Жанр: Электронное издание
4. ИСКУШЕНИЯ ТОТАЛИТАРИЗМА
Конец одной иллюзии
Июль 1914 г. оказался судьбоносным месяцем в современной
истории Европы, а может быть, и всего мира.
К его началу развитые страны находились на пике продолжительного
экономического взлета; 1913 год до сих
пор служит мерилом для оценки экономического успеха.
Гражданские права не везде шагали в ногу с этим успехом,
но требования реализации гражданского статуса
звучали с неизменной силой, и защитники привилегий
повсеместно начали уступать. Никто не сомневался в ре-
альности классовой борьбы. Прогрессивные либеральные
партии заинтересовались социальным вопросом; электор
ат социалистических партий стремительно прибывал.
Предчувствие перемен носилось в воздухе. Вдобавок великие
державы - Великобритания, Франция, Германия,
Австро-Венгрия, Россия - жили в мире друг с другом.
Прогресс казался если и не неизбежным, то весьма вероятным.
28 июня в Сараево эрцгерцог австрийский Франц
Фердинанд пал от руки убийцы. Поначалу лишь немногие
осознали возможные последствия происшедшего. В
столицах Европы пришли к единому мнению, что Австрия
имеет полное право отомстить Сербии за это неслых
анное злодеяние. Венский ультиматум был принят к
сведению с некоторой тревогой, однако французский
президент отправился в путешествие по России, как
будто бы никакой особой угрозой и не пахло. Кое-кто
поговаривал о локальной войне на Балканах. Эти разговоры
о войне разбудили спящую собаку, которая с каждым
днем стала казаться все злее. Упрочивались старые
союзы, нащупывались новые. Атмосфера сгущалась.
Вскоре проснулись военные и провели все этапы мобилиз
ации, пока между столицами раскалялись телеграфные
провода. Как-то вдруг все разом заговорили о войне, заговорили
с возбуждением, со страхом, а под конец - с
каким-то странным фатализмом. В последние дни июля
европейские столицы согласились, что война неизбежна.
Когда германский кайзер в последнюю минуту попробо102
вал остановить процесс, его генералы заявили, что это
уже невозможно. Alea iacta*. Это была чушь, но генералы
- тоже бюрократы, а бюрократы любят пожимать
плечами, пока события идут своим чередом. К тому же
кайзер Вильгельм не слишком соответствовал веберовскому
образу идеального политика, так что война была
объявлена.
Британский министр иностранных дел Эдвард Грей
сказал в те летние дни: "Во всей Европе гаснут огни;
при нашей жизни мы уже не увидим, как они зажгутся
вновь". Он был во многом прав. Я вспоминаю здесь
июль 1914 г. еще и потому, что эта история и ее последствия
- не просто часть современного социального конфликт
а. Попытки представить Первую мировую войну
как результат империалистических происков алчных капит
алистов, а дальнейший успех национал-социализма -
как отчаянный капиталистический трюк с целью сохранить
власть и добычу, не соответствуют действительности
почти во всех ее аспектах. Если экономика и была
когда-либо служанкой политики, то именно во время
Второй Тридцатилетней войны. Это не значит, что соци-
альных конфликтов не было или что классовый конфликт
- борьба за гражданские права и стремление увеличить
жизненные шансы - перестал быть актуальным.
Но его актуальность проявлялась странными окольными
путями. В конце тридцатилетия - когда Европа лежала
в развалинах и гибель сотен тысяч людей в Хиросиме и
Нагасаки возвестила начало атомной эры - вот тогда созрели
условия для упорядоченной демократической классовой
борьбы и своеобразного экономического чуда. А до
этого момента, очевидно, с помощью взрывов и насилия
устранялись препятствия, лежавшие на пути модерна -
расширения гражданских прав, распространения жизненных
шансов и свободы.
Одним из огней, погасших во всей Европе, была революционн
ая иллюзия. Она погасла не сразу, время от
времени вспыхивая вплоть до 1930-х гг., но яркость утр
атила намного раньше. Некоторые предпочитают вместо
"революционной иллюзии" говорить "надежда". Разумеется,
звезда надежды тоже потускнела во время событий
1914 г. и последующих лет. Но здесь речь идет о надеж*Жребий
брошен (лат.) (Примеч. пер.).
