Жанр: Электронное издание
7. ПОСЛЕ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ
Без работы
Симптом 1970-х гг. и их проблем звался стагфляцией:
всякое движение, казалось, прекратилось, только
ожидания людей все еще продолжали расти, и это противоречие
стало болезненно сказываться. У 1980-х гг. были
другие симптомы. Один из них, пожалуй, можно усмотреть
в том, что теперь, казалось, все двигалось, доходя
до грани возможного, а порой и переходя эту грань. В
эти годы много зарабатывали, но и много рисковали и в
конечном счете много теряли. Вслед за эффектными крушениями
менее зримое воздействие начал оказывать
страх, поселившийся в душе тех, кто размахнулся чересчур
широко. Кривая обеспечения чуть не опрокинулась.
Но здесь следует обратить внимание на права, т.е. на то,
возник ли после эпохи Раймона Арона, после реформ и
периода новой неясности какой-то новый социальный вопрос,
который мог бы определять конфликты будущего.
Следовательно, нам нужно взглянуть на другой симптом
1980-х гг. - странное противоречие между значительным
экономическим ростом и высоким уровнем продолжительной
безработицы.
В 1970-е гг. безработица увеличилась. Это никого не
могло удивить, поскольку на первый взгляд являлось естественным
побочным эффектом замедления хозяйственной
деятельности. Ведь начало же число безработных
снижаться, когда экономики ОЭСР стали оправляться от
кризисов 1970-х гг. Но это снижение оказалось незначительнее,
чем ожидали, и вскоре совсем прекратилось.
Даже во времена хорошей конъюнктуры в 1980-е гг. уровень
безработицы везде оставался высоким, а в некоторых
странах даже поднялся. В таких государствах, как
Германия, Франция и Великобритания, правительства
поначалу были убеждены, что существование миллиона
безработных неизбежно приведет их к поражению на выбор
ах, но скоро подобные опасения остались в прошлом.
Показатели роста, остановившиеся на 2-3%, отвлекли
внимание даже от того факта, что число безработных в
странах с населением 50-60 млн человек перешагнуло
187
за двухмиллионную границу. Показатель безработицы
5% стал считаться нормальным, 10% - терпимым.
К Соединенным Штатам это относится не в такой степени.
В данной главе речь сначала пойдет главным образом
о Европе (причем не касаясь даже некоторых европейских
стран, таких как Швеция и Швейцария). Сравнительное
исследование роли труда и безработицы в Европе,
США и Японии выявило бы поразительные различия:
европейскую неподатливость, американскую мобильность,
японское умение прятать нежелательное с
глаз долой1. Но сосредоточимся пока на Европе.
Высокий уровень безработицы в эпоху экономического
роста ставит вопросы относительно экономического
развития, истории труда и гражданского статуса. Начин
ая с первого, нужно еще раз вспомнить об особом качестве
роста в 1980-е гг. Этот рост для многих стал сюрпризом.
Разве Олсон не говорил нам, что нужна война
или революция, чтобы разбить оцепенение стагфляции?
Революцией оказался всего лишь поворот господствующей
экономической политики в сторону обеспечения, а
война велась демократическими средствами - против
профсоюзов и некоторых интересов государства всеобщего
благосостояния. Зачинатели поворота не стояли в первых
рядах предпринимателей в строгом шумпетеровском
смысле слова; то были политики - Рональд Рейган,
Маргарет Тэтчер и другие фигуры различной политической
окраски, последовавшие за ними, прежде всего в
экономической политике.
Рост в 1980-е гг. шел не линейно. Многие встретили
это десятилетие в глубокой яме. Только после 1982 г.
можно говорить о высокой конъюнктуре во всем мире
ОЭСР. К концу десятилетия, особенно в 1988 и 1989 гг.,
она достигла головокружительных высот. Таким образом,
в среднем в большинстве стран рост валового общественного
продукта составил около 3% в год. Это огромн
ая цифра, если вспомнить, что речь идет о процентах от
целого, которое было вчетверо больше своего эквивалент
а в 1950 г. Если мы переведем проценты в количество
дополнительных товаров и услуг в год, то получится, что
оно в 1980-е гг. по большей части увеличивалось сильнее,
чем в 1950-е и 1960-е. 1980-е гг. были десятилетием
экономического чуда.
Что же это за чудо? Сьюзен Стрэндж придумала ему
уже многократно упоминавшееся название "капитализм
казино"2. Чудо 1980-х гг. питалось долгами и рискованными
финансовыми операциями, чтобы не сказать -
спекуляциями. Не случайно биржи Уолл-стрит и Лондон
а побили все рекорды, а другие с некоторыми колебаниями
последовали за ними. Суммы, которые многие зар
абатывали и снова вкладывали, превзошли любые фант
азии, и прежде всего - любой опыт прежних времен.
Возможно, то же самое в известной мере можно сказать
обо всех периодах высокой конъюнктуры, но 1980-е гг.
кажутся особенно опасными. Экономисты-аналитики по
обе стороны Атлантики, такие как Феликс Роатин и
Питер Джей, довольно рано увидели, что экономики
мира ОЭСР "стоят на краю пропасти"3. Весной 1987 г.
в США стала бестселлером футуристическая книга "Велик
ая депрессия 1990 г.". В октябре того же года биржи
пережили свой первый крах, два года спустя последовал
еще один. Биржевой крах не обязательно означает спад
в экономике; иногда кажется, будто курсы акций совершенно
не связаны с развитием предприятий. Но и реальные
национальные экономики в конце десятилетия поставили
свои вопросы. Какова все же цифра устойчивого
роста за это десятилетие? Не оказалось ли чудо в конечном
счете оптическим обманом? Так или иначе, новоиспеченное
благосостояние преуспевших сопровождалось
тайными сомнениями.
Одна из причин этого заключается в зримом присутствии
тех, кто не преуспел, - в безработице. В Европе
рост 1980-х гг. практически не помог безработным. Пож
алуй, можно даже защищать тезис, что он некоторым
образом опирался на безработицу. Есть два метода повышения
производительности: один состоит в том, чтобы
с тем же количеством рабочей силы производить больше,
другой - в том, чтобы производить столько же с меньшим
количеством рабочей силы. В 1980-е гг. очень распростр
анен был последний метод. Правительства, заботясь
о конкурентоспособности своих стран, позволяли
работодателям сокращать число работников до абсолютно
необходимого минимума. "Выжатые" предприятия
производили столько же, сколько и прежде, если не
больше. Для Германии есть поразительные цифры, показыв
ающие отношение между валовым общественным продуктом
и количеством труда на человека (измеряемым по
общему числу отработанных часов)4. До конца 1950-х гг.
оба показателя повышались, хотя и тогда уже валовой
общественный продукт возрастал быстрее, чем количество
труда. Однако с тех пор кривые стали расходиться;
сегодня они идут в противоположном друг другу направлении.
В то время как показатель валового общественного
продукта увеличился со 100 в 1950 г. до 400 в 1986 г.,
показатель количества труда на человека сначала поднялся
примерно до 110, а затем за тот же период упал
до 66. Гораздо более высокое обеспечение возникло за
счет существенно меньшего приложения человеческих
сил.
Экстраполяции таких наблюдений уже делались.
Поэтому на политиков и экономистов они вряд ли теперь
могут произвести впечатление. В особенности регулярно
возникавшая на протяжении последних 200 лет
мысль, что техническое развитие сделает излишним
применение человеческого труда, в наши дни находит
меньше официальных сторонников, чем во времена великой
дискуссии об автоматизации 1950-х гг. Но все
же тем, кто считает, что как минимум один раз уже
слышал все это, следует быть осторожнее. В природе
и роли труда произошли глубокие изменения, затрагив
ающие как жизнь отдельного человека, так и социальные
структуры. Труд сегодня уже не является очевидным
ответом на социальные вопросы - он сам стал
частью нового социального вопроса.
Труд - общераспространенная тема индустриального
мира. Крупные ученые давно признали это5. Они выявили
один парадокс. Современные общества - это обществ
а труда, сконструированные на основе трудовой этики и
профессиональных ролей, но при этом их движет вперед
идея, а теперь, вероятно, и все более реалистическая
перспектива мира без труда. Люди имели профессии, по
крайней мере род занятий, до того как стали гражданами
и, во всяком случае, до своего рождения как потребителей.
