Жанр: Электронное издание
7. ПОСЛЕ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ
Без работы
Симптом 1970-х гг. и их проблем звался стагфляцией:
всякое движение, казалось, прекратилось, только
ожидания людей все еще продолжали расти, и это противоречие
стало болезненно сказываться. У 1980-х гг. были
другие симптомы. Один из них, пожалуй, можно усмотреть
в том, что теперь, казалось, все двигалось, доходя
до грани возможного, а порой и переходя эту грань. В
эти годы много зарабатывали, но и много рисковали и в
конечном счете много теряли. Вслед за эффектными крушениями
менее зримое воздействие начал оказывать
страх, поселившийся в душе тех, кто размахнулся чересчур
широко. Кривая обеспечения чуть не опрокинулась.
Но здесь следует обратить внимание на права, т.е. на то,
возник ли после эпохи Раймона Арона, после реформ и
периода новой неясности какой-то новый социальный вопрос,
который мог бы определять конфликты будущего.
Следовательно, нам нужно взглянуть на другой симптом
1980-х гг. - странное противоречие между значительным
экономическим ростом и высоким уровнем продолжительной
безработицы.
В 1970-е гг. безработица увеличилась. Это никого не
могло удивить, поскольку на первый взгляд являлось естественным
побочным эффектом замедления хозяйственной
деятельности. Ведь начало же число безработных
снижаться, когда экономики ОЭСР стали оправляться от
кризисов 1970-х гг. Но это снижение оказалось незначительнее,
чем ожидали, и вскоре совсем прекратилось.
Даже во времена хорошей конъюнктуры в 1980-е гг. уровень
безработицы везде оставался высоким, а в некоторых
странах даже поднялся. В таких государствах, как
Германия, Франция и Великобритания, правительства
поначалу были убеждены, что существование миллиона
безработных неизбежно приведет их к поражению на выбор
ах, но скоро подобные опасения остались в прошлом.
Показатели роста, остановившиеся на 2-3%, отвлекли
внимание даже от того факта, что число безработных в
странах с населением 50-60 млн человек перешагнуло
187
за двухмиллионную границу. Показатель безработицы
5% стал считаться нормальным, 10% - терпимым.
К Соединенным Штатам это относится не в такой степени.
В данной главе речь сначала пойдет главным образом
о Европе (причем не касаясь даже некоторых европейских
стран, таких как Швеция и Швейцария). Сравнительное
исследование роли труда и безработицы в Европе,
США и Японии выявило бы поразительные различия:
европейскую неподатливость, американскую мобильность,
японское умение прятать нежелательное с
глаз долой1. Но сосредоточимся пока на Европе.
Высокий уровень безработицы в эпоху экономического
роста ставит вопросы относительно экономического
развития, истории труда и гражданского статуса. Начин
ая с первого, нужно еще раз вспомнить об особом качестве
роста в 1980-е гг. Этот рост для многих стал сюрпризом.
Разве Олсон не говорил нам, что нужна война
или революция, чтобы разбить оцепенение стагфляции?
Революцией оказался всего лишь поворот господствующей
экономической политики в сторону обеспечения, а
война велась демократическими средствами - против
профсоюзов и некоторых интересов государства всеобщего
благосостояния. Зачинатели поворота не стояли в первых
рядах предпринимателей в строгом шумпетеровском
смысле слова; то были политики - Рональд Рейган,
Маргарет Тэтчер и другие фигуры различной политической
окраски, последовавшие за ними, прежде всего в
экономической политике.
Рост в 1980-е гг. шел не линейно. Многие встретили
это десятилетие в глубокой яме. Только после 1982 г.
можно говорить о высокой конъюнктуре во всем мире
ОЭСР. К концу десятилетия, особенно в 1988 и 1989 гг.,
она достигла головокружительных высот. Таким образом,
в среднем в большинстве стран рост валового общественного
продукта составил около 3% в год. Это огромн
ая цифра, если вспомнить, что речь идет о процентах от
целого, которое было вчетверо больше своего эквивалент
а в 1950 г. Если мы переведем проценты в количество
дополнительных товаров и услуг в год, то получится, что
оно в 1980-е гг. по большей части увеличивалось сильнее,
чем в 1950-е и 1960-е. 1980-е гг. были десятилетием
экономического чуда.
