Жанр: Электронное издание
4
...е существовали
и в конституции нашли отражение индивидуалистические
ценности. Если в 1920-е гг. и было где-то массовое общество,
то это общество американское. Однако Америка,
несмотря на увлечение фордами модели T и ранней продукцией
Голливуда, несмотря на повальное стремление
"жить не хуже Джонсов", которое Дэвид Райзман спустя
десятилетия назвал "внешним механизмом управления",
не стала ни фашистской, ни коммунистической и
ни разу не испытала искушения стать таковой. Германия
же и Россия, со своей стороны, в 1920-е гг. были чем
113
угодно, только не типичными современными массовыми
обществами. В Веймарской Германии повсюду проглядыв
али следы прежних социальных формаций - остэльбские
юнкеры и промышленные картели, исполненные сословной
гордости чиновники и нерассуждающие верующие.
В Советском Союзе 1920-е и 1930-е гг. - эпоха созн
ательного разрушения пережитков досовременных
структур, но никто не назовет Россию в 1917 г. или
СССР в 1927 г. современным массовым обществом атомизиров
анных индивидов. Тоталитаризм вводил в искушение
не атомизированные современные массы (если таковые
где-либо вообще имелись), а тех, кто застрял на
полпути между старым и новым, кто, следовательно, потерял
первое, не обретя второго, и, возможно, как раз по
этой причине попал на удочку фальшивых обещаний
всего лучшего, что есть в обоих мирах. Ингредиенты, сост
авляющие тоталитаризм, - это неполная современность,
предательство интеллектуалов и сладкозвучная
песня сирен о едином вожде.
В своей статье "Национал-социализм как искушение"
Фриц Штерн обобщил программу нацистов в нескольких
словах, дающих ясное представление обо всех этих ингредиент
ах: "С классовой борьбой будет покончено;
народ вновь станет един; могучий фюрер будет править
Третьим Рейхом; враги государства будут изгнаны из
страны, а евреи, ответственные за все страдания Германии,
будут исключены из народной общины; партий
больше не будет; фюрер как всесильный диктатор будет
олицетворять волю народа"9. Вместо современного соци-
ального конфликта - обещание материнских объятий
общины, минимум индивидуальности, дабы умерить
страх перед свободой, ярко выраженная мания преследов
ания, защищающая от сомнений в себе, и, конечно,
вождь, фюрер.
Искушение заключалось в надежде избежать опасностей
несовершенного гражданского общества, к тому же
при неясных экономических перспективах. И поддались
ему в первую очередь те избиратели, которые, потеряв
свое место в старой системе, не нашли его при новом порядке;
в этом смысле они представляли собой неприкаянные,
лишенные корней слои. Многие лидеры нацистской
партии на раннем этапе ее истории были выходцами из
социально (а иногда и национально) неприкаянных
семей. Ее сторонники рекрутировались из определенных
групп низших слоев, которые "никогда не были интегриров
аны в общество", из мелких независимых хозяев и
дельцов, которых в равной мере беспокоили как организов
анный капитал, так и организованный рабочий класс,
из служащих, неспособных примирить свои запросы с
реально занимаемым положением, из тех "консервативных
и традиционалистских элементов", которые хотели
бы видеть мир без современной политики10. Не граждане
и не классы сделали возможным подъем национал-соци-
ализма - а дезориентированные изгои, отторгнутые и
старым и новым, и проблемой их было то, что они предст
авляли собой безродные, неприкаянные группы, а не
атомизированные массы одиночек.
Предательство либеральных ценностей не ограничивалось
кругом интеллектуалов. Многие слабые души процвет
али в длинной тени вождей, позволявших им измыв
аться над беспомощными жертвами. Эра тоталитаризма
была также эрой трусости. Трусы мостили вождям дорогу,
несли их знамена, совершали за них преступления.
Они достойны лишь презрения, тогда как ослепленные
активисты и совращенные идеалисты внушают страх.
Между прочим, интеллектуалы предали нечто большее,
чем ценности определенных партий, - они предали
гражданское общество, без которого сами не могли существов
ать: ужасная картина, но мы никогда не должны забыв
ать ее.
Если говорить о Германии, то прежде всего вспоминаются
весна и лето 1933 г., когда лишь немногие сумели
не поддаться энтузиазму эпохи, а очень многие стали пит
ать по поводу свободы странные запоздалые сомнения.
