505.
' Sociologie, Л. р. 57.
' ьhnd/.Psycllologi(' physiologiqhe, 1. р. 23*.
5 см. опыт Нюне и Поля Беря. сообщаемы* Вундтом (lbid.,
р. 233).
"даже в йормальйом состоянии возникают иамепення
или колебания, зависящие от изменчивого развития
индивидов" ''.
Жесткая специализация в самом деле но является
непременно признаком превосходства. Она не только не
хороша во всех обстоятельствах, но часто бывает важно,
чтобы орган не был закреплен в своей роли. Без сомнения,
неподвижность, даже весьма большая, полезна там, где
сама среда неподвижна; это мы видим на примере функ
ций питания в индивидуальном организме. Они не подчи
нены большим изменениям в одном и том же органиче
ском типе; следовательно, не вредно, но полезно, чтоб они
приняли окончательно определенную форму. Вот почему
полип, внутренняя и внешняя ткань которого замещают
друг друга с такой легкостью, хуже вооружен для борь
бы, чем более развитые животные, у которых эта замена
всегда неполна и почти невозможна. Совершенно иначе
происходит, когда обстоятельства, от которых зависит
орган, часто меняются: тогда приходится изменяться са
мому или погибнуть. Это и бывает со сложными, приспо
собляющими нас к сложным средам функциями. Действи
тельно, эти среды по причине самой своей сложности
неустойчивы: в них непрерывно происходит какое-нибудь
нарушение равновесия, какое-нибудь новшество. Значит,
чтобы быть приспособленным к ним, нужно, чтобы функ
ция также постоянно была наготове изменяться, прино
равливаться к новым условиям. Но из всех существую
щих сред нет более сложной, чем социальная среда; по
этому вполне естественно, что специализация социальных
функций не так определенна, как в биологических функ
циях, а так как эта сложность все увеличивается по мере
разделения труда, то и эластичность становится все боль
ше. Конечно, она по-прежнему заключена в определенные
границы, но они все более и более отступают.
В конечном счете об этой относительной и постоянно
возрастающей гибкости свидетельствует то, что функция
становится все независимее от органа. Действительно,
ничто не делает так неподвижной функцию, как связь с
четко фиксированной структурой, ибо из всех устройств
нет более устойчивого и неподатливого к изменениям.
Структура - это не только определенный способ деятель
ности; это способ существования, необходимо вызываю
щий определенный способ деятельности. Она требует не
" lbid., I, p. 239.
то.чько некоторого, специфического для молекул способа
движения, но н специального устройства последних, де
лающего почти невозможным всякий другой способ дви
жения. Значит, если функция становится более гибкой,
то потому, что она находится в менее тесной связи с фор
мой органа, потому, что связь между этими двумя явле
ниями становится слабее.
Действительно, мы наблюдаем, что это ослабление
происходит по мере того, как общества и их функции
становятся сложнее. В низших обществах, где занятия
просты и носят общий для всех характер, различные ис
полняющие их классы отличаются друг от друга морфо
логическими чертами; другими словами, каждый орган
отличается от других анатомически. Так как каждая ка
ста, каждый слой населения по-своему питаются, одева
ются и т. д., то эти различия образа жизни влекут за со
бой физические различия. "Фиджийские вожди - высоко
го роста, хорошо сложены и мускулисты; люди низшего
сословия представляют зрелище худобы, происходящей от
чрезмерного труда и жалкого питания. На Сандвичевых
островах вожди - большого роста, сильные, и внешность
их так превосходит внешность простого люда, что можно
было бы сказать, что они принадлежат к различным ра
сам. Эллис, подтверждая рассказ Кука, говорит, что та
итянские вожди почти все без исключения настолько же
превосходят людей низшего слоя физической силой, на
сколько саном и богатствами. Эрскин замечает подобную
же разницу у тонганцев" *. Наоборот, в высших общест
вах эти контрасты исчезают. Многие факты доказывают,
что люди, посвятившие себя различным социальным
функциям, отличаются менее, чем некогда, друг от дру
га формой тела, чертами лица, осанкой. Теперь люди даже
хвастают тем, что по виду нельзя узнать их ремесла. Если
бы, согласно желанию Тарда, статистика и антропомет
рия применялись для более точного определения основ
ных черт различных профессиональных типов, то, вероят
но, констатировали бы, что они различаются менее, чем в
прошлом, особенно если Припять в расчет все большую
дифференциацию функций.
Эту догадку подтверждает тот факт, что обычай но
сить профессиональную одежду приходит все больше в
упадок. Действительно, хотя профессиональная одежда,
вероятно, служила для того, чтобы делать заметными
I Spencer. Sociologie, Ill, р. 406.