Что же это за чудо? Сьюзен Стрэндж придумала ему
уже многократно упоминавшееся название "капитализм
казино"2. Чудо 1980-х гг. питалось долгами и рискованными
финансовыми операциями, чтобы не сказать -
спекуляциями. Не случайно биржи Уолл-стрит и Лондон
а побили все рекорды, а другие с некоторыми колебаниями
последовали за ними. Суммы, которые многие зар
абатывали и снова вкладывали, превзошли любые фант
азии, и прежде всего - любой опыт прежних времен.
Возможно, то же самое в известной мере можно сказать
обо всех периодах высокой конъюнктуры, но 1980-е гг.
кажутся особенно опасными. Экономисты-аналитики по
обе стороны Атлантики, такие как Феликс Роатин и
Питер Джей, довольно рано увидели, что экономики
мира ОЭСР "стоят на краю пропасти"3. Весной 1987 г.
в США стала бестселлером футуристическая книга "Велик
ая депрессия 1990 г.". В октябре того же года биржи
пережили свой первый крах, два года спустя последовал
еще один. Биржевой крах не обязательно означает спад
в экономике; иногда кажется, будто курсы акций совершенно
не связаны с развитием предприятий. Но и реальные
национальные экономики в конце десятилетия поставили
свои вопросы. Какова все же цифра устойчивого
роста за это десятилетие? Не оказалось ли чудо в конечном
счете оптическим обманом? Так или иначе, новоиспеченное
благосостояние преуспевших сопровождалось
тайными сомнениями.
Одна из причин этого заключается в зримом присутствии
тех, кто не преуспел, - в безработице. В Европе
рост 1980-х гг. практически не помог безработным. Пож
алуй, можно даже защищать тезис, что он некоторым
образом опирался на безработицу. Есть два метода повышения
производительности: один состоит в том, чтобы
с тем же количеством рабочей силы производить больше,
другой - в том, чтобы производить столько же с меньшим
количеством рабочей силы. В 1980-е гг. очень распростр
анен был последний метод. Правительства, заботясь
о конкурентоспособности своих стран, позволяли
работодателям сокращать число работников до абсолютно
необходимого минимума. "Выжатые" предприятия
производили столько же, сколько и прежде, если не
больше. Для Германии есть поразительные цифры, показыв
ающие отношение между валовым общественным продуктом
и количеством труда на человека (измеряемым по
общему числу отработанных часов)4. До конца 1950-х гг.
оба показателя повышались, хотя и тогда уже валовой
общественный продукт возрастал быстрее, чем количество
труда. Однако с тех пор кривые стали расходиться;
сегодня они идут в противоположном друг другу направлении.
В то время как показатель валового общественного
продукта увеличился со 100 в 1950 г. до 400 в 1986 г.,
показатель количества труда на человека сначала поднялся
примерно до 110, а затем за тот же период упал
до 66. Гораздо более высокое обеспечение возникло за
счет существенно меньшего приложения человеческих
сил.
Экстраполяции таких наблюдений уже делались.
Поэтому на политиков и экономистов они вряд ли теперь
могут произвести впечатление. В особенности регулярно
возникавшая на протяжении последних 200 лет
мысль, что техническое развитие сделает излишним
применение человеческого труда, в наши дни находит
меньше официальных сторонников, чем во времена великой
дискуссии об автоматизации 1950-х гг. Но все
же тем, кто считает, что как минимум один раз уже
слышал все это, следует быть осторожнее. В природе
и роли труда произошли глубокие изменения, затрагив
ающие как жизнь отдельного человека, так и социальные
структуры. Труд сегодня уже не является очевидным
ответом на социальные вопросы - он сам стал
частью нового социального вопроса.
Труд - общераспространенная тема индустриального
мира. Крупные ученые давно признали это5. Они выявили
один парадокс. Современные общества - это обществ
а труда, сконструированные на основе трудовой этики и
профессиональных ролей, но при этом их движет вперед
идея, а теперь, вероятно, и все более реалистическая
перспектива мира без труда. Люди имели профессии, по
крайней мере род занятий, до того как стали гражданами
и, во всяком случае, до своего рождения как потребителей.
