Жанр: Электронное издание
4. ИСКУШЕНИЯ ТОТАЛИТАРИЗМА
Конец одной иллюзии
Июль 1914 г. оказался судьбоносным месяцем в современной
истории Европы, а может быть, и всего мира.
К его началу развитые страны находились на пике продолжительного
экономического взлета; 1913 год до сих
пор служит мерилом для оценки экономического успеха.
Гражданские права не везде шагали в ногу с этим успехом,
но требования реализации гражданского статуса
звучали с неизменной силой, и защитники привилегий
повсеместно начали уступать. Никто не сомневался в ре-
альности классовой борьбы. Прогрессивные либеральные
партии заинтересовались социальным вопросом; электор
ат социалистических партий стремительно прибывал.
Предчувствие перемен носилось в воздухе. Вдобавок великие
державы - Великобритания, Франция, Германия,
Австро-Венгрия, Россия - жили в мире друг с другом.
Прогресс казался если и не неизбежным, то весьма вероятным.
28 июня в Сараево эрцгерцог австрийский Франц
Фердинанд пал от руки убийцы. Поначалу лишь немногие
осознали возможные последствия происшедшего. В
столицах Европы пришли к единому мнению, что Австрия
имеет полное право отомстить Сербии за это неслых
анное злодеяние. Венский ультиматум был принят к
сведению с некоторой тревогой, однако французский
президент отправился в путешествие по России, как
будто бы никакой особой угрозой и не пахло. Кое-кто
поговаривал о локальной войне на Балканах. Эти разговоры
о войне разбудили спящую собаку, которая с каждым
днем стала казаться все злее. Упрочивались старые
союзы, нащупывались новые. Атмосфера сгущалась.
Вскоре проснулись военные и провели все этапы мобилиз
ации, пока между столицами раскалялись телеграфные
провода. Как-то вдруг все разом заговорили о войне, заговорили
с возбуждением, со страхом, а под конец - с
каким-то странным фатализмом. В последние дни июля
европейские столицы согласились, что война неизбежна.
Когда германский кайзер в последнюю минуту попробо102
вал остановить процесс, его генералы заявили, что это
уже невозможно. Alea iacta*. Это была чушь, но генералы
- тоже бюрократы, а бюрократы любят пожимать
плечами, пока события идут своим чередом. К тому же
кайзер Вильгельм не слишком соответствовал веберовскому
образу идеального политика, так что война была
объявлена.
Британский министр иностранных дел Эдвард Грей
сказал в те летние дни: "Во всей Европе гаснут огни;
при нашей жизни мы уже не увидим, как они зажгутся
вновь". Он был во многом прав. Я вспоминаю здесь
июль 1914 г. еще и потому, что эта история и ее последствия
- не просто часть современного социального конфликт
а. Попытки представить Первую мировую войну
как результат империалистических происков алчных капит
алистов, а дальнейший успех национал-социализма -
как отчаянный капиталистический трюк с целью сохранить
власть и добычу, не соответствуют действительности
почти во всех ее аспектах. Если экономика и была
когда-либо служанкой политики, то именно во время
Второй Тридцатилетней войны. Это не значит, что соци-
альных конфликтов не было или что классовый конфликт
- борьба за гражданские права и стремление увеличить
жизненные шансы - перестал быть актуальным.
Но его актуальность проявлялась странными окольными
путями. В конце тридцатилетия - когда Европа лежала
в развалинах и гибель сотен тысяч людей в Хиросиме и
Нагасаки возвестила начало атомной эры - вот тогда созрели
условия для упорядоченной демократической классовой
борьбы и своеобразного экономического чуда. А до
этого момента, очевидно, с помощью взрывов и насилия
устранялись препятствия, лежавшие на пути модерна -
расширения гражданских прав, распространения жизненных
шансов и свободы.
Одним из огней, погасших во всей Европе, была революционн
ая иллюзия. Она погасла не сразу, время от
времени вспыхивая вплоть до 1930-х гг., но яркость утр
атила намного раньше. Некоторые предпочитают вместо
"революционной иллюзии" говорить "надежда". Разумеется,
звезда надежды тоже потускнела во время событий
1914 г. и последующих лет. Но здесь речь идет о надеж*Жребий
брошен (лат.) (Примеч. пер.).