103
дах чрезмерных, о той пагубной страсти, которая заставляет
ожидать в самом ближайшем будущем пришествия
совершенно иного мира. Надежда - незаменимая движущ
ая сила действия. Однако, чтобы она не осталась
пустой мечтой, мы должны связывать ее с реальными соци
альными силами и политическими группировками.
Нам необходимо иметь в голове некую картину будущего
и представление о том, как воплотить ее в жизнь. В революционной
же иллюзии вера в неудержимое шествие
прогресса сочетается с миражом утопии. Она манит
людей прочь из реального мира и если не намеренно, то,
во всяком случае, фактически уводит их от свободы.
Для многих средоточием таких чрезмерных надежд
служило понятие пролетариата. Маркс был отнюдь не
единственным автором, исповедующим эту веру, но он
прежде всего несет ответственность за то, что множество
людей возомнили, будто видят путь, ведущий прямиком
в утопию. "Современное буржуазное общество... создавшее
как бы по волшебству столь могущественные средств
а производства и обмена, походит на волшебника, который
не в состоянии более справиться с подземными силами,
вызванными его заклинаниями". Поэтому буржуазии,
чтобы выжить, приходится стараться сдерживать
новые производительные силы, но надолго это ей не удается.
Рано или поздно вызываемые всем этим кризисы
оборачиваются против нее самой; "буржуазия не только
выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и
людей, которые направят против нее это оружие, - современных
рабочих, пролетариев". В ответ на усиливающееся
беспокойство буржуазии (по Марксу) постоянно
будет расти численность, внутреннее единство и организ
ационная сила пролетариата. Как буржуазия в феодальном
обществе, так пролетариат в обществе буржуазном
- это "класс, в руках которого будущее". Но, в отличие
от буржуазии, пролетариат не станет утверждать
новую власть меньшинства. Вместе с буржуазными производственными
отношениями он разрушит все прежние
производственные отношения и соответствующую им
надстройку. Если же "пролетариат... путем революции...
превращает себя в господствующий класс и в качестве
господствующего класса силой упраздняет старые производственные
отношения, то вместе с этими производственными
отношениями он уничтожает условия существов
ания классовой противоположности, уничтожает классы
вообще, а тем самым и свое собственное господство как
класса. На место старого буржуазного общества с его
классами и классовыми противоположностями приходит
ассоциация, в которой свободное развитие каждого является
условием свободного развития всех". И так далее и
тому подобное - в "Коммунистическом манифесте", в
восторженной поэзии того времени, в песнях рабочего
движения и в призыве к пролетариям всех стран соединяться.
Вместо этого парламентские представители пролетари
ата проголосовали за военные кредиты, причем по обе
стороны фронта. Тогда, в августе 1914 г., социалистические
партии Франции и Германии несомненно делали
именно то, чего ждали от них избиратели. Вместо того
чтобы создавать совершенно иной мир, рабочие шли в
бой за мир существующий. И что здесь удивительного?
Когда это было, чтобы бедные и униженные нашей земли
творили мир по собственному образцу? Не является ли
привычка приписывать нуждающимся массам утопические
фантазии вместо реальных интересов патерналистским
заблуждением интеллектуалов? Бедные ищут места
под солнцем - под этим солнцем, под солнцем сегодняшнего
дня, а не под искусственным светом неизвестного
мира. Тот, кто говорит им, что в их руках будущее,
не даст им ни хлеба, ни крыши над головой. Естественно,
они начинают мечтать о том, что видят в действительности.
Промышленный рабочий класс и его политические
организации, разумеется, были силой социального
изменения, но это изменение означало развитие реально
существующего принципа - принципа гражданских
прав.
Правда, некоторых такое открытие поразило. Революционн
ая иллюзия завладела многими интеллектуалами.
Интеллектуалы вообще сыграли важную роль во
Второй Тридцатилетней войне, почему о них и заходит
так часто речь в этой истории. Немало вождей рабочего
движения либо сами были интеллектуалами, либо пребыв
али в плену великой иллюзии. Их экстравагантные надежды,
как в зеркале, отражались в страхах, терзавших
власти. Где-то между 1914 г. и 1930-ми гг., после того,
как социалистические партии одобрили войну наций, и
до появления на сцене Сталина в России, а затем Гитлер
а в Германии, пролетариат как путеводная звезда тех,
кто надеялся на новый мир, почти совершенно исчез.