У некоторых авторов это не особенно и удивляло. Эрнст
Юнгер восхвалял "тотальную мобилизацию" и обрисов
ал антипролетарский идеал "рабочего"; Карл Шмитт
свел политику к отношениям типа "друг - враг"; Ханс
Фрайер категорически требовал "революции справа". Во
фрайбургской речи Мартина Хайдеггера при вступлении
в должность ректора (по праву заслужившей дурную
славу) превозносились времена, когда "ученое сословие"
уступает место "военному сословию", то есть на смену
философам приходят отряды штурмовиков. (Даже Томас
Манн, правда, находясь за границей, пережил краткий
период осторожного любопытства.) Все они не были нацист
ами в полном смысле слова, но вместе с сотнями
других стали попутчиками нацистов.
Искушения коммунизма гораздо лучше документиров
аны, хотя бы потому, что поддавшиеся его чарам проявляли
больше склонности говорить и писать о своем прошлом.
В предисловии к книге "Бог, которого не
было" - сборнику исповедей Кестлера и Гайда, Райта и
Силона, Спендера и Фишера - Ричард Гроссман говорит
об "отчаянии и одиночестве" как "основных мотивах
обращения к коммунизму", а затем делает удивительный,
но, по-видимому, верный вывод: "Как это ни назыв
ай, но идея активного боевого сообщества и товариществ
а - включая личную жертву и уничтожение всех классовых
или расовых различий - во всех западных демокр
атиях обладала неодолимой силой. Притягательность
обычной политической партии зиждется на том, что она
может предложить своим членам; притягательность же
коммунизма заключалась в том, что он ничего не предлаг
ал, но требовал всего, в том числе отказа от духовной
свободы"11. Следует обратить внимание на элемент мазохизм
а, саморазрушения в этом искушении, сочетающем
самые экстравагантные надежды с полнейшей покорностью.
Историю межвоенного периода можно представить
как целый ряд "кронштадтов", пользуясь метафорой
(увы, слишком близкой к реальности) Луиса Фишера
для описания тех событий, которые способствовали отрезвлению
поддавшихся искушению левых. Сама кроншт
адтская резня 1921 г. фактически не тронула многих
из первых обращенных, поскольку их абстрактная, почти
эстетская вера включала в себя убеждение, что нельзя
сделать омлет, не разбив яиц. (Даже после своего разрыв
а с коммунизмом Стивен Спендер писал: "Может быть,
насилие, концентрационные лагеря, извращение наук и
искусств оправданы, если эти методы в конце концов
приведут к построению бесклассового общества"12.) Кровопролитный
путь раскулачивания и коллективизации на
Украине полностью получил документальное подтверждение
лишь в самое недавнее время. Показательные процессы
1930-х гг. кое на кого подействовали; еще сильнее
способствовало утрате иллюзий сознательное расторжение
коммунистами антифашистского альянса во время
гражданской войны в Испании, на глазах у всех ее
участников и зачастую с самыми гибельными последствиями.
Довершил дело гитлеровско-сталинский пакт
1939 г. И все же некоторые продолжали стоять на своем.
Очевидно, искушение бывает безгранично. Они стояли
на своем до великого отречения Хрущева от Сталина; до
венгерской революции 1956 г.; до пражской весны 1968;
некоторые (хотя и очень немногие) даже после кончины
коммунизма в революции 1989 г. так и остались торчать
подобно монументам trahison des clercs* в кровавой истории
нашего столетия.
К дефектам неполного модерна, соблазнам вождизма
и предательству интеллектуалов в истории европейского
тоталитаризма добавились и другие факторы. Между Советским
Союзом и нацистской Германией существовали
важные различия, но у них имелись и не менее важные
общие черты. От читателя не должно было укрыться,
что Франц Нойманн, говоря об "атомизации и изоляции
индивидов" в связи с тоталитаризмом, использует эти существительные
транзитивно. Иными словами, они означ
ают действие самого тоталитаризма, а не причину его
существования. Тоталитаризм как процесс - Ханна
Арендт сказала бы "тоталитаризм у власти" - атомизирует
и изолирует людей, и он обязан делать это, чтобы
обеспечить надежность своей хватки. Тоталитаризм не
есть результат атомизированного общества - он сам снач
ала создает его; следовательно, пользуясь выражением
Троцкого, он есть "перманентная революция". Ханна
Арендт в этой связи делает весьма многозначительное замеч
ание, утверждая, что "перед тоталитарным властителем
стоит двойная задача, на первый взгляд противоречив
ая до абсурда: он должен претворить фиктивный мир
движения в осязаемую, функционирующую реальность
повседневной жизни, и он же должен, с другой стороны,
не дать этому новому миру достичь некой новой стабильности,
ибо любая стабилизация его законов и институтов
по необходимости покончит и с самим движением, и,
вместе с тем, со всеми планами по завоеванию мира".