функциональные различия, тем не менее трудно видеть в
этом ее единственное основание, так как она исчезает по
мере того, кдк социальные функции все более дифферен
цируются. Она, стало быть, должна соответствовать раз
личиям другого рода. Если бы до установления этого обы
чая люди различных классов не представляли уже какихто
заметных телесных различий, то непонятно, как бы у
них возникла идея различаться таким образом. Эти внеш
ние условные признаки должны были быть изобретены и
подражание внешним естественным чертам. Одежда, пон
ашему,- не что иное, как профессиональный тип, кото
рый, проявляясь даже в одеянии, отмечает его своей пе
чатью и дифференцирует его по своему образу. Это как
бы продолжение его. Особенно очевидно это в тех различи
ях, которые играют ту же роль, что одежда, и происхо
дят, конечно, от тех же причин; например, привычка
стричь бороду тем или иным образом или вовсе не носить
ее, иметь волосы короткие или длинные и т. п. Это имен
но черты профессионального типа, которые, произойдя и
установившись спонтанно, воспроизводятся искусственно
и путем подражания. Разнообразие одежды символизирует
прежде всего морфологические различия; следовательно,
если оно исчезает, то потому, что исчезают последние.
Если представители различных профессий не испытыва
ют более потребности различаться друг от друга види
мыми признаками, то, стало быть, это разделение не со
ответствует более ничему реальному. Однако фукцион
альные несходства становятся многочисленнее и резче;
следовательно, именно морфологические типы нивелируют
ся. Это не значит, конечно, что все мозги одинаково спо
собны ко всем функциям; их функциональная неспециализиров
анность, оставаясь все-таки ограниченной, стано
вится более значительной.
Но это освобождение функции совсем не признак низ
шего состояния; оно доказывает только, что она стано
вится сложнее. Если составным элементам тканей труднее
располагаться так, чтобы воплощать и, следовательно, за
креплять ее, то потому, что она слагается из весьма ис
кусных и тонких навыков. Можно даже спросить себя,
не ускользает ли она начиная с известной степени слож
ности от них окончательно, не выходит ли она в конце
концов настолько за пределы органа, что последнему ста
новится невозможно поглотить ее полностью. Что в дей
ствительности она независима от формы субстрата - это
истина, давно уже установленная натуралистами; только
когда она обща и проста, она не может долго оставаться
в этом состоянии свободы, так как орган легко ассимили
рует и вместе с тем сковывает ее. Но нет основания по
лагать, что эта способность ассимиляции безгранична.
Все заставляет, наоборот, предполагать, что начиная с
нзпестиого момента диспропорция между простотой моле
кулярных п сложностью функциональных устройств ста
новится больше, *мчит, связь между последними и пер
выми все ослабляется. Без сомнения, из этого не следу
ет ни что функция может существовать вис всякого орга
на, ни даже что когда-нибудь исчезнет всякая связь
между этими двумя явлениями; только связь эта стано
вится менее неносредствеппой.
Итак, прогресс имеет следствием то, что отрывает все
более, не отделяя, однако, функцию от органа, жизнь от
материи, что, следовательно, усложняя ее, он ее спириту
ализирует, делает более гибкой, свободной. Спиритуа
лизм, чувствуя, что таков характер высших форм суще
ствования, постоянно отказывался видеть в психической
жизни простое следствие молекулярного строения мозга.
Действительно, мы знаем, что функциональное безразли
чие разных частей мозга если не абсолютно, то велико.
Поэтому мозговые функции позже всех могут облечься в
неподвижные формы. Они долее пластичны, чем другие,
и сохраняют тем более пластичности, чем они сложнее;
так, их развитие продолжается гораздо дольше у ученого,
чем у необразованного человека. Итак, если социальные
функции представляют еще более резким образом ту же
черту, то не вследствие какого-нибудь особенного исклю
чения, но потому, что они соответствуют еще более высо
кой стадии развития природы.
Определяя главную причину прогресса разделения труда,
мы определили тем самым и существенный фактор того,
что называют цивилизацией.
Она сама - необходимое следствие изменений, происхо
дящих в объеме и плостности обществ. Если паука, ис
кусство, экономическая деятельность развиваются, то вслед
ствие необходимости; для людей нет другого способа
жить в новых условиях. С тех пор как число индивидов,
между которыми установились социальные отношения,
становится значительнее, они могут сохраниться только в
том случае, если больше специализируются, больше рабо
тают, сильнее напрягают свои способности; и из этой об314
щей стимуляции необходимо вытекает более йысокая
степень культуры. С этой точки зрения Цивилизация яв
ляется, стало быть, не целью, которая двигает народы
оказываемым ею на них притирке кием, не бодягам, пред
виденным н желаемым заранее, возможно большей частью
которого они стараются завладеть, по следствием причи
ны, необходимой равнодействующей данного состояния
*то не полюс, на который ориентируется историческое
развитие и к которому люди стремятся приблизиться,
чтобы стать счастливее или лучше; ибо ни счастье, ни
нравственность не возрастают непременно с интенсив
ностью жизни. Они продвигаются потому, что надо дви
гаться, и быстроту этого движения определяет более нли
менее сильное давление, оказываемое ими друг на друга
соответственно тому, более или менее они многочисленны.