Для исчезновения пролетариата имелись свои причины,
в которые стоит вникнуть, поскольку они указывают
на важные социальные процессы. В первую очередь дело
даже не в этих процессах, а в одном простом факте. Те,
кто описывал и воспевал новый мир пролетариата, были
мало знакомы с реальными настроениями трудящихся.
Рабочие, в противоположность сконструированным гипотез
ам, настроены скорее нетерпимо, чем терпимо, национ
алистически, чем интернационалистически, критически
по отношению к либералам; они скорее ищут защиты и
покровительства, чем стремятся к свободе и открытости.
"Эмпирические данные и теоретические рассуждения позволяют
сделать вывод, что низшие слои относительно
авторитарны, что крайние движения кажутся им привлек
ательнее, чем умеренные и демократические, что их не
пугает недостаток внутренней демократии, когда они
присоединяются к таким движениям, между тем как
более образованные и способные к взвешенным суждениям
члены их покидают". Кто станет возражать Липсету,
когда он показывает, как "постепенное осознание того,
что нетерпимые и экстремистские движения с большей
вероятностью зарождаются в низших классах, нежели в
средних или высших... поставило трагическую дилемму
перед интеллектуалами, верившими когда-то, что пролет
ариат непременно является силой, несущей свободу, расовое
равенство и социальный прогресс"?1
За разочарованием относительно реальных настроений
и взглядов рабочего класса последовало еще более
глубокое разочарование в организациях рабочего движения.
Когда Роберт Михельс в 1911 г. впервые опубликов
ал свою "Социологию политических партий", его главн
ая мысль уже не была совершенно новой, но по-прежнему
шокировала. В основе своей она была проста и заключ
алась в том, что социалистические партии по сути
не отличаются от других партий и политических организ
аций, но эта догадка имела множество последствий.
"Тот, кто говорит: организация, демонстрирует тенденцию
к олигархии". Массы не могут руководить сами: в
то самое мгновение, когда они образуют партии и профсоюзы,
ими начинает руководить меньшинство. Представители
властвуют над своими избирателями, делегаты -
над теми, кто вручает им мандат. Михельс провел глубокое
исследование природы человека и императивов обществ
а ради обоснования простого наблюдения, что партия
есть партия. Не всегда ясно, что именно его волновало:
общество в целом или некоторые слабости его реальных
проявлений (которых можно избежать). Как бы то ни
было, он пришел к выводу, что рабочее движение стало
частью нормального политического процесса. Так родил
ась социал-демократия. Георг Лукач в 1922 г. облек
значение этого события в легкомысленные, но весьма
многозначительные слова, сожалея о процессе "реальной
политической организации", который "вынуждает пролет
ариат вернуться к его непосредственному существованию
в качестве простой составной части капиталистического
общества, а не мотора, толкающего это общество к
упадку и гибели"2.
Противопоставление олигархических вождей и массы
рядовых членов у Михельса имело и другую подоплеку.
Тут скрывался намек на вошедшую в моду привычку
представлять прославленный пролетариат как группу,
лишенную какой-либо структуры или культуры, - просто
как массу, 1920-е гг. стали эпохой открытия бича современности
в лице якобы атомизированных масс. "Психология
масс" Густава Лебона по-прежнему пользовалась
спросом у многих читателей; Хосе Ортега-и-Гассет напис
ал свое "Восстание масс". Теодор Гайгер в книге
"Масса и ее действие" попытался защитить массу, введя
романтическое понятие пролетариата как носителя революционных
надежд, но его более поздние публикации
показывают, что он не смог этим убедить даже самого
себя. Многие были скорее склонны принять характеристику
пролетариата как "лишенной свойств абстрактной
величины", данную Вернером Зомбартом. "Мировой
пролетарий... уже почти стал одной и той же бесцветной
и безликой фигурой в Лондоне и Риме, в Москве и Париже,
в Берлине и Вене"3. От чрезмерной восторженности
до цинизма расстояние невелико.