Над этим тезисом стоит поразмыслить, не только
вспоминая Гитлера и Сталина, но и рассматривая посттот
алитарный Советский Союз и китайскую культурную
революцию. Если утверждение Ханны Арендт верно, это
означает, что тоталитаризм не является жизнеспособной
формой государства; он по природе своей не может существов
ать долго и в самом деле заслуживает совершен*Пред
ательства просвещенных умов (фр.) (Примеч. пер.).
но невероятной, на первый взгляд, характеристики, данной
Францем Нойманном национал-социалистическому
левиафану: "антигосударство, хаос, состояние беззакония,
бунта и анархии"13.
Итак, исходное сырье для тоталитаризма - несовместимость
между привилегиями без смыслообразующего
контекста и гражданскими правами без их закрепления
в культуре, то есть общество, которое не может ни
идти вперед к гражданскому обществу, ни вернуться
назад к более традиционным образцам. Тоталитарный
процесс устраняет эту несовместимость, безжалостно разруш
ая все остатки традиционных или авторитарных
структур, но не ставит на их место ничего долговечного.
Он завершает негативную часть модернизации, не приступ
ая к ее позитивной части. Тоталитаризм - это разрушение
в чистом виде, поэтому так велико искушение
анализировать его в терминах психопатологии. Тоталит
арные вожди, сгубив множество тех, кто попался им на
пути, ведут свои народы к коллективному самоубийству.
Если выражаться не столь метафорически, перманентная
революция есть в то же время перманентное чрезвычай-
ное положение; фактически тоталитарная власть предст
авляет собой скорее последнее, чем первое. Такое положение
не может сохраняться слишком долго. Оно
ведет либо к каким-то формам рутинизации, то есть к
той стабильности, что "по необходимости покончит с
самим движением", либо к катастрофе - как правило, к
войне.
Таким образом, тоталитаризм - это крайний случай
организации дезорганизации, режим анархии. Возникает
вопрос, существовал ли он когда-либо в действительности
в такой форме. Нацистская Германия во время войны,
по-видимому, достаточно близко подошла к тоталитарной
ситуации, но для этого на все то, что натворили нацисты
за шесть коротких предвоенных лет, должны были наложиться
тоталитарные по сути своей тенденции любого
военного правительства. И в сталинском СССР война
тоже помогла цементированию власти террора, в известной
мере еще более совершенной, чем у нацистов, поскольку
в Москве гораздо меньше, чем в Берлине,
можно было предвидеть, кто окажется следующим, кто
услышит зловещий стук в свою дверь в предрассветный
час. Тоталитаризм Муссолини никогда не шел дальше
слов, а фашизм Франко чем дальше, тем больше превра118
щался в ту смесь авторитарных и современных черт, которую
мы с тех пор то и дело наблюдаем в Латинской
Америке и кое-где в других местах. Мао Цзе-дуну пришлось
иметь дело с огромной страной, но он все же прошел
большой путь в направлении чистого тоталитаризма,
пытаясь к тому же посредством культурной революции
воспрепятствовать какой бы то ни было стабилизации.
Можно вспомнить еще Пол Пота, Иди Амина и ряд других
послевоенных властителей, действовавших в куда
более мелких масштабах, но вряд ли менее изуверским
образом.
Кое-кто противостоял тоталитарному искушению.
Большинство тех, кому это удалось, поплатились жизнью.