Это не значит, что цивилизация ничему не служит; по
не оказываемые ею услуги заставляют ее прогрессиро
вать. Она развивается потому, что не может не развиваться.
Как только это развитие начало осуществляться, оно ока
залось полезным или, по краинеи мере, используется; оно
отвечает потребностям, образовавшимся в то же время,
потому что они зависят от тех же причин. Но это - при
способление задним числом. Притом оказыцаемые циви
лизацией благодеяния - не положительное обогащение,
не приращение нашего капитала счастья, они только воз
мещают наносимые ею же потери. Именно потому, что из
быток активности общей жизни утомляет и делает утон
ченной пашу нервную систему, последняя чувствует по
требность в возмещениях, пропорциональных потерям,
т. е. в более разнообразном и сложном удовлетворении.
Отсюда мы еще лучше видим, насколько ложно делать
из цивилизации функцию разделения труда; она только
отражение его. Она не может объяснить ни его сущест
вование, ни прогресс, так как она не имеет сама по себе
внутренней и абсолютной ценности, но, наоборот, имеет
основание лишь постольку, поскольку оказывается необ
ходимым само разделение труда.
Значение, приписываемое таким образом количествен
ному фактору, не покажется удивительным, учитывая, что
он играет столь же капитальную роль в истории организ
мов. Действительно, живое существо определяется двой
ным свойством: питанием и воспроизводством, из которых
последнее только следствие питания. Следовательно, ин
тенсивность органической жизни пропорциональна, при
прочих равных условиях, деятельности питания, т. е. числу
элементов, которые организм способен инкорпорировать.
Лоэтому появление сложных организмов сделалось не
только возможным, но и необходимым потому, что при из
вестных условиях более простые организмы группируют
ся и образуют более объемистые агрегаты. Так как суще
ственные части животных тогда многочисленнее, то их
отношения уже не те, условия социальной жизни изме
нились, и эти изменения, в свою очередь, вызывают н
разделение труда, и полиморфизм, и концентрацию жиз
ненных сил, и их бйльшую энергию. Приращение органи
ческой субстанции - вот факт, доминирующий над всем
зоологическим развитием. Неудивительно, что и социаль
ное развитие подчинено тому же закону.
Кроме того, легко и не прибегая к этим аналогиям
объяснить фундаментальное значение этого фактора. Вся
социальная жизнь состоит из системы фактов, происходя
щих от положительных и продолжительных отношений,
установившихся между множеством индивидов. Значит,
она тем интенсивнее, чем чаще и энергичнее происходя
щие между составными единицами реакции. Но от чего
зависят эти частота и энергия? От природы имеющихся
налицо элементов, от их большей или меньшей жизненной
силы? Но мы увидим еще в этой главе, что индивиды -
скорее результат совместной жизни, чем ее создатели.
Коли от каждого из них отнять то, чем он обязан воздей
ствию общества, то полученный остаток, помимо того, что
он представляет весьма немногое, не может обнаружить
большого разнообразия. Без разнообразия социальных
условий, от которых они зависят, отделяющие их разли
чия были бы необъяснимы. Следовательно, не в нерав
ных способностях людей нужно искать причины неравного
развития обществ. Может быть, в неравной продолжи
тельности этих отношений? Но время само по себе не
производит ничего. Оно наобходимо только для того, что
бы появились на свет скрытые энергии. Итак, не остается
другого переменного фактора, кроме числа индивидов,
находящихся в отношениях, и их материальной и мо
ральной близости, т. е. объема и плотности общества.
Чем многочисленнее они и чем больше воздействуют они
друг на друга, чем сильнее и быстрее они реагируют
друг на друга, тем интенсивнее, следовательно, становится
социальная жизнь. Но эта интенсификация и создает ци
вилизацию '
' Мы Be намерены исследовать здесь, объясняется ли механи
чески сам факт, вызывающий прогресс разделения труда и цивили316
Но Цивилизация, будучи следствием необходимых при
чин, может стать п целью, предметом желания - словом,
идеалом. Действительно, для общества в каждый момент
его истории имеется известная интенсивность коллектив
ной жизни, которая нормальна при данных числе и распре
делении социальных единиц. Конечно, если все происхо
дит нормально, это состояние осуществляется само собой;
но можно поставить себе целью поступать именно так, что
бы данные явления происходили нормально. Если здоровье
существует в природе, то и болезнь также существует.
Здоровье в обществах, как и в индивидуальных организ
мах, только идеальный тип, нигде не осуществленный це
ликом. Каждый здоровый индивид имеет более или мгаее
многочисленные черты его; но никто не соединяет I х в
себе все. И вполне достойная цель - стараться прю 'лизить,
насколько можно, общество к этой степени совер
шенства.