Есть другие, окольные пути в мир обеспечения, но
обычная, столбовая дорога ведет туда через профессион
альную деятельность. Она определяет доход, включая
трансфертный, социальный престиж, самоуважение и те
способы, какими человек организует свою жизнь. С другой
стороны, долгие дни тяжелого труда считаются невыносимым
бременем; в течение столетий, и особенно в индустри
альных обществах, привилегированный класс, на
который многие взирали с изумлением и завистью, был
праздным классом, состоящим из тех, кому нет нужды
работать.
Этот парадокс развивался в разных направлениях,
приводя к самым неожиданным результатам. В обществе
труда жизнь человека имеет четкую структуру. Есть ранний
период жизни, пока дети еще не вступили официально
в профессиональный мир; в любой день, на любой неделе,
в любом году есть время, когда трудящимся не
нужно работать; затем, наконец, наступает закат жизни,
профессиональная отставка. Сто и даже пятьдесят лет
назад все эти три аспекта жизни были тесно связаны с
четвертым - работой по профессии. Детство означало
подготовку к работе посредством обучения необходимым
навыкам и усвоения необходимых ценностей; досуг означ
ал отдых от работы, для того чтобы иметь возможность
продолжать работу; отставка, выход на пенсию были
вознаграждением за долгую трудовую жизнь. Сегодня
все три нетрудовые фазы обрели самостоятельное значение.
Они увеличились в размерах и часто получают нез
ависимые от фазы труда характеристики. Мир образов
ания и обучения отстаивает собственные ценностные
представления; некоторые полагают, что он доминирует
в современных обществах именно за счет труда. Досуг
породил собственную, новую отрасль экономики; немало
людей получают от своей деятельности на досуге как минимум
такое же личное удовлетворение и социальное
признание, как и от работы по профессии. Выход на
пенсию стал началом третьего возраста человеческой
жизни, который у многих длится лет двадцать и более, и
вызвал к жизни собственные структуры, от "университетов
третьего возраста" до "Серых Пантер" на политической
арене.
Подобное развитие событий имело для труда неожид
анные последствия. Встревоженные неоконсерваторы,
объединившись с растерянными социалистами, поют
гимн труду, хотя ни те, ни другие не в состоянии дать
работу всем. По правде говоря, их заботит социальный и
политический контроль, для которого пока не изобретен
другой механизм, помимо дисциплины профессиональной
деятельности. Труд внезапно стал не столько бременем,
сколько привилегией. Даже группы верхних слоев с
недавних пор вряд ли можно отнести к праздному классу;
это, скорее, класс жадных до работы "трудоголиков".
Многие его представители постоянно жалуются,
что их рабочие и выходные дни почти не отличаются
друг от друга, что у них годами не бывает настоящего отпуск
а, но на самом деле подобные жалобы - лишь
форма "демонстративного потребления", выставление на
всеобщее обозрение своего нового богатства - труда.
Проиллюстрируем произошедшее с помощью маленькой
игры с цифрами. В типичном обществе ОЭСР сегодня
20% населения моложе того возраста, когда перед
ними откроется рынок труда, еще 20% - на пенсии. 10%
проводят время в учебных заведениях. (Кое-какие из
этих средних цифр даже, скорее, занижены.) Из оставшихся
50% некоторые не стремятся ни к какой работе в
смысле профессиональной деятельности, другие по тем
или иным причинам неспособны к ней; пожалуй, мы не
ошибемся, если сочтем, что обе эти группы вместе сост
авляют около 15%. Предположим теперь, что еще
10% - безработные. Остаются 25% населения. Эти 25%
проводят на рабочем месте примерно половину дней в
году, а в эти дни работа отнимает у них примерно половину
времени бодрствования6. Так неужели мы действительно
все еще живем в обществе труда?
Ответ - да, а доказательством служит судьба безработных.
В наших расчетах они - единственная группа,
которая никого не устраивает. Никто не возразит против
того, чтобы быть студентом, или пенсионером, или служ
ащим в отпуске, совершающим кругосветное путешествие,
или, например, приглашенным профессором, ушедшим
в годичный отпуск; для некоторых оскорбительно
быть домохозяйкой, но другим это приятно; если душевнобольные
и люди с физическими увечьями неспособны
работать, это печально, но неизбежно; однако быть безр
аботным - совсем иное. Это неприемлемо. Это подрыв
ает самоуважение человека, нарушает весь уклад его
жизни и делает его зависимым от поддержки государств
а. Это исключает его из сообщества граждан, создавая
тем самым новый вопрос прав.
Основное положение данного анализа сводится к
тому, что безработица в 1980-е гг. в существенных своих
моментах отличается от прежних форм того же явления.
Людям давно приходилось беспокоиться за свои рабочие
места. Нередко они становились жертвами сезонных колеб
аний или произвола предпринимателей. В конце
XIX в. впервые были вскрыты систематические экономические
причины безработицы7. Темой социальной и по192
литической реформы стала полная занятость. Ее объявили
желательной, принимались меры, чтобы ее обеспечить.
Независимо от употреблявшегося при этом языка
прав, все подобные мероприятия основывались на предположении,
что здоровый экономический рост приведет к
полной занятости и наоборот. На всем пути от ранних
требований регулирования случайных работ, от попыток
регулирования спроса с помощью государственного бюджет
а и проектов общественных работ до всеобъемлющих
планов "полной занятости в свободном обществе" (а в
Великобритании все эти меры связаны с именами Уильям
а Бевериджа и Джона Мейнарда Кейнса) никогда не
возникало сомнений в том, что безработица не только недостойн
а, но и расточительна, и что макроэкономическая
экспансия - неотъемлемая часть решения проблемы.
Начиная с 1980-х гг. все это уже не столь однозначно.
Появились признаки известного отрыва экономического
роста от занятости, так что политике полной занятости
следовало бы поискать совсем иные пути.
Это говорит не о том, что делать стало нечего, а о
том, что проблемой стало распределение труда, а также,
вероятно, что не хватает мест, обеспечивающих тот уровень
дохода, который у большинства людей ассоциируется
с представлением о приличном уровне жизни. Непосредственные
причины происшедшего могут быть техническими,
ведь изобретение все новых и новых трудосберег
ающих машин и механизмов продолжается десятилетиями.
Однако более глубокие корни кажущейся нехватки
рабочих мест - социальные. Новые изобретения
внедрялись ради снижения затрат и повышения надежности;
подобные цели, со своей стороны, объяснялись
тем, что организованные трудящиеся защищали свой ре-
альный доход (иногда с помощью законодательства), а
также тем, что весьма трудно контролировать человеческое
поведение и поддерживать его постоянство. Если же
мы копнем еще глубже, то скоро вновь натолкнемся на
современную историю труда.
Разумеется, это история успехов. Способность производить
больше, работая меньше, создает много новых
жизненных шансов. С 1870 г. валовой экономический
продукт в нынешних странах ОЭСР увеличился, вероятно,
минимум в десять раз, а число отработанных часов
на человека сократилось наполовину8. Становится возможным
новое соотношение гетерономного труда и авто193
номной деятельности, опрокидывающее наиболее скудоумные
версии индустриального общества труда. Само качество
труда отныне поддается улучшению. Неизбежные
элементы начальствования и подчинения в мире труда
могут быть смягчены представительством работников и
их участием в управлении предприятием. Кто-то не мыслит
себе жизни без работы, но другие могут проявлять и
совершенствовать свои таланты в те многочисленные
часы и дни, которые они не должны проводить на рабочем
месте. И внутри, и вне мира труда появилось больше
простора для самой различной деятельности9. Но это относится
не ко всем. Тот факт, что меньшее число людей
производит больше, означает, что работы может стать
мало. А вследствие этого, в свою очередь, некоторые
люди при определенных условиях могут быть вытеснены
с рынка труда.
Что же это за условия? Чтобы понять это, мало постулиров
ать "естественный" уровень безработицы примерно
6% или около того, даже если под словом "естественный"
имеется в виду уровень, который невозможно
снизить, не подвергаясь опасности инфляции. В недавних
публикациях часто говорится о сегментации рынков
труда на два или более относительно изолированных частичных
рынка с собственными квалификационными требов
аниями и путями доступа. Наличие таких барьеров
помогает понять, почему не существует единого совершенного
рынка труда и почему определенные группы
под воздействием конъюнктурных колебаний уходят с
рынка первыми и возвращаются последними, но само по
себе не объясняет явления продолжительной безработицы.