103
дах чрезмерных, о той пагубной страсти, которая заставляет
ожидать в самом ближайшем будущем пришествия
совершенно иного мира. Надежда - незаменимая движущ
ая сила действия. Однако, чтобы она не осталась
пустой мечтой, мы должны связывать ее с реальными соци
альными силами и политическими группировками.
Нам необходимо иметь в голове некую картину будущего
и представление о том, как воплотить ее в жизнь. В революционной
же иллюзии вера в неудержимое шествие
прогресса сочетается с миражом утопии. Она манит
людей прочь из реального мира и если не намеренно, то,
во всяком случае, фактически уводит их от свободы.
Для многих средоточием таких чрезмерных надежд
служило понятие пролетариата. Маркс был отнюдь не
единственным автором, исповедующим эту веру, но он
прежде всего несет ответственность за то, что множество
людей возомнили, будто видят путь, ведущий прямиком
в утопию. "Современное буржуазное общество... создавшее
как бы по волшебству столь могущественные средств
а производства и обмена, походит на волшебника, который
не в состоянии более справиться с подземными силами,
вызванными его заклинаниями". Поэтому буржуазии,
чтобы выжить, приходится стараться сдерживать
новые производительные силы, но надолго это ей не удается.
Рано или поздно вызываемые всем этим кризисы
оборачиваются против нее самой; "буржуазия не только
выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и
людей, которые направят против нее это оружие, - современных
рабочих, пролетариев". В ответ на усиливающееся
беспокойство буржуазии (по Марксу) постоянно
будет расти численность, внутреннее единство и организ
ационная сила пролетариата. Как буржуазия в феодальном
обществе, так пролетариат в обществе буржуазном
- это "класс, в руках которого будущее". Но, в отличие
от буржуазии, пролетариат не станет утверждать
новую власть меньшинства. Вместе с буржуазными производственными
отношениями он разрушит все прежние
производственные отношения и соответствующую им
надстройку. Если же "пролетариат... путем революции...
превращает себя в господствующий класс и в качестве
господствующего класса силой упраздняет старые производственные
отношения, то вместе с этими производственными
отношениями он уничтожает условия существов
ания классовой противоположности, уничтожает классы
вообще, а тем самым и свое собственное господство как
класса. На место старого буржуазного общества с его
классами и классовыми противоположностями приходит
ассоциация, в которой свободное развитие каждого является
условием свободного развития всех". И так далее и
тому подобное - в "Коммунистическом манифесте", в
восторженной поэзии того времени, в песнях рабочего
движения и в призыве к пролетариям всех стран соединяться.
Вместо этого парламентские представители пролетари
ата проголосовали за военные кредиты, причем по обе
стороны фронта. Тогда, в августе 1914 г., социалистические
партии Франции и Германии несомненно делали
именно то, чего ждали от них избиратели. Вместо того
чтобы создавать совершенно иной мир, рабочие шли в
бой за мир существующий. И что здесь удивительного?
Когда это было, чтобы бедные и униженные нашей земли
творили мир по собственному образцу? Не является ли
привычка приписывать нуждающимся массам утопические
фантазии вместо реальных интересов патерналистским
заблуждением интеллектуалов? Бедные ищут места
под солнцем - под этим солнцем, под солнцем сегодняшнего
дня, а не под искусственным светом неизвестного
мира. Тот, кто говорит им, что в их руках будущее,
не даст им ни хлеба, ни крыши над головой. Естественно,
они начинают мечтать о том, что видят в действительности.
Промышленный рабочий класс и его политические
организации, разумеется, были силой социального
изменения, но это изменение означало развитие реально
существующего принципа - принципа гражданских
прав.
Правда, некоторых такое открытие поразило. Революционн
ая иллюзия завладела многими интеллектуалами.
Интеллектуалы вообще сыграли важную роль во
Второй Тридцатилетней войне, почему о них и заходит
так часто речь в этой истории. Немало вождей рабочего
движения либо сами были интеллектуалами, либо пребыв
али в плену великой иллюзии. Их экстравагантные надежды,
как в зеркале, отражались в страхах, терзавших
власти. Где-то между 1914 г. и 1930-ми гг., после того,
как социалистические партии одобрили войну наций, и
до появления на сцене Сталина в России, а затем Гитлер
а в Германии, пролетариат как путеводная звезда тех,
кто надеялся на новый мир, почти совершенно исчез.