Реальные общественные процессы не слишком помог
али оставшимся верующим в пролетариат. В экономическом
отношении межвоенный период был так себе, но
при этом произошло некоторое перераспределение. В результ
ате часть рабочего класса поднялась, по крайней
мере внешне, до уровня среднего сословия. В оборот
вошло слово "обуржуазивание". Тезис Маркса, согласно
которому пролетариат с течением времени должен был
превратиться в большой однородный класс, в любом случ
ае приходилось считать опровергнутым. Промышлен107
ный прогресс требовал новых навыков; различение квалифициров
анных, среднеквалифицированных и неквалифициров
анных рабочих было не только технической
формальностью при страховании.
Прогресс промышленности и общее экономическое
развитие привели также к массовому росту "нового среднего
слоя" служащих частных фирм и общественных учреждений.
Об этом феномене, занимавшем в 1920-е гг.
многих социальных аналитиков, заговорили уже перед
Первой мировой войной. Быстро растущий новый средний
слой - как и упорная живучесть "старого среднего
слоя" независимых ремесленников, мелких предприним
ателей и сельских хозяев - со всей очевидностью опроверг
али предположение, что рано или поздно подавляющее
большинство людей будет втянуто в недифференцируемую
пролетарскую массу. Правда, рабочий
класс рос; в некоторых развитых странах он составлял
50% населения, а то и больше. Но другие слои росли
еще быстрее, и социальное положение их было отнюдь
не однозначным.
Эмиль Ледерер и Якоб Маршак, публикуя в 1926 г.
авторитетное исследование "нового среднего слоя", еще
могли заявлять, что было бы неверно рассматривать служ
ащих как "буфер между крупным капиталом и пролет
ариатом" и что новый класс мог бы найти свое место в
профсоюзах вместе с традиционными рабочими. Однако
шесть лет спустя Теодор Гайгер первым показал, что
дело обстоит не так просто. Хотя так называемые пролет
арии в белых воротничках по своему экономическому
положению во многом походили на рабочих, они не только
носили воротнички, но и обладали собственным соци-
ально-политическим "менталитетом"4, что и заставило их
поддержать партию, выступившую в равной мере и против
власти капитала, и против пролетарской революции,
- партию нацистов.
Словно для того, чтобы еще больше усложнить ситуацию,
реальный социализм начал сеять зерна сомнения в
умах своих первоначальных приверженцев. Начиная с
1920-х гг. существовали два вида социализма. Первый -
в лице социал-демократии как правящей партии. Те, кто
еще сохранил веру в предстоящее тысячелетнее царство,
не могли не видеть, что рейхсканцлер Герман Мюллер и
премьер-министр Рамсей Макдональд таковое вряд ли
построят. Другой, советский опыт поднимал еще более
серьезные вопросы. Некоторым понадобилось удивительно
много времени, чтобы осознать истинную природу советского
режима, но процесс утраты иллюзий начался
уже в 1920-е гг., когда вернулись со своими рассказами
первые посетители Советского Союза и кое-кто начал зад
аваться вопросами относительно диктатуры пролетариат
а, длительности "переходного периода" и фигуры Сталин
а. Масла в огонь подливал углубляющийся раскол
рабочего движения, и прежде всего беспощадные нападки
коммунистов на социал-демократов.
Всем, кто держал глаза открытыми и обеими ногами
стоял на земле, не составляло труда постичь значение
таких процессов. Я характеризую их как постепенное
расширение гражданских прав на непривилегированные
слои в результате сочетания социального давления и
стратегической политической реформы. Рабочий класс
ни в коем случае не был бесструктурной массой. Напротив,
из "бессвязной суммы беспомощных индивидов, носящихся,
подобно пескам пустыни, по воле стихий", он
превратился в "могучую, обладающую самосознанием,
хорошо конституированную часть общества". При этом
он не только добился улучшения собственного жизненного
уровня, но и "вообще преобразовал характер буржу-
азной экономики в весьма важном направлении". Человек,
написавший это в своем ретроспективном анализе,
опубликованном после 1945 г., по-видимому, заслуживает
места в моем пантеоне стратегических реформаторов.
Это Карл Реннер, в 1920-е гг. - ведущий "австромарксист",
однако несомненно державший глаза открытыми и
стоявший обеими ногами на земле5. После Второй мировой
войны он стал первым президентом возрожденной
Республики Австрии.