Страницы "Архипелага Гулаг" А.И.Солженицына,
помимо множества других чувств, вызывают живое ощущение,
будто перед нами встают те, чьи имена уже никто
не вспомнит, но чье дело не должно быть забыто никогд
а. Сам Солженицын выступает за возрождение старой
России, а не создание современного гражданского обществ
а. То же самое можно сказать о ядре сопротивления в
Германии. В ходе восстания 20 июля 1944 г. велась речь
о нормах порядочности и правовом государстве, но не о
конституции свободы. Дорогу вперед указывали те немногие,
кто не стал частью тоталитарной системы и никогд
а не испытывал такого искушения. Должно быть, то
были индивидуалисты чистейшей воды. К ним относил
ась, например, Ханна Арендт. В следующей главе будет
подробнее рассказано о Раймоне Ароне. Фридрих фон
Хайек мог с чистой интеллектуальной совестью написать
в 1944 г. свои "Пути, ведущие в кабалу". А из-под пера
Карла Поппера в его далеком новозеландском изгнании
вышла великая инвектива против Платона, Гегеля,
Маркса и всех, кто не переносил свободы, - "Открытое
общество и его враги".
Мысль Поппера проста, но глубока. Мы живем в
мире неуверенности; мы ищем новое и совершаем ошибки.
Никто не знает наверняка, какая дорога ведет вперед,
а те, кто претендует на подобное знание, вполне
могут заблуждаться. Такую неуверенность тяжело выносить.
На протяжении всей истории человечества реальность
неуверенности сопровождается мечтой об уверенности.
Великие философы поддерживали эту мечту. Платон
нарисовал картину государства, управляемого царями-философ
ами, где право голоса есть у тех, кто знает
истину. Гегель, а вслед за ним Маркс претендовали на
право говорить от имени истории, утверждая, что разумное
либо уже действительно, либо будет действительно
после пролетарской революции. Но все это ложные пророки.
Они не могут знать то, чего не знаем мы, остальные.
В реальном мире всегда существуют различные
взгляды и, следовательно, - конфликт и преобразование.
На самом деле конфликт и преобразование - это
наша свобода; без них свободы быть не может:
"Остановка политических перемен - не панацея;
она не может никому принести счастья. Мы никогда
не сможем вернуться к мнимой невинности и красоте
закрытого общества. Наша мечта о царствии небесном
неосуществима на земле. Как только мы начинаем пол
агаться на свой разум, применять свои критические
способности, как только мы чувствуем призвание к личной
ответственности, в том числе к ответственности за
прогресс знания, с того самого момента мы уже не
можем вернуться в состояние подчиненности родоплеменной
магии. Для тех, кто вкусил плод с древа позн
ания, рай потерян. Чем больше мы пытаемся возвратиться
в героическую эпоху родовой общины, тем вернее
приходим к инквизиции, тайной полиции и романтизиров
анному гангстерству. Раз начав с подавления разум
а и истины, мы обязательно заканчиваем самым безж
алостным и ожесточенным разрушением всего человеческого.
К гармоническому естественному состоянию нет
возврата. Повернув вспять, мы вынуждены будем прой-
ти весь путь до конца - и стать животными.
Перед нами стоит вопрос, на который мы должны
дать ясный ответ, как бы это ни было трудно. Если мы
мечтаем вернуться в детство, если чувствуем искушение
положиться на других и таким образом стать счастливыми,
если нас пугает задача нести наш крест - крест человечности,
разума и ответственности, если мы потеряли
мужество и устали от тяжести креста, наши силы должно
подкрепить ясное осознание простого решения, лежащего
перед нами. Мы можем снова стать животными. Но если
хотим остаться людьми - есть лишь один путь, путь в
открытое общество"14.
В те эпохи, когда сдираются вся кожа, весь жир и
плоть с костей общественного договора, наряду с этим
ставятся фундаментальные вопросы. Иногда на них даже
даются ответы.
Диктатуры и простые стандарты
Гитлер мертв, Сталин тоже. Остается вопрос, не
может ли что-нибудь подобное случиться снова. Может
ли тоталитаризм вторично поразить ту же страну? Если
предложенный на этих страницах анализ верен, то нет.
Если тоталитарный режим однажды прошел свой разрушительный
путь, то условия для его возникновения
уничтожены навсегда15. Возможно, данный анализ и неверен,
однако в любом случае он подразумевает некоторые
моменты, которые следует четко выделить. Во-первых
- что Германия после Второй мировой войны застр
ахована от тоталитарной опасности. Звучит поистине
громко. Во-вторых - что Советский Союз после смерти
Сталина уже не был тоталитарным. Но как тогда охарактеризов
ать постсталинистский советский режим? Третье
предположение почти созвучно историцистскому предст
авлению об истории как об улице с односторонним
движением: там, где современность пробила себе дорогу,
ее уже не повернуть вспять. Подтверждается ли эта гипотез
а? Прежде чем перейти к рассмотрению мира после
Второй Тридцатилетней войны, нужно навести порядок в
многообразии и путанице понятий: авторитаризм, тоталит
аризм, демократия, бюрократия, автократия. Теория их
взаимоотношений нам не нужна, но сами понятия следует
прояснить.