Для исчезновения пролетариата имелись свои причины,
в которые стоит вникнуть, поскольку они указывают
на важные социальные процессы. В первую очередь дело
даже не в этих процессах, а в одном простом факте. Те,
кто описывал и воспевал новый мир пролетариата, были
мало знакомы с реальными настроениями трудящихся.
Рабочие, в противоположность сконструированным гипотез
ам, настроены скорее нетерпимо, чем терпимо, национ
алистически, чем интернационалистически, критически
по отношению к либералам; они скорее ищут защиты и
покровительства, чем стремятся к свободе и открытости.
"Эмпирические данные и теоретические рассуждения позволяют
сделать вывод, что низшие слои относительно
авторитарны, что крайние движения кажутся им привлек
ательнее, чем умеренные и демократические, что их не
пугает недостаток внутренней демократии, когда они
присоединяются к таким движениям, между тем как
более образованные и способные к взвешенным суждениям
члены их покидают". Кто станет возражать Липсету,
когда он показывает, как "постепенное осознание того,
что нетерпимые и экстремистские движения с большей
вероятностью зарождаются в низших классах, нежели в
средних или высших... поставило трагическую дилемму
перед интеллектуалами, верившими когда-то, что пролет
ариат непременно является силой, несущей свободу, расовое
равенство и социальный прогресс"?1
За разочарованием относительно реальных настроений
и взглядов рабочего класса последовало еще более
глубокое разочарование в организациях рабочего движения.
Когда Роберт Михельс в 1911 г. впервые опубликов
ал свою "Социологию политических партий", его главн
ая мысль уже не была совершенно новой, но по-прежнему
шокировала. В основе своей она была проста и заключ
алась в том, что социалистические партии по сути
не отличаются от других партий и политических организ
аций, но эта догадка имела множество последствий.
"Тот, кто говорит: организация, демонстрирует тенденцию
к олигархии". Массы не могут руководить сами: в
то самое мгновение, когда они образуют партии и профсоюзы,
ими начинает руководить меньшинство. Представители
властвуют над своими избирателями, делегаты -
над теми, кто вручает им мандат. Михельс провел глубокое
исследование природы человека и императивов обществ
а ради обоснования простого наблюдения, что партия
есть партия. Не всегда ясно, что именно его волновало:
общество в целом или некоторые слабости его реальных
проявлений (которых можно избежать). Как бы то ни
было, он пришел к выводу, что рабочее движение стало
частью нормального политического процесса. Так родил
ась социал-демократия. Георг Лукач в 1922 г. облек
значение этого события в легкомысленные, но весьма
многозначительные слова, сожалея о процессе "реальной
политической организации", который "вынуждает пролет
ариат вернуться к его непосредственному существованию
в качестве простой составной части капиталистического
общества, а не мотора, толкающего это общество к
упадку и гибели"2.
Противопоставление олигархических вождей и массы
рядовых членов у Михельса имело и другую подоплеку.
Тут скрывался намек на вошедшую в моду привычку
представлять прославленный пролетариат как группу,
лишенную какой-либо структуры или культуры, - просто
как массу, 1920-е гг. стали эпохой открытия бича современности
в лице якобы атомизированных масс. "Психология
масс" Густава Лебона по-прежнему пользовалась
спросом у многих читателей; Хосе Ортега-и-Гассет напис
ал свое "Восстание масс". Теодор Гайгер в книге
"Масса и ее действие" попытался защитить массу, введя
романтическое понятие пролетариата как носителя революционных
надежд, но его более поздние публикации
показывают, что он не смог этим убедить даже самого
себя. Многие были скорее склонны принять характеристику
пролетариата как "лишенной свойств абстрактной
величины", данную Вернером Зомбартом. "Мировой
пролетарий... уже почти стал одной и той же бесцветной
и безликой фигурой в Лондоне и Риме, в Москве и Париже,
в Берлине и Вене"3. От чрезмерной восторженности
до цинизма расстояние невелико.
Реальные общественные процессы не слишком помог
али оставшимся верующим в пролетариат. В экономическом
отношении межвоенный период был так себе, но
при этом произошло некоторое перераспределение. В результ
ате часть рабочего класса поднялась, по крайней
мере внешне, до уровня среднего сословия. В оборот
вошло слово "обуржуазивание". Тезис Маркса, согласно
которому пролетариат с течением времени должен был
превратиться в большой однородный класс, в любом случ
ае приходилось считать опровергнутым. Промышлен107
ный прогресс требовал новых навыков; различение квалифициров
анных, среднеквалифицированных и неквалифициров
анных рабочих было не только технической
формальностью при страховании.