Другим было по-прежнему трудно расстаться с революционной
иллюзией. Кое-кто пытался спасти провалившуюся
теорию с помощью весьма замысловатых вывертов
(горстка людей и сейчас так делает), от натужного
отрицания всех реальных перемен до идеи "экстернализов
анного пролетариата" в развивающихся странах и какого-то
совершенно эфемерного марксизма. Согласно
последнему, понятие пролетариата должно было обознач
ать не реальных трудящихся, а нечто гораздо более абстр
актное; "собирательного рабочего", сам труд и даже
совокупность социальных отношений. Такое выхолащив
ание реальности означает уход интеллектуалов со сцены
как политической силы и поэтому представляет мало интерес
а.
И все же было бы неверно недооценивать вакуум, ост
авшийся в умах интеллектуалов после исчезновения
пролетариата, и не следует сбрасывать его со счетов
только потому, что речь идет об одних интеллектуалах.
То, что думают и говорят стражи-критики наших предст
авлений о будущем и нашего миропонимания, - не
просто часть эзотерического мира духа. Конечно, не без
этого: с возникновением современной интеллигенции
даже появился особый жаргон, призванный скорее ограничить,
чем расширить круг посвященных. Язык служит
для них символом принадлежности, а не средством общения.
Но при всем том интеллектуалы по-прежнему остаются
сейсмографами социального изменения, а иногда
вдобавок являются его ферментами или, по крайней
мере, катализаторами. Интеллектуалам принадлежит
важное место при любом либеральном разрешении проблемы
современной политики, ибо они переводят интересы
социальных движений на язык тех, кто принимает решения,
разъясняют принимаемые решения общественности
и при этом сохраняют дистанцию, не приближаясь
вплотную ни к вождям и бюрократам, ни к народным
интересам - что имеет жизненно важное значение как
для их собственной открытости, так и для открытости
всего общества.
Впрочем, последнее справедливо лишь в том случае,
если эта дистанция действительно сохраняется. История
Второй Тридцатилетней войны - в равной мере история
нелиберальной политики и интеллектуального предательств
а. Сама революционная иллюзия уже являлась формой
предательства интеллигенции. Чрезмерные надежды
и утопии мостят дорогу идеологии и тирании. Отдельные
попытки заполнить оставшийся после исчезновения пролет
ариата вакуум другими историческими силами в известной
мере безобидны. Мы давно привыкли, что
какой-нибудь автор то и дело провозглашает революцию
какой-нибудь новой группы - менеджеров, ученых,
яппи... Все чаще центральную роль в картине мира, созд
аваемой интеллектуалами, играют сами интеллектуалы.
Эта мода пошла от Карла Маннгейма, возложившего в
1920-е гг. в своем бестселлере "Идеология и утопия" все
оставшиеся надежды на "вольно парящую интеллигенцию".
Не был ли он и сам чересчур "вольно парящей"
личностью? Недавно опубликованные свидетельства
дают повод подозревать, что даже Маннгейм, социологеврей
из Франкфурта, перед лицом гитлеровского режим
а некоторое время колебался, прежде чем эмигрировать
в Лондон. Пустота в духовной копилке чрезмерных надежд
- тяжкое искушение. Роберт Михельс, публикуя в
1925 г. второе издание своей книги, уже связался с фашистским
движением Муссолини. Если массы не могут
править, то пусть по крайней мере нами правит тотальн
ая власть... Чрезмерность желаний остается, хотя и
переносится с пролетарской иллюзии на реальность тоталит
аризма.
Тоталитаризм
С 1914 по 1945 год происходили вещи, не укладыв
ающиеся в нормальные категории анализа. Любая попытк
а обсуждать их спокойным, деловым тоном вопиюще
не вяжется с картиной мук, перенесенных жертвами
тех лет и испытываемых до сих пор теми, кто не может
забыть их судьбу. Впрочем, разве виновата судьба? Постр
адавшим могло так казаться, тем более что многие из
них свершали свой последний путь, окруженные великим
безмолвием по обе стороны всех границ. Но ведь убивали
их люди. Холокост - дело человеческих рук, так же
как "жатва скорби" на Украине и Гулаг, не говоря уже
о самих войнах - обеих мировых и вспыхнувшей в промежутке
между ними гражданской войне в Испании, где
столкнулись, в масштабах еще наполовину человеческих,
оба тоталитаризма и рассеялись многие еще сохранявшиеся
иллюзии.