Объяснение заключается в податливости или непод
атливости реальной заработной платы. Если заработная
плата по-настоящему "клейкая" и невозможно обеспечить
занятость, значительно снизив уровень дохода, принятый
для определенных профессий, то в узко монетарном
смысле безработица обходится дешевле, чем полная
занятость.
Тут действуют и другие факторы. Один из них заключ
ается в том, что безработица никак не затрагивает
многие из основных функций экономики. Сельское хозяйство
уже давно стало сектором с высокой производительностью
и низким уровнем занятости. Промышленность
как вторичный сектор производства товаров пошла
по его пути. Промышленное производство растет, заня194
тость в промышленности сокращается. У оставшихся работников,
занятых во вторичных отраслях, начиная с какого-то
определенного момента рационализации рабочие
места довольно надежные; во всяком случае они хорошо
оплачиваются. А что же происходит с остальными?
Во-первых, имеется третичный сектор деятельности,
необходимый нам, чтобы поддерживать на ходу первичное
и вторичное производство. Занятость в традиционных
сферах управления и распределения возросла, она и
должна была возрасти, чтобы удовлетворять усложняющиеся
варианты вкуса и спроса. Сюда можно добавить и
некоторые другие виды деятельности, прежде всего связ
анные с организацией трансферта доходов или с реализ
ацией социальных гражданских прав. Во всех этих обл
астях производительность - понятие более сложное,
чем в сельском хозяйстве или промышленности; экспансия
новых сфер деятельности заставляет общие показатели
производительности снижаться, но это мало что значит.
Первичные, вторичные и традиционные третичные
виды деятельности образуют так называемое социоэкономическое
ядро, существование которого можно поддержив
ать при занятости, весьма далекой от полной.
Таким образом, при стремлении к полной занятости
нужно создавать периферийные или лишние профессии.
Это, по всей очевидности, мысль проблематичная. Кто
решает, необходима данная профессия в строгом смысле
слова или нет? Профессии, связанные с оказанием личных
услуг, когда-то существовали во множестве, потом
почти совершенно исчезли; в самое недавнее время они
вернулись в виде организованной сферы обслуживания
- фирм, занимающихся уборкой, предприятий, пост
авляющих "еду на колесах", или даже будочек чистильщиков
обуви. Однако заметно, что они не везде существуют
в одинаковом объеме, и, если бы нам потребов
алось составить список профессий, абсолютно необходимых
для существования современной национальной экономики,
Мы не стали бы вносить туда такие очевидно соци
ально-идиосинкратические службы.
Другие примеры еще сложнее. Уже говорят, что "информ
ационное общество" произвело больше информации,
чем кто-либо в состоянии переварить, но к этой
сфере относятся профессии с весьма значительным уровнем
квалификации. Постоянно слышишь сообщения о
явно лишних местах на государственной службе; вспом195
ним хотя бы пример закона Паркинсона с обратным соотношением
числа кораблей и числа служащих в британском
флоте. Время от времени возникает вопрос, так ли
уж существенно конъюнктура фирм, консультирующих
по менеджменту, улучшила сам менеджмент, не говоря
уже о производстве. Итак, возник широкий спектр профессий,
которые в хорошие времена способствуют благосостоянию
тех, у кого это благосостояние есть, но без которых
в плохие времена вполне можно обойтись. И дей-
ствительно, многие из таких профессий ликвидируются
первыми, когда приходится всерьез задуматься о конкурентоспособности.
И все же было бы желательно предлагать подобные
формы занятости, хотя об их социальной цене еще предстоит
поговорить. Класс большинства в своем отношении
к этому вопросу, по-видимому, раскололся. С одной стороны,
его представители стерегут "настоящие" (или, по
крайней мере, выдающие себя за настоящие) профессии,
подобно тысячеглазому Аргусу, но, с другой стороны,
такой непорядок, как безработица, им не нравится. В
любом случае начинает образовываться новая граница -
между теми, у кого есть надежное, хорошо оплачиваемое
и имеющее очевидный смысл занятие, и теми, о ком
этого не скажешь. Продолжительная безработица в стран
ах с "клейкой" заработной платой и близоруким классом
большинства - один из симптомов подобного явления,
хотя разграничительная линия проходит скорее
через низший слой работающих, нежели между работающими
и безработными.
Вопросы прав, порожденные таким развитием событий,
серьезны и отнюдь не просты. Профессиональное положение
как ключ к жизненным шансам в обществе труда
долго служило не только входным билетом в мир обеспечения,
но и предпосылкой гражданского статуса. Род занятий
был как бы игольным ушком, ведущим в мир прав.
Избирательное право, например, не раз предусматривало,
что человек должен быть налогоплательщиком, а позднее
- представителем определенных профессиональных
сословий. Социальные гражданские права, как правило,
были связаны (и связаны до сих пор) с профессиональной
деятельностью, прежде всего через принцип страхования
социальных прав. Давая определение гражданского статус
а, я утверждал, что он не является результатом бартерного
договора и поэтому не может распродаваться по пони196
женным ценам; гражданскими правами не торгуют. По
данной причине отделение гражданского статуса от профессии
означает прогресс, и, как бы сильно хозяевам
мира труда того ни хотелось, они не смогли бы повернуть
этот процесс вспять. Однако партия прав вскоре сама совершил
а ошибку, пытаясь провозгласить право на труд.
Это либо пустая фраза, либо неверное употребление слова
"право". Конечно, хотелось бы найти всем работу, и политики
могут считать полезным для себя обещать это, но
ни один судья не может принудить работодателя нанять
безработного. Во всяком случае это относится к свободному
государственному устройству. Помимо того, занятость
ради занятости - рецепт экономической неэффективности.
В интересах свободы важнее провозгласить право не
работать, чтобы правительства никого не могли вынужд
ать к зависимости, которой он или она предпочли бы избеж
ать. Это вовсе не шутка, а, скорее, следствие четкого
понятия о юридическом праве и правах в нашем смысле, с
одной стороны, политике и обеспечении прав - с другой.
Тем не менее, устойчивая продолжительная безработиц
а ставит вопросы прав. Пока доступ к рынкам и, следов
ательно, к обеспечению зависит от занятости, безработиц
а означает, что такой доступ прегражден. Это
верно и в том случае, если помощь и пособие по безработице
спасают человека от крайней нищеты. В Европе
начались дебаты о разделении труда и гражданского статус
а; есть авторы и политики, рассматривающие освобождение
от труда как необходимый шаг на пути к эмансип
ации. В Соединенных Штатах даже радикальные авторы
занимают противоположную позицию, утверждая,
что труд, включая сопровождающие его властные отношения
и зависимости, является предпосылкой цивилизации10.
Дебаты эти поднимают древние темы, но они акту
альны из-за тех трансформаций в мире труда, на которые
я указывал. Однако они вряд ли представляют интерес
для безработных, а также в плане конфликтов, зарожд
ающихся в обществах ОЭСР.
Вопрос дефиниции (1): низший класс
История нового социального вопроса еще не завершен
а: отсутствует, прежде всего, американский ее аспект.
Разумеется, и в Соединенных Штатах есть продолжи197
тельная безработица. Мало того - экономисты скорректиров
али предполагаемые цифры неизбежной безработицы
в сторону повышения, до 6-7%. Однако в США за
последние десятилетия были созданы миллионы новых
мест, никто не говорит о дефиците работы и даже не поним
ает этого выражения. Причина заключается не только
в общепризнанном значении трудовой этики и ее
языка в американской жизни; в первую очередь она связ
ана с одним из условий возникновения безработицы и
дефицита труда, о которых я говорил: с податливостью
реальной заработной платы к ее понижению. Реальная
заработная плата в Америке действительно упала. Это
значит, что немалое число людей находят работу, но ост
аются бедными. Продолжительная бедность - америк
анский эквивалент европейской продолжительной безр
аботицы.
Снижение уровня реальной заработной платы в США
началось в середине 1970-х гг. Тогда прервалась долго
сохранявшаяся тенденция. С 1950-х гг. средний доход
мужчин, занятых полный день, постоянно возрастал. В
1970-е гг. у нижних 25% получателей дохода он начал
падать; в 1980-е гг. не менее 80% всех американских
мужчин понесли значительные потери в своих реальных
доходах. (Средний доход работающих женщин в этот период
оставался постоянным или даже слегка повысился.) В
то же время доля людей, находящихся за официальной
чертой бедности, постоянно увеличивавшаяся с 1940-х гг.,
выросла с 11% до 15%11. Эти цифры, впрочем, отражают
отнюдь не просто снижение доходов тех, кто и в начале,
и в конце рассматриваемого периода трудился на одном
и том же рабочем месте, да в Америке таких и немного.