Есть другие, окольные пути в мир обеспечения, но
обычная, столбовая дорога ведет туда через профессион
альную деятельность. Она определяет доход, включая
трансфертный, социальный престиж, самоуважение и те
способы, какими человек организует свою жизнь. С другой
стороны, долгие дни тяжелого труда считаются невыносимым
бременем; в течение столетий, и особенно в индустри
альных обществах, привилегированный класс, на
который многие взирали с изумлением и завистью, был
праздным классом, состоящим из тех, кому нет нужды
работать.
Этот парадокс развивался в разных направлениях,
приводя к самым неожиданным результатам. В обществе
труда жизнь человека имеет четкую структуру. Есть ранний
период жизни, пока дети еще не вступили официально
в профессиональный мир; в любой день, на любой неделе,
в любом году есть время, когда трудящимся не
нужно работать; затем, наконец, наступает закат жизни,
профессиональная отставка. Сто и даже пятьдесят лет
назад все эти три аспекта жизни были тесно связаны с
четвертым - работой по профессии. Детство означало
подготовку к работе посредством обучения необходимым
навыкам и усвоения необходимых ценностей; досуг означ
ал отдых от работы, для того чтобы иметь возможность
продолжать работу; отставка, выход на пенсию были
вознаграждением за долгую трудовую жизнь. Сегодня
все три нетрудовые фазы обрели самостоятельное значение.
Они увеличились в размерах и часто получают нез
ависимые от фазы труда характеристики. Мир образов
ания и обучения отстаивает собственные ценностные
представления; некоторые полагают, что он доминирует
в современных обществах именно за счет труда. Досуг
породил собственную, новую отрасль экономики; немало
людей получают от своей деятельности на досуге как минимум
такое же личное удовлетворение и социальное
признание, как и от работы по профессии. Выход на
пенсию стал началом третьего возраста человеческой
жизни, который у многих длится лет двадцать и более, и
вызвал к жизни собственные структуры, от "университетов
третьего возраста" до "Серых Пантер" на политической
арене.
Подобное развитие событий имело для труда неожид
анные последствия. Встревоженные неоконсерваторы,
объединившись с растерянными социалистами, поют
гимн труду, хотя ни те, ни другие не в состоянии дать
работу всем. По правде говоря, их заботит социальный и
политический контроль, для которого пока не изобретен
другой механизм, помимо дисциплины профессиональной
деятельности. Труд внезапно стал не столько бременем,
сколько привилегией. Даже группы верхних слоев с
недавних пор вряд ли можно отнести к праздному классу;
это, скорее, класс жадных до работы "трудоголиков".
Многие его представители постоянно жалуются,
что их рабочие и выходные дни почти не отличаются
друг от друга, что у них годами не бывает настоящего отпуск
а, но на самом деле подобные жалобы - лишь
форма "демонстративного потребления", выставление на
всеобщее обозрение своего нового богатства - труда.
Проиллюстрируем произошедшее с помощью маленькой
игры с цифрами. В типичном обществе ОЭСР сегодня
20% населения моложе того возраста, когда перед
ними откроется рынок труда, еще 20% - на пенсии. 10%
проводят время в учебных заведениях. (Кое-какие из
этих средних цифр даже, скорее, занижены.) Из оставшихся
50% некоторые не стремятся ни к какой работе в
смысле профессиональной деятельности, другие по тем
или иным причинам неспособны к ней; пожалуй, мы не
ошибемся, если сочтем, что обе эти группы вместе сост
авляют около 15%. Предположим теперь, что еще
10% - безработные. Остаются 25% населения. Эти 25%
проводят на рабочем месте примерно половину дней в
году, а в эти дни работа отнимает у них примерно половину
времени бодрствования6. Так неужели мы действительно
все еще живем в обществе труда?
Ответ - да, а доказательством служит судьба безработных.
В наших расчетах они - единственная группа,
которая никого не устраивает. Никто не возразит против
того, чтобы быть студентом, или пенсионером, или служ
ащим в отпуске, совершающим кругосветное путешествие,
или, например, приглашенным профессором, ушедшим
в годичный отпуск; для некоторых оскорбительно
быть домохозяйкой, но другим это приятно; если душевнобольные
и люди с физическими увечьями неспособны
работать, это печально, но неизбежно; однако быть безр
аботным - совсем иное. Это неприемлемо. Это подрыв
ает самоуважение человека, нарушает весь уклад его
жизни и делает его зависимым от поддержки государств
а. Это исключает его из сообщества граждан, создавая
тем самым новый вопрос прав.