Прогресс промышленности и общее экономическое
развитие привели также к массовому росту "нового среднего
слоя" служащих частных фирм и общественных учреждений.
Об этом феномене, занимавшем в 1920-е гг.
многих социальных аналитиков, заговорили уже перед
Первой мировой войной. Быстро растущий новый средний
слой - как и упорная живучесть "старого среднего
слоя" независимых ремесленников, мелких предприним
ателей и сельских хозяев - со всей очевидностью опроверг
али предположение, что рано или поздно подавляющее
большинство людей будет втянуто в недифференцируемую
пролетарскую массу. Правда, рабочий
класс рос; в некоторых развитых странах он составлял
50% населения, а то и больше. Но другие слои росли
еще быстрее, и социальное положение их было отнюдь
не однозначным.
Эмиль Ледерер и Якоб Маршак, публикуя в 1926 г.
авторитетное исследование "нового среднего слоя", еще
могли заявлять, что было бы неверно рассматривать служ
ащих как "буфер между крупным капиталом и пролет
ариатом" и что новый класс мог бы найти свое место в
профсоюзах вместе с традиционными рабочими. Однако
шесть лет спустя Теодор Гайгер первым показал, что
дело обстоит не так просто. Хотя так называемые пролет
арии в белых воротничках по своему экономическому
положению во многом походили на рабочих, они не только
носили воротнички, но и обладали собственным соци-
ально-политическим "менталитетом"4, что и заставило их
поддержать партию, выступившую в равной мере и против
власти капитала, и против пролетарской революции,
- партию нацистов.
Словно для того, чтобы еще больше усложнить ситуацию,
реальный социализм начал сеять зерна сомнения в
умах своих первоначальных приверженцев. Начиная с
1920-х гг. существовали два вида социализма. Первый -
в лице социал-демократии как правящей партии. Те, кто
еще сохранил веру в предстоящее тысячелетнее царство,
не могли не видеть, что рейхсканцлер Герман Мюллер и
премьер-министр Рамсей Макдональд таковое вряд ли
построят. Другой, советский опыт поднимал еще более
серьезные вопросы. Некоторым понадобилось удивительно
много времени, чтобы осознать истинную природу советского
режима, но процесс утраты иллюзий начался
уже в 1920-е гг., когда вернулись со своими рассказами
первые посетители Советского Союза и кое-кто начал зад
аваться вопросами относительно диктатуры пролетариат
а, длительности "переходного периода" и фигуры Сталин
а. Масла в огонь подливал углубляющийся раскол
рабочего движения, и прежде всего беспощадные нападки
коммунистов на социал-демократов.
Всем, кто держал глаза открытыми и обеими ногами
стоял на земле, не составляло труда постичь значение
таких процессов. Я характеризую их как постепенное
расширение гражданских прав на непривилегированные
слои в результате сочетания социального давления и
стратегической политической реформы. Рабочий класс
ни в коем случае не был бесструктурной массой. Напротив,
из "бессвязной суммы беспомощных индивидов, носящихся,
подобно пескам пустыни, по воле стихий", он
превратился в "могучую, обладающую самосознанием,
хорошо конституированную часть общества". При этом
он не только добился улучшения собственного жизненного
уровня, но и "вообще преобразовал характер буржу-
азной экономики в весьма важном направлении". Человек,
написавший это в своем ретроспективном анализе,
опубликованном после 1945 г., по-видимому, заслуживает
места в моем пантеоне стратегических реформаторов.
Это Карл Реннер, в 1920-е гг. - ведущий "австромарксист",
однако несомненно державший глаза открытыми и
стоявший обеими ногами на земле5. После Второй мировой
войны он стал первым президентом возрожденной
Республики Австрии.
Другим было по-прежнему трудно расстаться с революционной
иллюзией. Кое-кто пытался спасти провалившуюся
теорию с помощью весьма замысловатых вывертов
(горстка людей и сейчас так делает), от натужного
отрицания всех реальных перемен до идеи "экстернализов
анного пролетариата" в развивающихся странах и какого-то
совершенно эфемерного марксизма. Согласно
последнему, понятие пролетариата должно было обознач
ать не реальных трудящихся, а нечто гораздо более абстр
актное; "собирательного рабочего", сам труд и даже
совокупность социальных отношений. Такое выхолащив
ание реальности означает уход интеллектуалов со сцены
как политической силы и поэтому представляет мало интерес
а.