Скорее, это результат ликвидации сравнительно хорошо
оплачиваемых мест и создания новых, с более низким
уровнем заработной платы. Если принять во внимание
одновременное отсутствие дополнительных льгот - например,
прав на медицинскую страховку или сохранение
рабочего места - тенденция окажется еще радикальнее.
Этот процесс произвел явно удручающий эффект.
Если большому числу людей в следующие десять лет
жизни приходится рассчитывать на уменьшающийся
доход, вряд ли они будут смотреть в будущее с большой
надеждой. (Фрэнк Леви вычислил, что средний 40-летний
американец впервые с начала ведения подобной статистики
вынужден ориентироваться в следующие десять
лет своей жизни на снижение реального дохода на 14%.)
Конечно, за общей картиной скрываются специфические
детали. Некоторым живется очень хорошо, и они могут
ожидать, что так будет и впредь. С другой стороны, значительное
число людей находится с нижнего края. У них
бывают времена терпимые и плохие. Если перед Первой
мировой войной Беверидж рекомендовал в качестве рецепт
а от безработицы "регулирование", т.е. регулярную
занятость рабочих неполный день и на случайных работ
ах, то сегодня наблюдается обратная тенденция. С
точки зрения работающих, она не всегда вынужденная,
однако дает повод для распространяющегося чувства неуверенности.
В США положение работающего сильнее,
чем в Европе, действует на общий экономический статус
человека. Немалое число людей пересекают черту бедности
то в одну, то в другую сторону. Среди них много
тех, кто имеет какое-либо занятие; это "трудящиеся бедняки".
Их можно охарактеризовать двояко. Полное
участие в жизни общества для них очевидно затруднительно;
однако они не утратили свои гражданские права
безвозвратно. Им помогают не только воспоминания о
лучших днях, но и квалификация, с помощью которой
они могут выбиться из нищеты.
Это не касается тех, кто находится в еще худшем положении,
- низшего класса. Американский низший
класс "гетто" стал излюбленным объектом исследований
и темой общественных дискуссий, но остается легкое сомнение
в том, что он такое - категория, сконструиров
анная социологами, или социальная реальность. Нет ни
одного индустриального общества, где не выпадали бы в
осадок неспособные работать, не желающие работать и
бродяги. Однако парижские клошары и их лондонские
собратья не являются низшим классом. Чтобы возник
низший класс, должны иметь место систематические процессы
его рекрутирования, отграничения и формирования
его поведения. В американских крупных городах,
кажется, все это есть. Описания в деталях варьируют, но
в основном концентрируются на довольно однородных
признаках: "Группы меньшинств, живущие в нищенских
кварталах наших крупных городов, для которых характерны
слабая связь с рынком труда, злоупотребление алкоголем
и наркотиками, внебрачные дети, долговременн
ая зависимость от социальной помощи и, по крайней
мере среди мужчин, тенденция к криминальному поведе199
нию"12. Иными словами, речь идет о социальной категории,
накопившей такую массу социально-патологических
черт, что возникает длительное состояние отчуждения.
Его признаки - отсутствие квалификации, убогие жилищные
условия, зависимость от помощи государства.
Многие представители низшего класса принадлежат к этническим
меньшинствам и живут в неполных семьях.
Они склонны к антиобщественному поведению.
Многие авторы пытались определить размеры низшего
класса. В значительной степени это явно вопрос дефиниции.
Ричард Натан исследовал сто крупнейших городов
США. Самое узкое его определение включает лишь
обнищавшие черные или испаноязычные группы, сконцентриров
анные в бедных кварталах; таких все еще 8,7%
городского населения, или свыше 4 млн человек. Большинство
оценок варьируют от 1 до 5% всего населения,
хотя некоторые цифры существенно выше13. Включите
сюда всех тех, кто страдает от многоплановой социальной
и экономической обездоленности, неустранимой мер
ами государственной политики, и 5% действительно пок
ажется скорее слишком низкой, нежели слишком высокой
оценкой.
Однако такого рода выводы из данных переписи населения
и других статистических источников всегда неудовлетворительны.
Чтобы иметь смысл, понятие "низший
класс" должно описывать поддающуюся идентифик
ации категорию социального положения и социального
поведения. Натан в действительности говорит о некой
"сплоченной осадочной группе, которую трудно охватить
и связать определенным отношением". Наиболее цитируемый
автор по данному вопросу - социолог Уильям
Джулиус Уилсон14. Собственно, это он изобрел научное
понятие "низший класс", хотя в последних публикациях
предпочитает говорить об "истинно обездоленных" и
оценивает социальные факторы выше этнических и расовых.
Его исходный тезис был весьма убедителен. Отчасти
в результате движения за гражданские права, отчасти
благодаря сравнительно благоприятным экономическим
условиям многие представители меньшинств покинули
трущобы американских городов. Тем самым они как бы
уничтожили мосты между включением и исключением,
ибо вместе с ними исчезли "ролевые модели" для тех,
кто обладал меньшей квалификацией и недостаточной
мотивацией. Оставшиеся оказались в состоянии "соци200
альной изоляции". Вскоре вступил в действие "эффект
концентрации", делающий все более непреодолимым барьер
между "гетто" и остальным миром. Вместо того
чтобы стоять внизу некоего эскалатора или хотя бы плестись
в конце маршевой колонны, низший класс, социально
отъединенный, стал вращаться в кругу обездоленности,
из которого было все труднее выбраться.
В Европе низший класс до сих пор привлекал к себе
мало внимания, если не говорить об Англии, где этот феномен
во многих отношениях схож с американским. Но
даже в Англии описанный Уилсоном процесс отъединения
зашел отнюдь не так далеко. По отчетам и наблюдениям
очевидцев можно заключить, что там в обездоленных
кварталах больших городов еще сохранилось достаточно
много энергии, квалификации и мотивации и что
отсутствие реальных возможностей представляет большую
проблему, чем "эффект концентрации" обездоленности.
В остальных европейских странах явление физической
концентрации, входящее в определение низшего
класса, встречается довольно редко и уж во всяком случ
ае гораздо меньше выражено, нежели в сотне крупней-
ших городов Америки. Даже лица, продолжительное
время не имеющие работы, зачастую рассеяны, если не
разъединены, что, конечно, не облегчает их жизнь, но
вместе с тем и мешает характеризовать их как класс.
Впрочем, и для американского низшего класса такое
определение представляет проблему. С тех пор как данное
понятие вошло в общий обиход (вероятно, в результ
ате публикации серии статей Кена Аулетты в "Нью Йоркер"
в 1982 г.), большинство пользуется им, не особенно
заботясь о точности терминологии. Ричард Натан попыт
ался устранить этот недостаток. Он с большими, по
его словам, колебаниями пришел к выводу, "что выражение
"низший класс" описывает реально существующее
новое социальное положение, с которым нам предстоит
покончить. Этому положению соответствует значение понятия
"класс""15. Натан, вероятно, прав постольку, поскольку
социальная категория, именуемая низшим классом,
по всей видимости, отделена от остального общества
границами, которые следует назвать границами прав.
Официальные, нормальные государственные мероприятия
на этих людей не распространяются. Когда общая
экономическая конъюнктура идет вверх, они остаются
позади. Если в их кварталах есть школы, дети в них не
ходят, и школы нередко закрываются. Часто даже рабочие
места для них в принципе имеются, но их никто не
занимает. Многие не решаются говорить о барьерах
прав; ведь официальное общество всегда ставило положение
бедняков в вину им самим. В действительности же
мы видим процесс дефиниции; в ходе его возникает границ
а, оставляющая многих людей по ту сторону.
Это не значит, что низший класс недоступен для
любых попыток ему помочь. Для Соединенных Штатов
вообще характерно опробовать самые различные решения,
где бы ни возникала проблема. Другая типично америк
анская черта - подчеркнутое значение, придаваемое
труду, так что не удивительно, если большинство рецептов
при этом направлены на то, чтобы каким-то образом
заманить или насильно запихнуть представителей низшего
класса в мир труда. Уилсон, однако, сообщает нам,
что ни одна форма связи социальной помощи с трудом в
этой группе не работает: "эффект концентрации" чересчур
силен. Сначала необходимо уничтожить его. Проекты
и инициативы на уровне общины по крайней мере
частично возымели успех. (Американцев не расхолажив
ает то, что они охватывают лишь 25%, а то и 10% предст
авителей проблемной группы.) Я как-то предложил основ
ать предприятие под названием "ООО Харизма".