С другой стороны, дорога для достижения этой цели
может быть сокращена. Коли, вместо того чтобы предо
ставлять на произвол случая причинам производить их
следствия сообразно направляющим их силам, вмешива
ется рефлексия и управляет их движением, то она может
предохранить людей от многих болезненных проб. Разви
тие индивида воспроизводит развитие вида только сокра
щенно; оно не проходит всех тех фаз, через которые про
ходит вид. Одни оно совсем пропускает, другие проходит
быстрее, потому что родовой опыт позволяет ему уско
рить свой. Но рефлексия может производить аналогич
ные результаты, ибо она также представляет собой исз
ации, т. е. приращение социальной массы и плотности; необходи
мый ли он продукт действующих причин или же средство, приду
манное для желаемой цели и предвидимого большего блага. Мы
ограничиваемся только установлением этого закона тяготения в со
циальном мире, не идя далее. Однако кажется, что тут, как и в
других случаях, нет необходимости в телеологическом объяснении.
Перегородки, отделяющие рааличные части общества, все более
и более исчезают в силу самой природы вещей, в силу своеобраз
ного естественного износа, действие которого, впрочем, может быть
усилено действием насильствянных причин. Движения населения
становятся, таким образом, многочисленнее и быстрее и проклалмв
ают себе пути прохода, по которым совершаются эти движения:
ято пути сообщения. Они особенно активны в местах, где скрещивяются
многие из этих путей: это города. Таким образом, увели
чиваете.', социальная плотность. Что касается роста объема, то од
происходит от причин того жц рода. Разделяющие народы перегородкл
подобны тем, которые разделяют различные ячейки одного
и того же общества, и исчезают таким же образом.
йользованйе предыдущего опыта с целью ускорения будущсго
опыта. Впрочем, под рефлексиеп не следует по
нимать исключительно научное сознание цели ц средств.
(.'оциологпя в теисрешием своем состоянии мало может
помочь нам в разрешении этих практических проблем. Но
кроме ясных представлений, в кругу которых живет уче
ный, есть темные представления, с которыми связаны
стремления. Чтобы потребность стимулировала волю, пет
необходимости, чтобы она была освещена наукой. Беспо
рядочных проб достаточно, чтобы научить людей, что
им недостает чего-то, чтобы пробудить стремления и дать
в то же время почувствовать, в каком направлении они
должны приложить свои усилия.
Таким образом, механистическая концепция общества
не исключает идеала, и напрасно упрекают ее в том, что
она делает из людей бездеятельных свидетелей их собст
венной истории. В самом деле, что такое идеал, как не
предвосхищаемое представление о желаемом результате,
реализация которого возможна только благодаря самому
этому предвосхищению? Из того, что все делается соглас
но законам, не следует, что нам делать нечего. Может
быть, найдут такую цель мизерной, так как в общем дело
идет лишь о* том, чтобы дать нам жить в состоянии здо
ровья. Но это значит забыть, что для культурного чело
века здоровье состоит в регулярном удовлетворении са
мых возвышенных потребностей, как и других, ибо пер
вые не менее, чем вторые, укоренились в его природе.
Правда, такой идеал близок, и открываемые им горизон
ты не имеют ничего беспредельного. Он ни в коем случае
не может состоять в том, чтобы безмерно экзальтировать
силы общества, но только в том, чтобы развивать их в
пределах, указанных определенным состоянием социальной
среды. Всякое излишество - зло, как и всякая недоста
точность. Но какой другой идеал можно перед собой по
ставить? Стараться реализовать цивилизацию, более вы
сокую, чем та, которую требует природа окружающих ус
ловий, значит хотеть обострить болезнь в том самом об
ществе, часть которого составляешь; ибо невозможно пе
ревозбудить коллективную деятельность сверх преде
лов, указанных состоянием социального организма, не
рискуя его здоровьем. И действительно, во всякую эпоху
существует некоторая утонченность цивилизации, о бо
лезненном состоянии которой свидетельствуют сопровож
дающие ее всегда беспокойство и тревога. Но болезнь
никогда не содержит в себе ничего желательного.
Однако если идеал всегда определяется, то он никогда
не определяется окончательно. Так как прогресс есть
следствие изменений, совершающихся в социальной сре
де, то нет никакого основания полагать, что он когда-ни
будь кончится. Для этого необходимо было бы, чтоб в из
вестный момент среда стала неизменной. Но такая гипоте
за вряд ли допустима. Пока будут существовать различ
ные общества, число социальных единиц по необходимо
сти будет изменчивым в каждом из них. Предполагая
даже, что число рождений начнет когда-нибудь держать
ся на постоянном уровне, всегда будут существовать пе
редвижения насе.7ения из страны в страну, вследствие на
сильственных ли завоеваний пли вследствие медленных и
тихих инфильтраций. Невозможно, действительно, чтобы
наиболее сильные народы не пытались инкорпорировать
более слабые; это - механический закон социального
равновесия, не менее непреложный, чем тот, который уп
равляет равновесием жидкостей. Чтобы было иначе, нуж
но было бы, чтоб все человеческие общества имели оди
наковую жизненную энергию и плотность, что неосущест
вимо хотя бы в силу разнообразия мест обитания.