И все же было бы неверно недооценивать вакуум, ост
авшийся в умах интеллектуалов после исчезновения
пролетариата, и не следует сбрасывать его со счетов
только потому, что речь идет об одних интеллектуалах.
То, что думают и говорят стражи-критики наших предст
авлений о будущем и нашего миропонимания, - не
просто часть эзотерического мира духа. Конечно, не без
этого: с возникновением современной интеллигенции
даже появился особый жаргон, призванный скорее ограничить,
чем расширить круг посвященных. Язык служит
для них символом принадлежности, а не средством общения.
Но при всем том интеллектуалы по-прежнему остаются
сейсмографами социального изменения, а иногда
вдобавок являются его ферментами или, по крайней
мере, катализаторами. Интеллектуалам принадлежит
важное место при любом либеральном разрешении проблемы
современной политики, ибо они переводят интересы
социальных движений на язык тех, кто принимает решения,
разъясняют принимаемые решения общественности
и при этом сохраняют дистанцию, не приближаясь
вплотную ни к вождям и бюрократам, ни к народным
интересам - что имеет жизненно важное значение как
для их собственной открытости, так и для открытости
всего общества.
Впрочем, последнее справедливо лишь в том случае,
если эта дистанция действительно сохраняется. История
Второй Тридцатилетней войны - в равной мере история
нелиберальной политики и интеллектуального предательств
а. Сама революционная иллюзия уже являлась формой
предательства интеллигенции. Чрезмерные надежды
и утопии мостят дорогу идеологии и тирании. Отдельные
попытки заполнить оставшийся после исчезновения пролет
ариата вакуум другими историческими силами в известной
мере безобидны. Мы давно привыкли, что
какой-нибудь автор то и дело провозглашает революцию
какой-нибудь новой группы - менеджеров, ученых,
яппи... Все чаще центральную роль в картине мира, созд
аваемой интеллектуалами, играют сами интеллектуалы.
Эта мода пошла от Карла Маннгейма, возложившего в
1920-е гг. в своем бестселлере "Идеология и утопия" все
оставшиеся надежды на "вольно парящую интеллигенцию".
Не был ли он и сам чересчур "вольно парящей"
личностью? Недавно опубликованные свидетельства
дают повод подозревать, что даже Маннгейм, социологеврей
из Франкфурта, перед лицом гитлеровского режим
а некоторое время колебался, прежде чем эмигрировать
в Лондон. Пустота в духовной копилке чрезмерных надежд
- тяжкое искушение. Роберт Михельс, публикуя в
1925 г. второе издание своей книги, уже связался с фашистским
движением Муссолини. Если массы не могут
править, то пусть по крайней мере нами правит тотальн
ая власть... Чрезмерность желаний остается, хотя и
переносится с пролетарской иллюзии на реальность тоталит
аризма.
Тоталитаризм
С 1914 по 1945 год происходили вещи, не укладыв
ающиеся в нормальные категории анализа. Любая попытк
а обсуждать их спокойным, деловым тоном вопиюще
не вяжется с картиной мук, перенесенных жертвами
тех лет и испытываемых до сих пор теми, кто не может
забыть их судьбу. Впрочем, разве виновата судьба? Постр
адавшим могло так казаться, тем более что многие из
них свершали свой последний путь, окруженные великим
безмолвием по обе стороны всех границ. Но ведь убивали
их люди. Холокост - дело человеческих рук, так же
как "жатва скорби" на Украине и Гулаг, не говоря уже
о самих войнах - обеих мировых и вспыхнувшей в промежутке
между ними гражданской войне в Испании, где
столкнулись, в масштабах еще наполовину человеческих,
оба тоталитаризма и рассеялись многие еще сохранявшиеся
иллюзии.