Дать объяснение тоталитаризму нелегко. Он выпадает
из картины поступательного движения от традиционной
к рациональной власти, от авторитаризма к конституции
свободы. Многие затруднялись хотя бы определить
его основные черты: "единая идеология, единая
партия, возглавляемая, как правило, одним человеком,
полицейский террор, монополия на средства коммуникации
и централизованное управление экономикой"6. Неужели
тоталитаризм действительно лишь одна из "форм
государства" или даже "способ легитимации"? Вспомним
германский национал-социализм Гитлера и советский
коммунизм Сталина. Оба полны противоречий: "кровь и
почва" - и "тотальная мобилизация", постоянное подчеркив
ание солидарности - и жестокая власть, романтический
антимодернизм - и чудовищная "современная"
архитектура, сентиментальные песни о прошлом и будущем,
звучащие над безликими маршевыми колоннами.
Между двумя вариантами тоталитаризма существовали
заметные различия. Так, например, национал-социализм
привлекал традиционных правых, а коммунизм - традиционных
левых. Однако при всех противоречиях и различиях
четко вырисовывается одна общая цель - тот
альный контроль посредством мобилизации. Авторитарные
режимы стремятся к контролю, но оставляют достаточно
жизненного пространства для приватности и апатии.
Демократия мобилизует, но делает это для того,
чтобы децентрализовать контроль. При тоталитарных режим
ах мобилизация - инструмент централизованного
контроля.
Моя мысль заключается в том, что европейский тоталит
аризм - характерный феномен десятилетий, отделявших
одну мировую войну от другой. Для такого вывода
есть очевидные основания. Первая мировая война не
только привела Ленина к власти в России, но и повлекла
за собой Версальский мир и неполноценную веймарскую
демократию. Вторую мировую войну породили завоевательные
планы тоталитарных властителей. Пусть корни
тоталитарных идеологий уходят в XVIII столетие и даже
дальше, но политически вирулентны эти идеологии стали
лишь в период между двумя мировыми войнами. Труднее
обосновать, почему это произошло именно в данное
время в данных местах. Кое-кто апеллирует к метафизическим
свойствам русской души и немецкого характера.
У меня на такие фантазии времени нет; я предпочитаю
взять лупу и как можно пристальнее рассмотреть политику
и общество Европы межвоенного периода.
При этом очень скоро делаешь поразительное открытие.
У авторов, исследовавших социальную структуру
тоталитарных режимов, на переднем плане стоит одна
мысль: тоталитаризм - результат подмены прежних,
более слаженных социальных структур бесструктурными
"массовыми" обществами. "Тоталитаризм, - писал Леон
ард Шапиро, - это новая форма диктатуры, порожденн
ая условиями массовой демократии после Первой мировой
войны". (Мы уже видели, как быстро классический
пролетариат после 1918 г. был низведен некоторыми до
элементарной массы.) Ханна Арендт вслед за Францем
Нойманном видела корни тоталитаризма не только в
"бесструктурности массового общества", но и в "специфических
условиях атомизированной и индивидуализиров
анной массы". В своей последней (оставшейся незаконченной)
работе Нойманн вернулся к этой идее, определяя
действие тоталитаризма как "атомизацию и изоляцию
индивида, выражающиеся в негативном плане в разрушении
или, по крайней мере, ослаблении всех соци-
альных единиц, основанных на биологической связи
(семья), традиции, религии либо совместном труде и отдыхе,
а в позитивном плане - в насаждении огромных,
недифференцированных массовых организаций, которые
изолируют отдельного человека и облегчают манипулиров
ание им". Примечательно, что множество авторов, заним
ающихся данной темой, в один голос цитируют Токвиля,
опасавшегося возникновения тирании большинства,
угрожающей новым "демократическим деспотизмом"7.
Такой анализ вполне согласуется с опытом современников.
"Я обратился в коммунистическую веру, потому
что созрел для этого и потому что жил в распадающемся
обществе, жаждавшем веры", - говорит Артур Кестлер,
пытаясь объяснить свой приход к коммунизму8. Мотив
знакомый - он уже звучал, когда мы говорили о современности
и утрате лигатур. В искушении тоталитаризма
действительно невозможно распознать его антисовременный
характер, бунт против современности. Но мы не
должны позволять вводить себя в заблуждение внешним
правдоподобием таких формулировок. Бесструктурные
массовые общества? А о чем, собственно, вели речь
вышеприведенные авторы? О Европе 20-х годов? Тогда
тут явно что-то не так.