Правда, этот источник изменений иссяк бы, если бы
человечество в целом составляло одно и то же общество.
Но помимо того, что мы не знаем, осуществим ли такой
идеал, нужно было бы еще, чтобы внутри этого гигант
ского общества отношения между социальными единица
ми были такд*е закрыты для всяких изменений. Нужно
было бы, чтобы они постоянно были распределены оди
наковым образом; чтобы не только целый агрегат, но и
каждый из изолированных агрегатов, из которых он бы
состоял, сохранял те же размеры. Но такое однообразие
невозможно уже потому, что эти частные группы не име
ют ни одинакового объема, ни одинаковой жизненной
силы. Население не может быть сконцентрировано одина
ковым образом во всех местах; самые крупные центры,
те, где жизнь наиболее интенсивна, неизбежно оказывают
на другие притяжение, пропорциональное их зпачепию.
Происходящая таким образом миграция имеет следстви
ем большую концентрацию социальных единиц в опреде
ленных областях и, следовательно, новый прогресс, по
немногу иррадиирующий из очагов своего возникновения
на остальную часть страны. С другой стороны, эти изме
нения влекут за собой другие в путях сообщения, кото
рые, в свою очередь, вызывают еще другие, так что не
возможно сказать, где прекращаются эти отражения.
В действительности общества по мере своего развития не
только не приближаются к неподвижному состоянию, но,
наоборот, становятся более подвижными и пластичными.
Если тем не менее Спенсер мог допустить, что соци
альная эволюция имеет предел, который не может быть
преодолен ", то потому, что, согласно его взглядам, про
гресс не имеет другого основания, кроме приспособления
индивида к окружающей его космической среде. Для это
го философа совершенствование состоит в росте индиви
дуальной жизни, т. е. в более полном соответствии орга
низма с его физическими условиями. Что касается обще
ства, то оно скорее одно из средств, с помощью которых
устанавливается это соответствие, чем субъект особого со
ответствия. Так как индивид - не один на свете, а окру
жен соперниками, оспаривающими у него его средства к
существованию, то он заинтересован в установлении таких
отношений между собой и себе подобными, чтобы послед
ние не препятствовали, а служили ему. Так возникает об
щество, и весь социальный прогресс состоит в улучшении
этих отношений таким образом, чтобы заставить их пол
нее производить результат, для которого они были уста
новлены. Таким образом, несмотря на биологические ана
логии, на которых Спенсер так настаивал, он не видит в
обществе собственно реальности, которая существует сама
по себе, в силу специфических и необходимых причин, ко
торая, следовательно, навязывается человеку вместе со
своими собственными свойствами и к которой он должен
приспособляться точно так же, как к физической среде.
Это устройство, созданное индивидами, чтобы распростра
нить индивидуальную жизнь в длину и ширину " Оно
целиком состоит в кооперации, как положительной, так и
отрицательной, и обе не имеют другой цели, кроме при
способления индивида к его физической среде. Несомнен
но, в таком понимании оно - вторичное условие этого
приспособления; оно может, смотря по способу, каким оно
организовано, приблизить человека или отдалить его от
состояния совершенного равновесия, но само оно не есть
фактор, способствующий определению природы этого
равновесия. С другой стороны, так как космическая среда
отличается относительным постоянством, так как измене
ния в ней медленны и редки, то развитие, имеющее целью
гармонизировать наши отношения с ней, необходимо ог"
Prrmirrs principes, р. Wi etc.
'" Rasps (I" la morale *volhtionnistw. p. \\.
раниченно. Неизбежно наступает момент, когда нет более
внешних отношений, которым бы не соответствовали
внутренние отношения. Тогда социальный прогресс не
сможет не остановиться, так как он придет к цели, к ко
торой стремился и которая была его основанием: он кон
чится.
Но в этих условиях становится 11гойч.яс11нмым сам
прогресс индивида.
Действительно, почему стремится он к этому балов со
вершенному соответствию с физической средой? Чтобы
быть счастливее? Мы уже высказались на этот счет.
Нельзя сказать о соответствии, что оно полнее, чем дру
гое, только потому, что оно сложнее. В самом доле, об
организме говорят, что он в равновесии, когда он отвеча
ет известным образом не всем внешним силам, но только
тем, которые влияют на него. Если есть силы, которые его
не касаются, то они как бы не существуют для него,
и следовательно, к ним не приходится адаптироваться.
Какова бы ни была их материальная близость, они нахо
дятся вне круга его адаптации, потому что он находится
вне сферы их действия. Значит, если субъект обладает
простым и однородным строением, то существуют весьма
немногие внешние обстоятельства, способные беспокоить
его, и следовательно, он будет в состоянии отвечать на
это беспокойство, т. е. осуществлять состояние безуслов
ного равновесия, с весьма незначительными издержками.