Дать объяснение тоталитаризму нелегко. Он выпадает
из картины поступательного движения от традиционной
к рациональной власти, от авторитаризма к конституции
свободы. Многие затруднялись хотя бы определить
его основные черты: "единая идеология, единая
партия, возглавляемая, как правило, одним человеком,
полицейский террор, монополия на средства коммуникации
и централизованное управление экономикой"6. Неужели
тоталитаризм действительно лишь одна из "форм
государства" или даже "способ легитимации"? Вспомним
германский национал-социализм Гитлера и советский
коммунизм Сталина. Оба полны противоречий: "кровь и
почва" - и "тотальная мобилизация", постоянное подчеркив
ание солидарности - и жестокая власть, романтический
антимодернизм - и чудовищная "современная"
архитектура, сентиментальные песни о прошлом и будущем,
звучащие над безликими маршевыми колоннами.
Между двумя вариантами тоталитаризма существовали
заметные различия. Так, например, национал-социализм
привлекал традиционных правых, а коммунизм - традиционных
левых. Однако при всех противоречиях и различиях
четко вырисовывается одна общая цель - тот
альный контроль посредством мобилизации. Авторитарные
режимы стремятся к контролю, но оставляют достаточно
жизненного пространства для приватности и апатии.
Демократия мобилизует, но делает это для того,
чтобы децентрализовать контроль. При тоталитарных режим
ах мобилизация - инструмент централизованного
контроля.
Моя мысль заключается в том, что европейский тоталит
аризм - характерный феномен десятилетий, отделявших
одну мировую войну от другой. Для такого вывода
есть очевидные основания. Первая мировая война не
только привела Ленина к власти в России, но и повлекла
за собой Версальский мир и неполноценную веймарскую
демократию. Вторую мировую войну породили завоевательные
планы тоталитарных властителей. Пусть корни
тоталитарных идеологий уходят в XVIII столетие и даже
дальше, но политически вирулентны эти идеологии стали
лишь в период между двумя мировыми войнами. Труднее
обосновать, почему это произошло именно в данное
время в данных местах. Кое-кто апеллирует к метафизическим
свойствам русской души и немецкого характера.
У меня на такие фантазии времени нет; я предпочитаю
взять лупу и как можно пристальнее рассмотреть политику
и общество Европы межвоенного периода.
При этом очень скоро делаешь поразительное открытие.
У авторов, исследовавших социальную структуру
тоталитарных режимов, на переднем плане стоит одна
мысль: тоталитаризм - результат подмены прежних,
более слаженных социальных структур бесструктурными
"массовыми" обществами. "Тоталитаризм, - писал Леон
ард Шапиро, - это новая форма диктатуры, порожденн
ая условиями массовой демократии после Первой мировой
войны". (Мы уже видели, как быстро классический
пролетариат после 1918 г. был низведен некоторыми до
элементарной массы.) Ханна Арендт вслед за Францем
Нойманном видела корни тоталитаризма не только в
"бесструктурности массового общества", но и в "специфических
условиях атомизированной и индивидуализиров
анной массы". В своей последней (оставшейся незаконченной)
работе Нойманн вернулся к этой идее, определяя
действие тоталитаризма как "атомизацию и изоляцию
индивида, выражающиеся в негативном плане в разрушении
или, по крайней мере, ослаблении всех соци-
альных единиц, основанных на биологической связи
(семья), традиции, религии либо совместном труде и отдыхе,
а в позитивном плане - в насаждении огромных,
недифференцированных массовых организаций, которые
изолируют отдельного человека и облегчают манипулиров
ание им". Примечательно, что множество авторов, заним
ающихся данной темой, в один голос цитируют Токвиля,
опасавшегося возникновения тирании большинства,
угрожающей новым "демократическим деспотизмом"7.
Такой анализ вполне согласуется с опытом современников.
"Я обратился в коммунистическую веру, потому
что созрел для этого и потому что жил в распадающемся
обществе, жаждавшем веры", - говорит Артур Кестлер,
пытаясь объяснить свой приход к коммунизму8. Мотив
знакомый - он уже звучал, когда мы говорили о современности
и утрате лигатур. В искушении тоталитаризма
действительно невозможно распознать его антисовременный
характер, бунт против современности. Но мы не
должны позволять вводить себя в заблуждение внешним
правдоподобием таких формулировок. Бесструктурные
массовые общества? А о чем, собственно, вели речь
вышеприведенные авторы? О Европе 20-х годов? Тогда
тут явно что-то не так.
Токвиль, естественно, говорил о Соединенных Штат
ах, где феодальные структуры никогда н
...Закладка в соц.сетях