Оно поощряло бы деятельность отдельных лиц, способных
воодушевить других людей на местах. Это могут
быть учителя, врачи, управляющие домами, футбольные
тренеры, но все они должны уметь найти подход к тем,
кто недоступен для большинства остальных людей, и увлечь
их за собой. Возможно, есть и другие методы, однако
их общий знаменатель - то, что они должны не просто
отражать происходящие макропроцессы. Ни новую
безработицу, ни новую бедность не уничтожить с помощью
экономического роста. В придачу к нему необходимо
действие, причем действие политическое в самом широком
смысле, - верный признак того, что мы имеем
дело с проблемой прав, а не их обеспечения.
То, что нужно, пожалуй, как раз и не делается. Тут
необходимы дальнейшие комментарии, невзирая на риск
еще сильнее усугубить в этой связи неясность понятия
класса. Отнюдь не факт, что класс большинства заинтересов
ан в том, чтобы разорвать круг обездоленности тех,
кто опустился до уровня низшего класса. Напротив,
большинство, особенно во времена социально-экономи202
ческой неуверенности, может быть заинтересовано как
раз в том, чтобы вытеснить некоторых из своего круга и
держать их за его пределами, защищая позиции оставшихся
внутри. Так или иначе, институты и организации
большинства мало помогают низшему классу. Учебные
заведения полезны для всех, кто в них попадает; офици-
ально подтвержденная квалификация - вернейший
входной билет в современную высокотехнологичную экономику,
но те, у кого нет доступа в такие заведения, или
мотивации, или усидчивости, безнадежно остаются за
дверью. Среди них, между прочим, много функционально
неграмотных, неспособных к регламентированному
труду. Профсоюзы громко и красочно возмущаются безр
аботицей и бедностью - действуют воспоминания о
прошлом, когда занятость и приличный уровень жизни
напрямую зависели от экономического роста, - но в
действительности мало что делают для низшего класса. В
некоторых странах безработные автоматически перестают
быть членами профсоюзов. Опросы общественного мнения
часто показывают, что безработица возглавляет перечень
проблем, тревожащих многих людей, и бедность никому
не нравится, но, когда приходит день выборов, лучшие
шансы у тех партий, которые обещают работающим на
несколько марок, фунтов или долларов больше, а не у
тех, которые требуют от них жертв или перераспределения,
чтобы помочь аутсайдерам.
Класс большинства защищает свои интересы так же,
как делали другие господствующие классы до него. Разниц
а только в масштабах. Маркс полагал, что построенное
буржуазией общество - первое, где угнетенный
класс - класс будущего - состоит из подавляющего
большинства людей и потому может организовать их в
массовом порядке и сбросить господствующее меньшинство
с пьедестала. В известной мере случилось как раз
обратное. Подавляющее большинство людей добились
весьма сносного существования без политической революции.
Во всяком случае, очень многие открыли для
себя жизненные шансы, о которых их отцы и деды даже
мечтать не смели. Но при этом они отнюдь не уверены,
что хорошие времена будут длиться вечно. И вот, они
начинают устанавливать границы, оставляя некоторых на
морозе за дверью. Как и у прежних господствующих
классов, у них есть все возможные основания для сооружения
таких границ; они готовы и впустить к себе тех,
кто разделяет и претворяет в жизнь их ценности. Сверх
того, они предельно авторитетно, пусть и не слишком
убедительно, заявляют, что классовых барьеров больше
быть не должно. Они хотят, чтобы те исчезли, однако не
готовы сделать все необходимое для их устранения. Отсутствие
фантазии у класса, живущего в мире обеспечения
и потому не признающего требований прав, выдвигаемых
другими, сочетается со стремлением удержать собственные
позиции. Пока еще отношения не настолько
плохи, но продолжительная безработица и жестокая нищет
а - зловещие предзнаменования.
Вопрос дефиниции (2):
граждане и сепаратисты
Когда я, говоря об американском низшем классе,
лишь мельком упомянул вопросы расовой и этнической
принадлежности, то сделал это не из соображений "политической
корректности": эта тема настолько важна,
что требует отдельного обсуждения. Проводя границы
принадлежности, класс большинства отгораживает себя
не только снизу, но и по сторонам. Одни люди могут потерять
свои социальные гражданские права, но вот другим
отказывают в них с самого начала. У данного процесс
а глубокие корни, и он болезнен даже в самом благоприятном
случае. В предыдущих главах об этом уже
шла речь, особенно когда вводилось понятие гражданского
статуса. В конце столетия, постоянно то будившего, то
разбивавшего надежды гражданского общества, стало акту
ально стремление к гомогенности - родоплеменное созн
ание. Появились признаки социального протекционизм
а, распространяющегося со скоростью степного пожара
и не только причиняющего людям множество страданий,
но и порождающего формы насилия, с которыми невозможно
справиться никакими привычными методами разрешения
конфликтов.
Этот феномен пока еще никто убедительно не проанализиров
ал; поэтому я вынужден здесь ограничиться несколькими
предварительными и осторожными замечаниями.
Остановимся сначала на вопросе социального исключения.
Принадлежность к низшему классу в США, разумеется,
не является исключительной прерогативой черных.
В деревне бедность приводит к схожим последстви204
ям, но там она - преимущественно "белое" явление.
Среди городских бедняков значительный процент составляют
испаноязычные иммигранты. Однако "гетто" - в
основном черное, или, как стали говорить с недавних
пор, афроамериканское. Распад традиционной семьи и
преобладание матерей-одиночек у черных американцев
выражены сильнее, чем у других групп. И то и другое
ведет к откровенной неспособности или нежеланию многих
людей воспринимать ценности, навязываемые им обществом.
Разницу между ними и остальным обществом
обостряет тот факт, что черные, достигшие положения
среднего класса в ходе великого процесса социального
отбора, которому дал толчок прорыв 1960-х гг. в области
гражданских прав, в некоторых важных отношениях всет
аки остались аутсайдерами. Они стали бургомистрами,
директорами, владельцами вилл и яхт, но прочный культурный
барьер никуда не делся. Об их опыте мало кто
говорит, а если и говорят, толку от этого, чаще всего, немного16.
По всей видимости, гражданские права - это
одно, а полное участие - совсем другое. Нужно много
времени, чтобы воззрения людей приноровились к новым
обстоятельствам. Так что пока, говоря о социальных патологиях
и их нагромождении, мы по-прежнему вынуждены
считать черный цвет кожи одним из элементов
обездоленности.
У Великобритании более недавний опыт иммиграции
из бывших колоний, и он во многих отношениях носит
иной характер. Самое важное - выходцы из Азии и
Вест-Индии приехали туда добровольно, а не были привезены
в качестве рабов. (Примечательно, что, по-видимому,
и в Соединенных Штатах современным вест-индским
иммигрантам живется несколько легче, чем потомк
ам старых афроамериканских семей.) Однако и в Великобрит
ании для представителей низшего класса характерны
социальные патологии, в которых расовый призн
ак играет определенную роль. Класс большинства
также проводит свои разделительные линии, как незаметные,
так и очень даже заметные. Не в последнюю
очередь это относится к традиционному рабочему движению
и проявляется при предоставлении социального
жилья, приеме в клубы и союзы, сказывается даже на
положении членов профсоюзов и лейбористской партии.
Разумеется, "потоки крови" (цитирую правого консерватор
а Инока Пауэлла) не проливаются, но большинство,
заинтересованное скорее в том, чтобы устанавливать границы,
нежели в том, чтобы демонстрировать открытость,
невосприимчиво к обаянию "мультирасового общества".
В плане развития гражданства это шаг назад, и потому
требуется возродить силу гражданских прав, включ
ая сюда некоторую долю положительной дискриминации
(довольно неудачное выражение), т.е. попыток с
помощью позитивных акций и сознательно регламентиров
анного обеспечения участия смягчать несправедливости,
превратившиеся за свою долгую историю в прочные
социальные структуры. Подобные привычные рецепты
ничуть не потеряли своего значения и настоятельной
необходимости, однако они не затрагивают один
важный новый момент. Все большее число людей (как
кажется) не хотят жить в мультирасовом или хотя бы
мультикультурном обществе, причем это относится не
только к комфортабельно устроившемуся большинству,
но и к самим меньшинствам. Они требуют собственной
ниши, если не собственного региона или собственной
страны. В 1960-е гг. либералы всячески поносили лозунг
"разделенные, но равные"; в 1980-е и 1990-е гг.