Основное положение данного анализа сводится к
тому, что безработица в 1980-е гг. в существенных своих
моментах отличается от прежних форм того же явления.
Людям давно приходилось беспокоиться за свои рабочие
места. Нередко они становились жертвами сезонных колеб
аний или произвола предпринимателей. В конце
XIX в. впервые были вскрыты систематические экономические
причины безработицы7. Темой социальной и по192
литической реформы стала полная занятость. Ее объявили
желательной, принимались меры, чтобы ее обеспечить.
Независимо от употреблявшегося при этом языка
прав, все подобные мероприятия основывались на предположении,
что здоровый экономический рост приведет к
полной занятости и наоборот. На всем пути от ранних
требований регулирования случайных работ, от попыток
регулирования спроса с помощью государственного бюджет
а и проектов общественных работ до всеобъемлющих
планов "полной занятости в свободном обществе" (а в
Великобритании все эти меры связаны с именами Уильям
а Бевериджа и Джона Мейнарда Кейнса) никогда не
возникало сомнений в том, что безработица не только недостойн
а, но и расточительна, и что макроэкономическая
экспансия - неотъемлемая часть решения проблемы.
Начиная с 1980-х гг. все это уже не столь однозначно.
Появились признаки известного отрыва экономического
роста от занятости, так что политике полной занятости
следовало бы поискать совсем иные пути.
Это говорит не о том, что делать стало нечего, а о
том, что проблемой стало распределение труда, а также,
вероятно, что не хватает мест, обеспечивающих тот уровень
дохода, который у большинства людей ассоциируется
с представлением о приличном уровне жизни. Непосредственные
причины происшедшего могут быть техническими,
ведь изобретение все новых и новых трудосберег
ающих машин и механизмов продолжается десятилетиями.
Однако более глубокие корни кажущейся нехватки
рабочих мест - социальные. Новые изобретения
внедрялись ради снижения затрат и повышения надежности;
подобные цели, со своей стороны, объяснялись
тем, что организованные трудящиеся защищали свой ре-
альный доход (иногда с помощью законодательства), а
также тем, что весьма трудно контролировать человеческое
поведение и поддерживать его постоянство. Если же
мы копнем еще глубже, то скоро вновь натолкнемся на
современную историю труда.
Разумеется, это история успехов. Способность производить
больше, работая меньше, создает много новых
жизненных шансов. С 1870 г. валовой экономический
продукт в нынешних странах ОЭСР увеличился, вероятно,
минимум в десять раз, а число отработанных часов
на человека сократилось наполовину8. Становится возможным
новое соотношение гетерономного труда и авто193
номной деятельности, опрокидывающее наиболее скудоумные
версии индустриального общества труда. Само качество
труда отныне поддается улучшению. Неизбежные
элементы начальствования и подчинения в мире труда
могут быть смягчены представительством работников и
их участием в управлении предприятием. Кто-то не мыслит
себе жизни без работы, но другие могут проявлять и
совершенствовать свои таланты в те многочисленные
часы и дни, которые они не должны проводить на рабочем
месте. И внутри, и вне мира труда появилось больше
простора для самой различной деятельности9. Но это относится
не ко всем. Тот факт, что меньшее число людей
производит больше, означает, что работы может стать
мало. А вследствие этого, в свою очередь, некоторые
люди при определенных условиях могут быть вытеснены
с рынка труда.
Что же это за условия? Чтобы понять это, мало постулиров
ать "естественный" уровень безработицы примерно
6% или около того, даже если под словом "естественный"
имеется в виду уровень, который невозможно
снизить, не подвергаясь опасности инфляции. В недавних
публикациях часто говорится о сегментации рынков
труда на два или более относительно изолированных частичных
рынка с собственными квалификационными требов
аниями и путями доступа. Наличие таких барьеров
помогает понять, почему не существует единого совершенного
рынка труда и почему определенные группы
под воздействием конъюнктурных колебаний уходят с
рынка первыми и возвращаются последними, но само по
себе не объясняет явления продолжительной безработицы.
Объяснение заключается в податливости или непод
атливости реальной заработной платы. Если заработная
плата по-настоящему "клейкая" и невозможно обеспечить
занятость, значительно снизив уровень дохода, принятый
для определенных профессий, то в узко монетарном
смысле безработица обходится дешевле, чем полная
занятость.