Если, наоборот, он очень сложен, то условия адаптации
будут многочисленвее и сложнее, но сама адаптация не
будет от этого полнее. Поскольку на нас действуют мно
гие возбудители, которые оставляли нечувствительной
грубую нервную систему человека былых времен, то мы
вынуждены для приспособления к ним прибегнуть к бо
лее значительному развитию. Но продукт этого развития,
т. е. вытекающее из него приспособление, не совершеннее
в одном случае, чем в другом; оно только различно, так
как приспособляющиеся организмы сами различны. Ди
карь, кожный покров которого нечувствителен к колеба
ниям температуры, так же хорошо приспособлен к ним,
как и цивилизованный человек, защищающийся от них с
помощью одежды.
Итак, если человек но зависит от изменчивой среды,
то непонятно, в силу чего мог бы он изменяться; поэтому
общество - не вторичный, но определяющий фактор про
гресса. Оно - реальность, которая столь же мало дело на
ших рук, как и внешний мир. Мы, стало быть, должны
и э. дюркмам gsj
приноровиться к вей, чтобы существовать, и именно пото
му, что изменяется она, должны изменяться и мы. Сле
довательно, для прекращения прогресса необходимо, что
бы настал момент, когда социальная среда достигла бы
неподвижного состояния, а мы только что видели, что та
кая гипотеза противоречит всем научным предположе
ниям.
Таким образом, мехапистичксчая теория прогресса по
только не лишает пне идеала, по позволяет нам думать,
что мы ттикогда ПС будем лишены его. Именно потому,
что идеал зависит нт со**пальпон среды, которая по суще
ству подвижна, он непрерывно изменяется. Поэтому пет
основания опасаться, что когда-нибудь у пас по будет
почвы, что паша деятельность придет к концу и столк
нется с закрывающимся горизонтом. Хотя мы преследуем
только определенные п ограниченные цели, всегда между
крайними точками, до которых мы доходим, и целью,
к которой мы стремимся, будет пустое, открытое для на
ших усилий пространство.
Вместе с обществами нидоизмепяются и индивиды вслед
ствие изменений, происходящих в числе социальных еди
ниц и в их отношениях.
Во-первых, они все более освобождаются от гнета ор
ганизма. Животное находится почти исключительно в за
висимости от физической среды; его биологическое строе
ние предопределяет его существование. Человек, наобо
рот, зависит от социальных причин. Конечно, животные
также образуют общества; по, так как они весьма малы,
то коллективная яадзиь в них очень проста; она в то же
время и неподвижна, так как равновесие таких малых
обществ непременно устойчиво. По двум этим причинам
она легко закрепляется в организме; она но только
имеет в нем свои **арии, по цели ком воплощается в нем,
так что теряет свои собственные черты. Она фуп1;ционирует
благодаря системе инстинктов, рефлексов, не отли
чающихся, по существу, от тех, которые обеспечивают
функционирование органической жизни. Они содержат,
правда, ту особенность, что приспособляют индивида к
социальной среде, а не к физической; их причины -
явления совместной жизни. Однако они по своей природе
те же, что в известных случаях без предварительного
воспитания вызывают движения, необходимые для по-иста
И ходьбы. Совсем иное видим мы у человека, потому что
ойразусмые им общества обширнее; даже самые малые
из известных человеческих обществ превосходят по вели
чине большинство обществ животных. Будучи более
сложными, они также более изменчивы, и благодаря обе
им этим причинам социальная жизнь в человечестве не
закрепляется в биологической форме. Даже там, где она
наиболее проста, она сохраняет свою специфичность. По
стоянно существуют верования и обычаи, которые явля
ются общими для людей, не будучи начертанными в их
тканях. Но эта черта проявляется резче по мере прира
щения социального вещества п плотности. Чем больше
ассоциировавшихся лиц и чем сильнее они воздействуют
друг на друга, тем более также продукт этих воздейст
вий выходит из пределов организма. Человек, таким об
разом, оказывается во власти причин sui generis, отно
сительная доля которых в устройстве человеческой
природы становится все значительней.
Более того, влияние этого фактора увеличивается не
только относительно, но и абсолютно. Та же причина, ко
торая увеличивает значение коллективной среды, влияет
на органическую среду так, что делает ее более доступ
ной действию социальных причин и подчиняет ее им.
Так как больше индивидов живут вместе, то общая жизнь
богаче и разнообразнее; но, чтобы это разнообразие было
возможно, необходима меньшая определенность органиче
ского типа, с тем чтобы он был в состоянии разветвлять
ся. Мы видели, в самом деле, что стремления и способ
ности, передаваемые по наследству, становятся все более
общими и неопределенными, и следовательно, не подвер
женными принятию формы инстинктов. Таким образом,
происходит явление, как раз обратное тому, которое на
блюдается в начале эволюции. У животных организм ас
симилирует социальные факты и, лишая их особой при
роды, превращает в факты биологические. Социальная
жизнь материализируется. В человечестве, наоборот (осо
бенно в высших обществах), социальные причины заме
щают органические. Организм спиритуализируется.