он вновь стал актуальным, причем чаще всего на разделенность
упор делается сильнее, чем на равенство.
Возникла тяга к гомогенности, сопротивляющаяся
любой попытке создать цивилизованное сообщество
путем основания гражданских обществ, в которых процвет
али бы культурные различия.
Рождающиеся в итоге конфликты иногда незаметны,
часто - резко бросаются в глаза, но, так или иначе, они
повсюду. Стороннего наблюдателя может позабавить, что
во фламандской части Бельгии избранного бургомистра
отстраняют от власти, если он говорит только по-французски,
однако это совсем не смешно. Швейцария в
конце концов была вынуждена санкционировать отделение
Юры от старого кантона Берн. В Калифорнии всенародный
референдум незначительным большинством пост
ановил сохранить английский в качестве единственного
официального языка, но совершенно ясно, что многие
калифорнийцы и дальше будут говорить по-испански и в
следующий раз победят. (Вероятность победы в конечном
итоге меньшинства активистов также относится к
нашей теме.) Гражданская война в Ирландии имеет долгую
историю, но в последнее время дела там обернулись
к худшему, так что перспектива разделения властей ста206
новится весьма маловероятной. Требования автономии
басков сопровождаются грохотом стрельбы и взрывов. В
мире ОЭСР вряд ли найдется такая страна, где какаянибудь
группа не добивается признания самостоятельности
тех или иных регионов.
За пределами мира ОЭСР эти стремления, в особенности
после революции 1989 г., приобрели новое качество.
Двусмысленность требования "самоопределения"
имеет свою динамику. В бывшей ГДР ее хорошо демонстрирует
легкое смещение нюансов в лейпцигском "лозунге
понедельника": "Мы - народ!" - означает, что
народ не желает быть скованным и угнетенным, а хочет
сам решать, кто будет им править, а главное - кто не
будет им править; "Мы - один народ!" - это апелляция
к национальным чувствам, а вслед за тем и к национ
альным обидам. В распавшейся Югославии, в раздираемом
центробежьными силами Советском Союзе
подобная трансформация "права на самоопределение"
вызвала не только всевозможные спорные объявления
независимости, но и, прежде всего, притеснение меньшинств,
а затем и насилие. Перед нами внезапно оказал
ась куча осколков гражданского общества, в котором,
тем не менее, - все надежды свободы.
Открытие заново национальности, т.е. культурного
своеобразия групп, объединенных глубокой исторической
общностью, могло быть шагом вперед в процессе цивилиз
ации. Оно означало растущее осознание того, что общие
гражданские права не противоречат культурным различиям,
а, наоборот, открывают для них новые просторы.
Но счастливая гармония длилась недолго. Во многих
местах эти различия были использованы как оружие
против гражданского статуса, и еще сильнее отточила его
та социальная эмоция, которую мы привыкли называть
фундаментализмом. Фундаментализм означает, что прин
адлежность к определенной группе придает человеку
ауру избранности и приобретает чуть ли не религиозный
смысл. Даже в Израиле, для которого одна из основ существов
ания - обещание дать кров всем евреям, пожел
авшим приехать туда, еврейство толкуется в понятиях
ортодоксии, исключающей евреев-реформатов. (Очевидн
ая невозможность мирным путем сохранить мультикультурное
еврейско-арабское государство Израиль предст
авляет собой одну из наиболее взрывоопасных проблем
современности.) Не только распавшиеся бывшие комму207
нистические империи, но и западная Европа щеголяет
приметами национализма фундаменталистского толка -
"Покупайте британские товары!", "Францию - француз
ам!", "Средняя Европа". Членство в обществе понимается
не как вопрос прав, которые могут быть расширены,
а как один из неизменных, приписанных человеку призн
аков, который нужно защищать от любого осквернения
его чужаками.
Легковесный фундаментализм нового культурного
пессимизма имеет похожие результаты. Возникновение
тенденции, обратной гигантомании 1950-х и 1960-х гг. и,
следовательно, идее, будто эффективность требует постоянного
увеличения масштабов, было понятно. В 1970-е гг.
лозунги человеческого масштаба и красоты в малом звучали
неплохо17. Однако многие во имя этого отвернулись не
только от ненужной величины, но и от силы международного
сообщества, находящегося на пути к мировому гражд
анскому обществу; в конечном счете даже гражданские
права, гарантированные национальным государством,
пали жертвой изменившихся настроений. Новая жажда
аутентичности питает поиски "реальных", а не "формальных"
отношений, т.е. легитимности, обусловленной греющим
душу ощущением перманентного дискурса, а не правом
и институтами, на нем основанными.
Такие наблюдения возвращают нас к теме современности
и лигатур. Современный мир во многих отношениях
- весьма неуютное место, открывающее новые
шансы, но при этом разрывающее старые связи, без которых
жить все-таки трудно. "Все сословное и застойное
исчезает, все священное оскверняется..." "Нарезка" из
Токвиля и Маркса в одной из предыдущих глав описыв
ает такое положение18. Но я вовсе не утверждаю, будто
существует одна-единственная общая причина, вызывающ
ая появление национализма, фундаментализма и других
ложных богов. Я утверждаю только, что у многих из
них есть один общий аспект, имеющий прямое отношение
к современному социальному конфликту вокруг гражданского
статуса и жизненных шансов. Все это - атаки на
цивилизующую силу гражданских прав во имя ложно понятого
права на самоопределение национальной, религиозной,
культурной автономии, а также во имя притязаний
меньшинств. Вдобавок и некоторые, кому следовало
бы лучше разбираться что к чему, поскольку в прошлом
они боролись за гражданский статус, по крайней мере от208
части виновны в успехе этих атак. Сейчас распространен
мягкий либерализм, ставящий на карту великий выигрыш
- общую почву прав в нашем понимании и гражд
анских прав, - идя навстречу сепаратизму меньшинств.
В результате права меньшинств сначала понимаются
неверно, а затем совершенно извращаются, преобр
ажаясь в господство меньшинств. В конечном счете подобн
ая позиция уже не представляет противовеса фундамент
ализму активистов, так что громогласные меньшинств
а могут изображать дело так, будто заручились поддержкой
молчаливого большинства.
Это большой шаг назад в истории гражданского обществ
а, и мы платим за него высокую цену. Прежде
всего в нее входят конфликты, которые никто не знает
как разрешить. Никакой опыт организации, институцион
ализации и регулирования, рожденный демократической
классовой борьбой, неприменим к активным меньшинств
ам, либо требующим отделения от существующего
целого, либо старающимся навязать всем остальным
свою фундаменталистскую веру. Не случайно данный
процесс, как правило, сопровождается террористическими
актами и угрозами гражданской войны; и то и другое,
пока дело не зашло настолько далеко, что удержать события
под контролем нет никакой надежды, настигает
нас непредсказуемыми волнами, остановить которые не
представляется возможным.
Дороже всего мы платим жизненными шансами и
тем, что прогресс гражданского общества во всем мире
затормозился. Очевидно, последней цели можно достичь
лишь при условии, если все заинтересованные стороны
понимают, что всеобщий гражданский статус вовсе не
устраняет всех различий. Процесс расширения гражданского
статуса не нивелирует, а создает шансы. Он делает
социально-экономическое неравенство сносным, поскольку
удерживает его в общем гражданском доме. (А если
это не получается, изменения, произведенные во имя
принципа гражданства, можно обжаловать.) Аналогичным
образом гражданский статус делает сносным культурное
многообразие. Право быть другим - одно из основных
прав членов общества, но оно включает также
отказ от таких методов его осуществления, которые угрож
ают принципу общего гражданского статуса. Опыт пок
азывает, что это легче сказать, чем сделать. У сепаратистов
другие приоритеты. Они хотят сначала получить
латышскую Латвию или католическую Ирландию, а уж
потом, гораздо позже, дать гражданские свободы русским
в Латвии или протестантам в Ирландии. Сепаратисты,
фундаменталисты и романтики стремятся к гомогенности,
а либералам нужна гетерогенность, ибо это единственный
путь ко всеобщим гражданским правам в мире
многообразия. Таким образом, выбор, который нам предстоит
сделать, ясен; стоит вспомнить речь Карла Поппер
а в защиту гражданского общества: мы можем вернуться
к родоплеменному существованию, но если нам нужна
цивилизация, то следует идти вперед, к гражданскому
обществу.