Токвиль, естественно, говорил о Соединенных Штат
ах, где феодальные структуры никогда не существовали
и в конституции нашли отражение индивидуалистические
ценности. Если в 1920-е гг. и было где-то массовое общество,
то это общество американское. Однако Америка,
несмотря на увлечение фордами модели T и ранней продукцией
Голливуда, несмотря на повальное стремление
"жить не хуже Джонсов", которое Дэвид Райзман спустя
десятилетия назвал "внешним механизмом управления",
не стала ни фашистской, ни коммунистической и
ни разу не испытала искушения стать таковой. Германия
же и Россия, со своей стороны, в 1920-е гг. были чем
угодно, только не типичными современными массовыми
обществами. В Веймарской Германии повсюду проглядыв
али следы прежних социальных формаций - остэльбские
юнкеры и промышленные картели, исполненные сословной
гордости чиновники и нерассуждающие верующие.
В Советском Союзе 1920-е и 1930-е гг. - эпоха созн
ательного разрушения пережитков досовременных
структур, но никто не назовет Россию в 1917 г. или
СССР в 1927 г. современным массовым обществом атомизиров
анных индивидов. Тоталитаризм вводил в искушение
не атомизированные современные массы (если таковые
где-либо вообще имелись), а тех, кто застрял на
полпути между старым и новым, кто, следовательно, потерял
первое, не обретя второго, и, возможно, как раз по
этой причине попал на удочку фальшивых обещаний
всего лучшего, что есть в обоих мирах. Ингредиенты, сост
авляющие тоталитаризм, - это неполная современность,
предательство интеллектуалов и сладкозвучная
песня сирен о едином вожде.
В своей статье "Национал-социализм как искушение"
Фриц Штерн обобщил программу нацистов в нескольких
словах, дающих ясное представление обо всех этих ингредиент
ах: "С классовой борьбой будет покончено;
народ вновь станет един; могучий фюрер будет править
Третьим Рейхом; враги государства будут изгнаны из
страны, а евреи, ответственные за все страдания Германии,
будут исключены из народной общины; партий
больше не будет; фюрер как всесильный диктатор будет
олицетворять волю народа"9. Вместо современного соци-
ального конфликта - обещание материнских объятий
общины, минимум индивидуальности, дабы умерить
страх перед свободой, ярко выраженная мания преследов
ания, защищающая от сомнений в себе, и, конечно,
вождь, фюрер.
Искушение заключалось в надежде избежать опасностей
несовершенного гражданского общества, к тому же
при неясных экономических перспективах. И поддались
ему в первую очередь те избиратели, которые, потеряв
свое место в старой системе, не нашли его при новом порядке;
в этом смысле они представляли собой неприкаянные,
лишенные корней слои. Многие лидеры нацистской
партии на раннем этапе ее истории были выходцами из
социально (а иногда и национально) неприкаянных
семей. Ее сторонники рекрутировались из определенных
групп низших слоев, которые "никогда не были интегриров
аны в общество", из мелких независимых хозяев и
дельцов, которых в равной мере беспокоили как организов
анный капитал, так и организованный рабочий класс,
из служащих, неспособных примирить свои запросы с
реально занимаемым положением, из тех "консервативных
и традиционалистских элементов", которые хотели
бы видеть мир без современной политики10. Не граждане
и не классы сделали возможным подъем национал-соци-
ализма - а дезориентированные изгои, отторгнутые и
старым и новым, и проблемой их было то, что они предст
авляли собой безродные, неприкаянные группы, а не
атомизированные массы одиночек.
Предательство либеральных ценностей не ограничивалось
кругом интеллектуалов. Многие слабые души процвет
али в длинной тени вождей, позволявших им измыв
аться над беспомощными жертвами. Эра тоталитаризма
была также эрой трусости. Трусы мостили вождям дорогу,
несли их знамена, совершали за них преступления.
Они достойны лишь презрения, тогда как ослепленные
активисты и совращенные идеалисты внушают страх.