Вследствие этого изменения формы зависимости инди
вид преобразуется. Так как та деятельность, которая
перевозбуждает специфическое действие социальных при
чин, не может закрепиться в организме, то к телесной
жизни присоединяется новая жизнь, также sui generis.
Черты, отличающие эту более сложную, более свободную,
более независимую от поддерживающих ее органов
жизнь, проявляются все резче по мере того, как она про323
"*
1 рьсйр\'ст п укрепляется. Мо этому опйбанйю можно
*'анать существенные черты психической жи*ии. Кс.! со
мнения, было бы преувеличением утверждать, что пси
хическая жизнь начинается только вместе с обществами,
Но верно и то, что она становится значительной только
тогда, когда общества развиваются. Вот нечему, как это
часто замечали, прогресс сознания находится в обратном
отношении к прогрессу инстинкта. Что бы об этом ни
говорили, не первое разлагает последний; инстинкт, про
дукт накопленных в течение поколений опытов, обладает
слишком большою силою сопротивления, чтобы перестать
существовать только потому, что он становится созна
тельным. Истина в том, что сознание захватывает лишь
те области, которые покинул инстинкт, или те, где он
не может установиться. На оно заставляет отступать ого;
оно только заполняет оставленное им свободное прострднство.
С другой стороны, если он регрессирует, вместо того
чтобы увеличиваться с увеличением общей жизни, то при
чина этого лежит в большей важности социального факто
ра. Таким образом, важное различие между человеком и
животным, а именно большее развитие психической дея
тельности, сводится к его большей социальности. Чтобы по
нять, почему психические функции с первых шагов чело
века были подняты на неизвестную животным степень
совершенства, надо было бы сперва узнать, каким обра
зом случилось, что люди, вместо того чтобы жить оди
ноко пли небольшими группами, стали образовывать бо
лее обширные общества. Если, повторяя классическое
определение, человек - разумное животное, то потому,
что он общественное животное или, по крайней мере,
бесконечно более общественное, чем другие животные "
Но это не все. Пока общества не достигают определен
ных размеров и определенной степени концентрации,
единственная истинно развитая психическая жизнь - это
та, которая присуща всем членам группы, которая у всех
одинакова. По мере того как общества становятся обшир
нее и особенно плотнее, возникает психическая жизнь
нового рода. Индивидуальные различия, сначала затерян
ные и слившиеся в массе социальных сходств, выделяют
ся из нее, становятся рельефнее. Масса явлений, оставав
шихся вне сознаний, так как они не затрагивали коллек"
Определение Катрфажа, делающее из человека религиозное
животное, есть частный случай предыдущего, ибо религиоэпость
'геловена-следстпие его высоком социальности. см. выше с. ifll
и след.
тивного cyltllcctba, становятся объектами представлений.
С то время как прежде индивиды действовали только
увлекаемые друг другом, кроме случаев, когда их пове
дение вызывалось физическими потребностями, теперь
всякий из них становится источником самопроизвольной
деятельности. Образуются отдельные личности, которые
начинают сознавать себя, и однако, это приращение ин
дивидуальной психической жизни не ослабляет социаль
ную, а только преобразует ее. Она становится свободнее,
обширнее, и так как в конце концов она не имеет друго
го субстрата, кроме индивидуальных сознаний, то послед
ние в силу этого увеличиваются, становятся более слож
ными и гибкими.
Таким образом, та же причина, которая вызвала раз
личия, отделяющие человека от животных, принудила его
возвыситься над самим собой. Все увеличивающееся рас
стояние мея*ду дикарем и цивилизованным человеком но
имеет другого источника. Если из первоначального смут
ного мира чувств выделилась мало-помалу способность
порождать идеи; сели человек научился образовывать
понятия и формулировать законы; если его ум охватыва
ет все увеличивающиеся объемы пространства и времени;
сели, не ограничиваясь сохранением прошлого, он все
больше посягает на будущее; если его эмоции и стрем
ления, сначала простые и малочисленные, так умножи
лись и разветвились, то все это потому, что социальная
среда непрерывно изменялась. Действительно, эти изме
нения - если только они не возникли из ничего - могли
иметь причинами только соответствующие изменения
окруямющей среды. Но человек зависит только от
троякого рода среды: от организма, внешнего мира, об
щества. Если игнорировать случайные изменения, проис
ходящие от наследственных комбинаций, а их роль в
прогрессе человечества, конечно, не очень значительна,
то организм не изменяется самопроизвольно; необходимо,
чтобы он был к этому принужден какой-нибудь внешней
причиной. Что касается физического мира, то с начала
истории он остается приблизительно тем же, если только
не принимать в расчет изменений социального происхож
дения ''. Следовательно, остается только общество, ко
торое достаточно изменилось, чтобы этим можно было
объяснить параллельные изменения природы индивида.