В ноябре 1979 г. Джин Киркпатрик опубликовала
статью, которая не только помогла ей занять пост америк
анского представителя в ООН, но и дала новой администр
ации президента Рейгана основание для отхода от
внешней политики, которую проводил предшественник
Рейгана Картер16. Статья, озаглавленная "Диктатуры и
простые стандарты"*, в то же время представляла собой
превентивный удар в "войне помощников президента",
ибо это была прямая атака на политические позиции, защищ
авшиеся Збигневом Бжезински, помощником президент
а Картера по национальной безопасности. Джин
Киркпатрик вспоминает проделанный Бжезински (в
книге "На рубеже двух эпох") анализ преобладающих в
мире политических тенденций, расставляя акценты по*Т
ак у автора. Статья Киркпатрик носит название "Диктатуры
и двойные стандарты" (см. примеч. 16 на с. 270) (Примеч.
пер.).
своему. Бжезински (говорит она) отстаивал мнение, что
модернизация - необратимый процесс. Следовательно,
рано или поздно она разрушит все досовременные, авторит
арные режимы. Непосредственный результат этого
процесса нередко бывал неприятен и мог даже называться
коммунизмом, но Америка должна найти свое место
на страницах истории, вместо того чтобы тщетно пытаться
затормозить ее ход. Все равно лишь действительно современные
общества могут в итоге стать демократическими,
и если дать им шанс, то большинство из них так и
сделает.
Эта модель нам близка. Дорога модернизации всегда
идет от авторитаризма к демократии, хотя иногда пролег
ает при этом через чистилище тоталитаризма. Джин
Киркпатрик данную концепцию не разделяет. Неважно,
что там делает или не делает модернизация - для Киркп
атрик мир делится по другим критериям, и демократий
в нем немного, очень немного. "Обычно нужны десятилетия,
если не столетия", чтобы народ усвоил обычаи и
институты демократического строя. Возможно, Великобрит
ания и Соединенные Штаты - единственные примеры
такого рода. Остальной мир - это в основном автокр
атии. Среди них различаются две разновидности: традиционные
или благонамеренные и революционные или
злонамеренные. Джин Киркпатрик не питает иллюзий
относительно обеих, но подчеркивает разницу между
ними: "В целом традиционные автократии допускают существов
ание социального неравенства, насилия и нищеты,
тогда как революционные автократии творят их специ
ально". Это значит, между прочим, что, по мнению
Киркпатрик, обычным людям легче переносить тяготы
традиционной жизни, поскольку они для них привычны,
в то время как революционные автократии, создавая собственные
трудности, разрушают все знакомое и привычное17.
Интересы Джин Киркпатрик лежат в области внешней
политики, и выводы из ее искусного, хотя и довольно
циничного анализа налицо. Кажется, Рузвельт сказал
не то о Сомосе, не то о Трухильо: "Он сукин сын, но это
наш сукин сын". Киркпатрик излагает то же самое академическим
языком: "С группами, которые считают себя
нашими врагами, нужно и обходиться как с врагами", -
и наоборот. Жаркие дебаты по поводу ее статьи развернулись
в основном вокруг этих выводов18. Это понят122
но - ведь они читаются как идеологическое обоснование
американской поддержки автократии коррумпированных
семей или генералов в Латинской Америке и других мест
ах. К тому же они предлагают ставить геополитические
интересы выше любых моральных соображений. Даже
если отвлечься от морали, выводы Киркпатрик могут повести
к осложнениям на практике, когда people power -
власть народа с улицы, - как это было в 1986 г. на Филиппин
ах и в столь многих местах с тех пор, сметает
автократа - друга Вашингтона.