Тут действуют и другие факторы. Один из них заключ
ается в том, что безработица никак не затрагивает
многие из основных функций экономики. Сельское хозяйство
уже давно стало сектором с высокой производительностью
и низким уровнем занятости. Промышленность
как вторичный сектор производства товаров пошла
по его пути. Промышленное производство растет, заня194
тость в промышленности сокращается. У оставшихся работников,
занятых во вторичных отраслях, начиная с какого-то
определенного момента рационализации рабочие
места довольно надежные; во всяком случае они хорошо
оплачиваются. А что же происходит с остальными?
Во-первых, имеется третичный сектор деятельности,
необходимый нам, чтобы поддерживать на ходу первичное
и вторичное производство. Занятость в традиционных
сферах управления и распределения возросла, она и
должна была возрасти, чтобы удовлетворять усложняющиеся
варианты вкуса и спроса. Сюда можно добавить и
некоторые другие виды деятельности, прежде всего связ
анные с организацией трансферта доходов или с реализ
ацией социальных гражданских прав. Во всех этих обл
астях производительность - понятие более сложное,
чем в сельском хозяйстве или промышленности; экспансия
новых сфер деятельности заставляет общие показатели
производительности снижаться, но это мало что значит.
Первичные, вторичные и традиционные третичные
виды деятельности образуют так называемое социоэкономическое
ядро, существование которого можно поддержив
ать при занятости, весьма далекой от полной.
Таким образом, при стремлении к полной занятости
нужно создавать периферийные или лишние профессии.
Это, по всей очевидности, мысль проблематичная. Кто
решает, необходима данная профессия в строгом смысле
слова или нет? Профессии, связанные с оказанием личных
услуг, когда-то существовали во множестве, потом
почти совершенно исчезли; в самое недавнее время они
вернулись в виде организованной сферы обслуживания
- фирм, занимающихся уборкой, предприятий, пост
авляющих "еду на колесах", или даже будочек чистильщиков
обуви. Однако заметно, что они не везде существуют
в одинаковом объеме, и, если бы нам потребов
алось составить список профессий, абсолютно необходимых
для существования современной национальной экономики,
Мы не стали бы вносить туда такие очевидно соци
ально-идиосинкратические службы.
Другие примеры еще сложнее. Уже говорят, что "информ
ационное общество" произвело больше информации,
чем кто-либо в состоянии переварить, но к этой
сфере относятся профессии с весьма значительным уровнем
квалификации. Постоянно слышишь сообщения о
явно лишних местах на государственной службе; вспом195
ним хотя бы пример закона Паркинсона с обратным соотношением
числа кораблей и числа служащих в британском
флоте. Время от времени возникает вопрос, так ли
уж существенно конъюнктура фирм, консультирующих
по менеджменту, улучшила сам менеджмент, не говоря
уже о производстве. Итак, возник широкий спектр профессий,
которые в хорошие времена способствуют благосостоянию
тех, у кого это благосостояние есть, но без которых
в плохие времена вполне можно обойтись. И дей-
ствительно, многие из таких профессий ликвидируются
первыми, когда приходится всерьез задуматься о конкурентоспособности.
И все же было бы желательно предлагать подобные
формы занятости, хотя об их социальной цене еще предстоит
поговорить. Класс большинства в своем отношении
к этому вопросу, по-видимому, раскололся. С одной стороны,
его представители стерегут "настоящие" (или, по
крайней мере, выдающие себя за настоящие) профессии,
подобно тысячеглазому Аргусу, но, с другой стороны,
такой непорядок, как безработица, им не нравится. В
любом случае начинает образовываться новая граница -
между теми, у кого есть надежное, хорошо оплачиваемое
и имеющее очевидный смысл занятие, и теми, о ком
этого не скажешь. Продолжительная безработица в стран
ах с "клейкой" заработной платой и близоруким классом
большинства - один из симптомов подобного явления,
хотя разграничительная линия проходит скорее
через низший слой работающих, нежели между работающими
и безработными.
Вопросы прав, порожденные таким развитием событий,
серьезны и отнюдь не просты. Профессиональное положение
как ключ к жизненным шансам в обществе труда
долго служило не только входным билетом в мир обеспечения,
но и предпосылкой гражданского статуса. Род занятий
был как бы игольным ушком, ведущим в мир прав.