'* Изменения **дм, течения вод под влиянтом земледелг.цев,
immenepob и т. д.
Итак, теперь пет ничего (безрассудного в утверяздепии,
что, какие бы успехи ни сделала психофизиология, olid
всегда сможет представлять собой только часть психоло
гии, так как бйльшая часть психических явлений не про
исходит от органических причин. Это поняли фцлософыспирит*-
алисты, и великая услуга, оказанная ими науке,
состоит в борьбе со всеми доктринами, сводящими пси
хическую жизнь к некоему расцвету физической жизни.
Они весьма справедливо думали, что первая в своих выс
ших проявлениях слишком свободна п сложна, чтобы
быть только продолжением последней. Только из того,
что она отчасти независима от организма, не следует
вовсе, что она не зависит ни от какой материальной при
чины и что ее должно поместить вне природы. Все те
факты, объяснения которых нельзя найти в строении
тканей, происходят от свойств социальнон среды; по
крайней мере, это гипотеза, имеющая на основании пре
дыдущего весьма большое правдоподобие. Но социальное
царство не менее естественно, чем органическое, (следо
вательно, из того, чм) есть обширная область сознания,
генезис которой не объясним одной только психофизиоло
гией, не надо заключать, что оно образовалось само по
себе и что опо не подвластно никакому научному иссле
дованию, но только, что оно относится к другой положи
тельной пауке, которую можно было бы назвать социопсихологпей.
Составляющие ее содержание явления дей
ствительно смешанной природы; они имеют то же
существенные черты, что и другие психические факты,
по происходят от социальных причин.
Не следует, стало быть, подобно Спенсеру, представ
лять социальную жизнь как простую равнодействующую
индивидуальных существ; наоборот, скорее последние
вытекают из первой. Социальные факты не представляют
собой простого продолжения психических фантов; пяслсдние
главным образом пе что иное, как про,чо.чже11ие пер
вых внутри сознаний. Это положение в*сьма ллкпо, так
как противоположная точка зрения постоянно подверга
ет социолога риску принять причину за следствие, п на
оборот. Например, если (как это часто случается) в ор
ганизации семьи видят логически необходимое выраже
ние человеческих чувств, внутренне присущих всяком*'
сознанию, то опрокидывают реальный порядок факгоп;
как раз наоборот: социальная организация отношений
родства вызвала чувства родителей и детей. Опн были
бы совсем иные, если бы социальная структура была
иной, 11 доказательством этого служит то, что действи
тельно отцонское чувство неизвестно во многих общест
вах " Можно было бы привести много других примеров
подобной же ошибки " Бесспорна та истина, что нот
ничего в социальной жизни, чего не было бы в ипдивилу
альных сознаниях; по почти все, что в них находится,
взято ими у общества. Ейльшая часть наших состояний
познания по появилась бы у изолированных существ п
ароявилась бы совсем иначе у существ, сгруппирован
ных иным образом. *начит, они вытекают не из пенхологичсоюй
природы человека вообще, по из способа,
каким ассоциировавшиеся люди воздействуют друг на
друга, сообразно пх количеству и степени сближения.
Так как они продукты групповой жизни, то только при
рода группы может объяснить их. Само собою разумеет
ся, что они не были бы возможны, если бы индивидуаль
ные строения не были годны для этого; по последние -
только отдаленные условия их, а не определяющие при
чины. Спенсер сравнивает в одном месте " работу социо
лога с вычислением математика, который из формы изцестпого
числа ядер выводит способ, каким они должны
комбинироваться, чтобы удерживаться в равновесии.
Сравнение это поточно и пеприложимо к социальным
(*актам. Здесь скорее форма целого определяет форму
частей. Общество не находит в сознаниях вполне готовы
ми основания, на которых оно покоится; оно само созда
ет их себе "
" Это имеет место в общцствах, где господствует материнская
col и.
'* Нонводом тгл1.ко один пример-религию, которую о51.яснллк
ни ицдивидуальгмх эмоций, между тем как эти эмоции только
кродолжонпе у индивида социальных состоппии, порождающих
религии. Мы затронули этот вопрос в статье "Etndes do science socialr"
(Revue pllilosop'liqhe, jtlin 1886).
" Introduction a la skienco socials, ell. I.
" На Ram взгляд. ртого доцольно, чтобы ответить людям, налеющимся
доказать, что псе в соянальпоЛ шпили индивидуально,
так как общество состоит только из индивидов. ljeccnopno, опо не
имеет другого субстрата; no, поскольку индивиды образуют обще(*тво,
возникают новью явления, которые имеют причиной ассоци
ацию и которые, реагируя па индивидуальпыг сознания, в большой
море формируют их. Вот почину - хотя общество ничто без индиви
дов - к*кдый из последних - скорее продукт общества, чем его
автор.
Закладка в соц.сетях