Основополагающий анализ политических систем сохр
аняет свое значение, даже если мы не принимаем следующих
из него внешнеполитических выводов. Но, как
бы там ни было, имплицированная, а порой и эксплициров
анная в данной книге модель - иная. Она сохраняет
статус "авторитарных" (следуя в этом за учителем Джин
Киркпатрик - Францем Нойманном) лишь за теми режим
ами, при которых узкий традиционный слой пользуется
властью, потому что так было всегда. Пока люди не
требуют расширить их участие в управлении, элита заботится
об их благосостоянии, хотя и при этом бывают хорошие
и плохие времена, и прежде всего добрые и злые
правители. Такому авторитаризму трудно сохраниться в
современном мире. Разумеется, в ходе дебатов вокруг
статьи Киркпатрик совершенно справедливо указывалось,
что утверждение о существовании "необратимых"
процессов неоправданно19. Распад авторитарного режима
под давлением требований расширения прав и нужд экономического
роста может длиться долго и так и не дойти
до конца. Германия - один пример тому, Япония, возможно,
- второй.
Перекосы неполной модернизации могут привести к
тоталитаризму, но не обязательно. Есть и другие, несколько
более стабильные, а главное - менее кровавые
формы недемократического правления, для которых нелегко
подыскать четкое общее определение. В Латинской
Америке, в Африке, отчасти и в Азии можно найти режимы,
являющиеся, так сказать, одновременно псевдоавторит
арными и субтоталитарными. Самозваные элиты,
стоящие вне всякой традиции, апеллируют к старым ценностям,
но заняты в первую очередь тем, чтобы направить
поток новообретенного богатства в немногие избранные
карманы. Сознательная политика повышения обеспечения
(экономического) сочетается со столь же созна123
тельным ограничением гражданских прав большинства.
Эта промежуточная форма может быть стабильнее тоталит
арных режимов, но по-настоящему и она нестабильна.
Она постоянно колеблется между тоталитарной закрытостью
и демократической открытостью. Бжезински, разбир
аясь в этом лучше, чем Киркпатрик, предостерегал от
связи с подобными режимами даже в том случае, если
они расположены к Америке, ибо неосмотрительные
предприниматели могут впустую потратить на них слишком
много денег, а неосмотрительные правительства -
слишком много доброй воли.
Специфически современные формы власти интереснее,
по крайней мере теоретически. Рассмотрим сначала
связанный с ними риск. Даже когда страны перешагивают
токвилевский порог современности и посевы равенств
а в них дают всходы, риск остается. На деле опасность
таит в себе каждый элемент современной политики -
лидерство, участие и управление. Современность не исключ
ает диктатуры; не стоит отбрасывать старую идею
тирании большинства. Демагогия, популизм, "восемнадц
атые брюмера" господина или госпожи, присваивающих
себе право представлять большинство, вытаптывая при
этом английский парк гражданского общества, - в высшей
степени современные политические образцы. Это относится
и к крайним формам участия. Словом "демократия"
многократно злоупотребляли начиная с 1968 года,
если не раньше. Есть такая форма постоянного участия
всех во всем, которая не стимулирует свободу, то есть
преобразование через конфликт, а тормозит ее. Границы
здесь провести нелегко. Что такое университет с коллективным
управлением - рецепт застоя или образ осуществленной
демократии? И как обстоит дело с осуществлением
власти через всенародное обсуждение и референдум?
Но самая серьезная опасность исходит от того, что
было кошмаром для Макса Вебера, - от бюрократии.
Наиболее крайняя ее форма - посттоталитарная бюрокр
атия реального социализма, которую главным образом
связывают с именем Брежнева. До сих пор ее практически
не анализировали как таковую, и отчасти виной тому
упрощенные категории Джин Киркпатрик. А ведь на
свете есть не только автократия и демократия, и тем
более не только тоталитаризм и свобода. К моменту,
когда разразилась революция 1989 г., реальный социа124
лизм Китая, Советского Союза и Восточной Европы
давно оставил позади чрезвычайщину культурной революции,
Сталина и его подражателей в государствах-сателлит
ах. Вместо экстремального режима единоличного
властителя, бразды правления взяла в свои руки номенкл
атура, и рука ее была тяжелой. Она создала гигантскую
администрацию, контролировавшую все сферы
жизни и неподконтрольную никому. Номенклатуру
прежде всего интересовало собственное существование,
причем существование в комфорте. Всех прочих она держ
ала в состоянии зависимости и нищеты. Для большинств
а реальный социализм в довольно чистом виде предст
авлял собой то, что он якобы победил, - эксплуатацию,
пусть даже ввиду экономической некомпетентности
номенклатуры эксплуатировать особенно было нечего.
Как же подобная форма власти могла так долго продерж
аться в современных обществах? Одна из при
Закладка в соц.сетях