Избирательное право, например, не раз предусматривало,
что человек должен быть налогоплательщиком, а позднее
- представителем определенных профессиональных
сословий. Социальные гражданские права, как правило,
были связаны (и связаны до сих пор) с профессиональной
деятельностью, прежде всего через принцип страхования
социальных прав. Давая определение гражданского статус
а, я утверждал, что он не является результатом бартерного
договора и поэтому не может распродаваться по пони196
женным ценам; гражданскими правами не торгуют. По
данной причине отделение гражданского статуса от профессии
означает прогресс, и, как бы сильно хозяевам
мира труда того ни хотелось, они не смогли бы повернуть
этот процесс вспять. Однако партия прав вскоре сама совершил
а ошибку, пытаясь провозгласить право на труд.
Это либо пустая фраза, либо неверное употребление слова
"право". Конечно, хотелось бы найти всем работу, и политики
могут считать полезным для себя обещать это, но
ни один судья не может принудить работодателя нанять
безработного. Во всяком случае это относится к свободному
государственному устройству. Помимо того, занятость
ради занятости - рецепт экономической неэффективности.
В интересах свободы важнее провозгласить право не
работать, чтобы правительства никого не могли вынужд
ать к зависимости, которой он или она предпочли бы избеж
ать. Это вовсе не шутка, а, скорее, следствие четкого
понятия о юридическом праве и правах в нашем смысле, с
одной стороны, политике и обеспечении прав - с другой.
Тем не менее, устойчивая продолжительная безработиц
а ставит вопросы прав. Пока доступ к рынкам и, следов
ательно, к обеспечению зависит от занятости, безработиц
а означает, что такой доступ прегражден. Это
верно и в том случае, если помощь и пособие по безработице
спасают человека от крайней нищеты. В Европе
начались дебаты о разделении труда и гражданского статус
а; есть авторы и политики, рассматривающие освобождение
от труда как необходимый шаг на пути к эмансип
ации. В Соединенных Штатах даже радикальные авторы
занимают противоположную позицию, утверждая,
что труд, включая сопровождающие его властные отношения
и зависимости, является предпосылкой цивилизации10.
Дебаты эти поднимают древние темы, но они акту
альны из-за тех трансформаций в мире труда, на которые
я указывал. Однако они вряд ли представляют интерес
для безработных, а также в плане конфликтов, зарожд
ающихся в обществах ОЭСР.
Вопрос дефиниции (1): низший класс
История нового социального вопроса еще не завершен
а: отсутствует, прежде всего, американский ее аспект.
Разумеется, и в Соединенных Штатах есть продолжи197
тельная безработица. Мало того - экономисты скорректиров
али предполагаемые цифры неизбежной безработицы
в сторону повышения, до 6-7%. Однако в США за
последние десятилетия были созданы миллионы новых
мест, никто не говорит о дефиците работы и даже не поним
ает этого выражения. Причина заключается не только
в общепризнанном значении трудовой этики и ее
языка в американской жизни; в первую очередь она связ
ана с одним из условий возникновения безработицы и
дефицита труда, о которых я говорил: с податливостью
реальной заработной платы к ее понижению. Реальная
заработная плата в Америке действительно упала. Это
значит, что немалое число людей находят работу, но ост
аются бедными. Продолжительная бедность - америк
анский эквивалент европейской продолжительной безр
аботицы.
Снижение уровня реальной заработной платы в США
началось в середине 1970-х гг. Тогда прервалась долго
сохранявшаяся тенденция. С 1950-х гг. средний доход
мужчин, занятых полный день, постоянно возрастал. В
1970-е гг. у нижних 25% получателей дохода он начал
падать; в 1980-е гг. не менее 80% всех американских
мужчин понесли значительные потери в своих реальных
доходах. (Средний доход работающих женщин в этот период
оставался постоянным или даже слегка повысился.) В
то же время доля людей, находящихся за официальной
чертой бедности, постоянно увеличивавшаяся с 1940-х гг.,
выросла с 11% до 15%11. Эти цифры, впрочем, отражают
отнюдь не просто снижение доходов тех, кто и в начале,
и в конце рассматрив
...Закладка в соц.сетях