Опасности аномии
Реальные конфликты всегда зримы. Мало смысла говорить
о глубоком расколе социальных структур, если из
него не следует заметных социальных и политических
разногласий. Поэтому очевидно, что в современных обществ
ах ОЭСР нет классового конфликта в его классическом
понимании. Во всяком случае, большинство наблюд
ателей не усматривают политических сражений
между группами, стоящими по разные стороны обычных
барьеров власти и прав. Конечно, существуют остатки
прежнего конфликта. Класс большинства по-прежнему
ведет свои бои за перераспределение. Кое-где еще используется
лексика классового конфликта, и причины
этого можно понять, если вспомнить ножницы "север -
юг" в Италии или "юг -север" в Великобритании. Одн
ако даже в этих странах классы не образуют главного
базиса для конфликта, и, хотя начинают возникать
новые разделительные линии и антагонизмы, пока они не
приводят к организованным столкновениям между новыми
имущими и новыми неимущими.
Можно указать причины того, что дело обстоит именно
так. Одна из них заключается в самой величине и,
следовательно, немалом весе подавляющего большинств
а. Даже сравнительно сильным группам нельзя рекомендов
ать попытки занять место класса большинства, а
для аутсайдеров это совершенно невозможно. Другую
причину представляет индивидуализация социального
конфликта в открытых обществах. Может быть, соли210
дарное действие организованными группами во все времен
а было не лучшим способом реализовать свои интересы.
Оно отнимает много сил, требует больших эмоцион
альных затрат, и проходит много времени, пока чегонибудь
добьешься. Поэтому люди при малейшей возможности
стараются продвигаться вперед собственными силами.
В Соединенных Штатах этот способ разрешения конфликтов
преобладает давно. В наши дни то же можно
сказать и о большинстве других стран, по крайней мере
развитых. Индивидуальная мобильность заступает на
место классовой борьбы.
Если люди и действуют организованными группами,
то теперь это, скорее, группы особых интересов или соци
альные движения, а не классовые партии. Их сегмент
ация, как мы видели в предыдущих главах, объясняется
социальными изменениями. В тот момент, когда гражд
анские права становятся почти всеобщими, место обобщенных
требований гражданских, политических или соци
альных прав занимают несоответствия сфер жизни.
Люди борются или за равную оплату женского труда,
или против определенных форм загрязнения окружающей
среды, или за разоружение, но делают это, опираясь
на общий для всех гражданский статус. В этом смысле
социальные движения рождаются исключительно внутри
гражданского общества. Даже гражданское неповиновение
имеет смысл лишь в том случае, если существуют
стабильные рамки гражданских прав - и обязанность
повиноваться закону.
Остается вопрос: почему жертвы продолжительной
безработицы и продолжительной бедности не идут, объединившись,
маршем на свои столицы, чтобы потребов
ать своей доли гражданского статуса? Почему нет партии
безработных и партии бедняков? А если это уж чересчур,
то почему, по крайней мере, низший класс не
принимается с шумом громить обстановку дома, где так
удобно устроился класс большинства?
Время от времени он действительно так и делает.
Картины ужасных событий даже много лет спустя вспомин
аются с болью. Розыгрыш кубка Европы на стадионе
Хейзель в Брюсселе в 1985 г., вылившийся в массовое
побоище, отвратил от такого "спорта" даже завзятых
футбольных фанатов. Человечный, богатый идеями отчет
лорда Скармана о "беспорядках в Брикстоне" в 1981 г.
не в силах стереть из памяти телевизионные кадры, пок
азывающие искаженные яростью лица, камни и бутылки
с зажигательной смесью, летящие в полицейских,
сцены разрушений и грабежа. В Америке насилие и
бунты имеют давнюю традицию, но бомбардировка воинственного
домовладельца с полицейского вертолета в
Филадельфии в 1984 г. все равно остается памятным событием.
Полицейские в шлемах и со щитами, выступающие
против демонстрантов, стали повседневной деталью
вечерних новостей. Дети состоятельных родителей объединяются
в организации с цветистыми наименованиями
вроде "Фракции Красной Армии" или "Красных бриг
ад" и берут в заложники предпринимателей или политиков,
которых в конце концов находят мертвыми в багажник
ах брошенных автомобилей. Я не говорю уже о повседневном
насилии - нападениях на улице, кражах со
взломом и убийствах - в больших городах. Неудивительно,
что у Барбары Тачмен, показавшей двадцатому
веку его отражение в "далеком зеркале" века четырнадц
атого, нашлось много читателей: тогда "причудливыми
и великими источниками гибели" являлись "чума,
войны, налоги, разбой на дорогах, плохое управление,
непокорность и церковный раскол"19. Этот список легко
можно модернизировать: СПИД, войны, налоги, терроризм,
плохое управление, восстания и вездесущая ядерн
ая угроза.
На ум приходит еще одна мысль. Маркс и Энгельс в
"Коммунистическом манифесте" мимоходом говорят о
так называемом люмпен-пролетариате. Эти "социальные
отбросы" (так некоторые переводят это слово на другие
языки) представляют собой, как неласково выразились
Маркс с Энгельсом, "пассивный продукт гниения самых
низших слоев старого общества". Во всяком случае, это
не тот материал, из которого делают революции. Хотя в
конечном итоге представители люмпен-пролетариата и
могут быть подхвачены революционным потоком, их соци
альное положение превращает их, скорее, в резервную
армию для происков реакции. Теодор Гайгер поднял эту
тему в начале 1930-х гг. Низший слой "не имеет своего
экономико-социального места". Присущий ему менталитет
ведет его не к организованному представлению интересов,
а к разнузданному бунту. Завладеть этой группой
коммунистам и национал-социалистам легче, чем реаль212
ной политике социал-демократии и профсоюзов. "Как
известно, среди рабочего населения есть подонки, которые
не могут приноровиться к трудовой жизни, психически
неспособны вести размеренную жизнь и, подобно
истинным ландскнехтам, подряжаются на участие в
стычках и авантюрах, не спрашивая, кому продают свои
кулаки, дубинку или кастет"20.
Но все это не может служить объяснением социального
конфликта в конце XX в. Мы как будто складываем
один и один и удивляемся, что у нас не получается четыре.
В действительности есть множество ситуационных
конфликтов (как их можно назвать), т.е. не связанных
между собой актов публичного насилия, из которых ничего
не следует, разве что участникам больно, да окруж
ающие пугаются. Между прочим, даже участники сопровожд
ающихся насилием демонстраций зачастую не
являются представителями низшего класса. На самом
деле низший класс ни в Америке, ни в Европе особенной
склонности к насилию не испытывает; он даже не слишком
враждебен официальному обществу. В том случае,
если бедняки и безработные вообще приходят на выборы,
голоса их распределяются практически так же, как
голоса остальных избирателей. (Так было и в 1930-е гг.,
когда писал Гайгер. Вовсе не безработные помогли Гитлеру
прийти к власти, хотя их судьба имела отношение
к истерии, охватившей среднее сословие.) Один автор,
опираясь на эмпирические исследования, называет низший
класс "отчужденным и популистским, но не радик
альным"21. Он многократно расколот внутри себя, так
что его представители в большинстве своем стремятся
найти собственный, персональный выход из нищеты.
Великие темы общественной дискуссии оставляют их
довольно равнодушными. Низший класс склонен к лет
аргии.
Но он отчужден, и фактическое положение в жизни
при этом не столь важно, как субъективный опыт. Для
низшего класса и жертв продолжительной безработицы
ключевым является то, что им, так сказать, не находится
применения в игре, которую ведет общество. Игра идет
без них. Констатация морально нестерпимого факта, что
обществу они не нужны, находит самое серьезное подтверждение.
Среди класса большинства многие хотели
бы, чтобы низший класс просто исчез с горизонта; сде213
лай он это, его отсутствие вряд ли кто-то заметил бы. И
его представители это сознают. Прежде всего, общество
далеко от них. Его символизируют полиция, суды и вообще
государственные учреждения и чиновники. Отделение
человека от официального общества редко бывает
таким полным, как можно заключить из вышесказанного.
Для многих индивидуальное восхождение по соци-
альной лестнице остается возможной альтернативой чувству
обиды и агрессии. Им свойственно, принадлежа к
низшему классу, порой покидать его ряды на время,
пока снова не скатятся вниз. С другой стороны, ощущение
своей непригодности для общества, по-видимому, выходит
за пределы тех групп, для которых характерны
безработица и бедность. Молодые люди в первую очередь
склонны черпать свои ценностные ориентации на
социальных задворках, даже если у них есть работа и
возможность найти себе место в комфортабельном доме
большинства. Происходит своеобразная конвергенция
культуры низшего класса и контркультуры среднего
класса; нынче, так сказать, считается хорошим тоном отверг
ать свою принадлежность к последнему. Не обращ
ать внимания на нормы и ценности официального обществ
а стало весьма распространенной привычкой.
Может быть, эта привычка - важнейшая черта обществ
ОЭСР в последние два десятка лет XX века. У
нее есть название - аномия. Фантазия обществ не знает
границ, когда речь идет о том, чтобы дать выход существующим
в них напряженности и антагонизмам. Уличные
бои и сопровождающиеся насилием забастовки, выборы
и переговоры о тарифах, коллективная и индивиду-
альная мобильность - все это формы выражения
одних и тех же основополагающих сил. Сегодня мы
можем добавить к ним еще один вариант. Конфликты
проявляют себя не только в боевых порядках революционной
войны или в демократической классовой борьбе,
но и в аномии.
Это понятие достаточно важно, чтобы ненадолго задерж
аться на нем. Греческое слово "аномия", "беззаконие",
часто употребляют как синоним анархии. (Нет
права, не связанного с властью!) Один английский автор
спустя не так много времени после того, как Барбара
Тачмен показала свое зеркало, писал, что аномия "приносит
воцарение беспорядка, сомнения, неувереннос214
ти"22. В современной общественной науке введение этого
понятия приписывают Эмилю Дюркгейму, который говорил
об аномии, описывая прекращение действия социальных
норм в результате экономических и политических
кризисов. Люди при этом теряют все связи и в конечном
итоге видят единственный выход в самоубийстве. Роберт
Мертон придал нашему пониманию аномии свой оттенок,
описав ее как "коллапс культурной структуры", наступ
ающий, когда люди в силу своего социального положения
не в состоянии следовать ценностям своего обществ
а"23. Когда молодым людям твердят, что они должны дел
ать карьеру, полагаясь на терпение и упорный труд, но
при этом самый многообещающий способ заработать
деньги - спекулировать опционами будущего на бирже,
возникает аномия.
Это понятие помогает характеризовать отличительные
признаки современных обществ. Часто утверждают,
будто за последнее время выросло число насильственных
("тяжких") преступлений. Факты не дают однозначного
подтверждения. Преступления против собственности и
совершаемые в состоянии наркотического опьянения, конечно,
стали совершаться чаще; количество убийств (и
самоубийств) всегда было подвержено колебаниям, колеблется
оно и сейчас; число тяжких преступлений (нанесение
телесных повреждений, квалифицированный
разбой, изнасилование) в некоторых странах за период с
1950-х по 1980-е гг. удвоилось, но в других существенно
не изменилось. Однако есть кое-что поважнее голых
цифр, исчисляющих количество правонарушений, - это
неспособность общества с ними справиться. В нормативном
мире конца XX века возникли некие "неправовые
зоны". В английском языке есть выражение no-go area
для обозначения районов, куда никто не ходит, и прежде
всего полиция. Официальные инстанции это, естественно,
отрицают, но в крупных городах действительно существуют
кварталы, а также станции подземки и вокзалы,
ставшие (если говорить в свете гамбургского опыта)
своего рода "портовыми улицами", и все, что там происходит,
не подпадает под нормальные санкции правового
общества. Иногда так и спрашиваешь себя, не превратились
ли некоторые школы и университеты тоже в "непр
авовые зоны" в том смысле, что господствующие в обществе
нормы, кажется, теряют там свою силу.
Существование символических "неправовых зон" в
наших обществах дает повод и к более серьезным вопрос
ам, связанным с тем, каким образом соблюдаются или
не соблюдаются закон и порядок. "Оправдание виновного"
(как это называет один английский юрист) стало
обычным явлением в обществах наших дней24. Мы
знаем, что такие-то люди нарушили закон; они даже открыто
признаются в этом; но мы знаем также, что они не
понесли наказания. В этой связи особенно остро стоит
вопрос о несовершеннолетних правонарушителях. Тенденция
даже в случае убийства или нанесения тяжких телесных
повреждений возлагать ответственность за их поступки
на "общество" господствовала десятилетиями; половин
а всех традиционных преступлений и еще больший
процент всех насильственных преступлений за те же десятилетия
совершены лицами - в основном мужского
пола - моложе 21 года. Существование молодежной
нормативной "неправовой зоны", вероятно, больше всего
чревато последствиями, ибо изымает из сферы действия
норм, на которых держится общество, тех, кто должен
усваивать эти нормы.
С этой точки зрения, аномией называется социальное
состояние, при котором нарушение норм не влечет за
собой наказания. Отчасти это феномен низшего класса.
"Отсутствие" отцов у множества незамужних матерей
Америки поднимает вопросы, на которые необходимо
найти ответ. Амартья Сен не всегда прав в своем драматичном
утверждении, что право и закон стоят между наличием
благ и правом на них; кое-кто, лишенный такого
права, просто берет все, до чего может дотянуться, а полиция
и суды ничего не могут с ним поделать. Помимо
того, аномия - состояние, охватывающее все сферы соци
альной жизни. Сюда относятся и издевательство над
детьми, и супружеское изнасилование, так же как уклонение
от уплаты налогов и другие формы экономической
преступности. Людям не находится применения
в обществе, и поэтому они не чувствуют себя связанными
его правилами. Это одна сторона медали. Другая -
то, что у общества падает доверие к собственным правил
ам и оно просто перестает силой добиваться их соблюдения.
Здесь, как и везде в данном очерке, я не хочу обесценив
ать свои тезисы преувеличениями. Нормы наруша216
лись всегда, и всем обществам бывало нелегко добиваться
их соблюдения силой. В известной мере нарушение
норм может даже иметь оздоровляющий эффект; как известно,
нет более верного способа вызвать застой в экономике,
нежели заставляя все общество строго выполнять
предписания. Тем не менее, остается еще проверить,
не ставит ли новейшая форма социального конфликта
под вопрос сам общественный договор. Я имею в виду не
хитроумные дополнения, вносимые в него социальными
гражданскими правами, как бы важны они ни были, а
первостепенные и основополагающие статьи общественного
договора, в которых речь идет о законе и порядке.
Либералы не любят этих слов, поскольку их часто используют
ради того, чтобы буквой закона убить его дух.
Однако здесь мы встречаемся с темой, позволяющей
связно выстроить аргументацию относительно современного
социального конфликта.
В наше время еще сохранились многие остатки прежних
конфликтов. К ним относятся и формы привычного
классового конфликта. Однако никакого сравнимого с
ним нового конфликта не возникло. Отношения между
классом большинства и низшим классом не могут породить
и не породят организованных конфликтов, которые
можно было бы сравнить с конфликтами между буржуазией
и рабочим классом. Но они создают проблему, чрев
атую серьезными последствиями. Общество, по всей видимости,
готовое примириться с длительным существованием
группы, не имеющей в нем никакого реального
применения, ставит под вопрос собственное существов
ание. Это сформулировано весьма абстрактно, так же
как и мысль, что общество потеряло доверие к собственным
правилам. Речь о том, что класс большинства
теряет доверие к себе. Он больше не уверен в прочности
своего положения. Поэтому он проводит границы
там, где их быть не должно, и колеблется, когда дело
доходит до необходимости силой добиться соблюдения
своих правил.
Возможно, это временная фаза. К некоторым странам
многие положения данной главы применимы весьма условно.
Швеция или Швейцария, Япония (хотя и по-другому)
давно идут собственным путем. Или они всего
лишь отставшие путники на дороге к аномии? Мы все
время подчеркивали различия между обществами. Тем не
менее, в Соединенных Штатах Америки и в Западной
Европе признаки сомнения в себе налицо. Я озаглавил
этот раздел "Опасности аномии". Некоторые из них очевидны.
"Воцарение беспорядка, сомнения и неуверенности"
уже достаточно плохо. Но куда большая опасность
заключается в другом. Аномия недолговечна. Это пригл
ашение узурпаторам, чтобы те навязали большинству
систему фальшивого порядка. Либералы сами провоцируют
именно то, что так претит им в приверженцах "закон
а и порядка", своей нерешительностью в поддержке
институтов. Опасность аномии - в многоликой тирании.