Между прочим, интеллектуалы предали нечто большее,
чем ценности определенных партий, - они предали
гражданское общество, без которого сами не могли существов
ать: ужасная картина, но мы никогда не должны забыв
ать ее.
Если говорить о Германии, то прежде всего вспоминаются
весна и лето 1933 г., когда лишь немногие сумели
не поддаться энтузиазму эпохи, а очень многие стали пит
ать по поводу свободы странные запоздалые сомнения.
У некоторых авторов это не особенно и удивляло. Эрнст
Юнгер восхвалял "тотальную мобилизацию" и обрисов
ал антипролетарский идеал "рабочего"; Карл Шмитт
свел политику к отношениям типа "друг - враг"; Ханс
Фрайер категорически требовал "революции справа". Во
фрайбургской речи Мартина Хайдеггера при вступлении
в должность ректора (по праву заслужившей дурную
славу) превозносились времена, когда "ученое сословие"
уступает место "военному сословию", то есть на смену
философам приходят отряды штурмовиков. (Даже Томас
Манн, правда, находясь за границей, пережил краткий
период осторожного любопытства.) Все они не были нацист
ами в полном смысле слова, но вместе с сотнями
других стали попутчиками нацистов.
Искушения коммунизма гораздо лучше документиров
аны, хотя бы потому, что поддавшиеся его чарам проявляли
больше склонности говорить и писать о своем прошлом.
В предисловии к книге "Бог, которого не
было" - сборнику исповедей Кестлера и Гайда, Райта и
Силона, Спендера и Фишера - Ричард Гроссман говорит
об "отчаянии и одиночестве" как "основных мотивах
обращения к коммунизму", а затем делает удивительный,
но, по-видимому, верный вывод: "Как это ни назыв
ай, но идея активного боевого сообщества и товариществ
а - включая личную жертву и уничтожение всех классовых
или расовых различий - во всех западных демокр
атиях обладала неодолимой силой. Притягательность
обычной политической партии зиждется на том, что она
может предложить своим членам; притягательность же
коммунизма заключалась в том, что он ничего не предлаг
ал, но требовал всего, в том числе отказа от духовной
свободы"11. Следует обратить внимание на элемент мазохизм
а, саморазрушения в этом искушении, сочетающем
самые экстравагантные надежды с полнейшей покорностью.
Историю межвоенного периода можно представить
как целый ряд "кронштадтов", пользуясь метафорой
(увы, слишком близкой к реальности) Луиса Фишера
для описания тех событий, которые способствовали отрезвлению
поддавшихся искушению левых. Сама кроншт
адтская резня 1921 г. фактически не тронула многих
из первых обращенных, поскольку их абстрактная, почти
эстетская вера включала в себя убеждение, что нельзя
сделать омлет, не разбив яиц. (Даже после своего разрыв
а с коммунизмом Стивен Спендер писал: "Может быть,
насилие, концентрационные лагеря, извращение наук и
искусств оправданы, если эти методы в конце концов
приведут к построению бесклассового общества"12.) Кровопролитный
путь раскулачивания и коллективизации на
Украине полностью получил документальное подтверждение
лишь в самое недавнее время. Показательные процессы
1930-х гг. кое на кого подействовали; еще сильнее
способствовало утрате иллюзий сознательное расторжение
коммунистами антифашистского альянса во время
гражданской войны в Испании, на глазах у всех ее
участников и зачастую с самыми гибельными последствиями.
Довершил дело гитлеровско-сталинский пакт
1939 г. И все же некоторые продолжали стоять на своем.
Очевидно, искушение бывает безгранично. Они стояли
на своем до великого отречения Хрущева от Сталина; до
венгерской революции 1956 г.; до пражской весны 1968;
некоторые (хотя и очень немногие) даже после кончины
коммунизма в революции 1989 г. так и остались торчать
подобно монументам trahison des clercs* в кровавой истории
нашего столетия.
К дефектам неполного модерна, соблазнам вождизма
и предательству интеллектуалов в истории европейского
тоталитаризма добавились и другие факторы. Между Советским
Союзом и нацистской Германией существовали
важные различия, но у них имелись и не менее важные
общие черты. От читателя не должно было укрыться,
что Франц Нойманн, говоря об "атомизации и изоляции
индивидов" в связи с тоталитаризмом, использует эти существительные
транзитивно. Иными словами, они означ
ают действие самого тоталитаризма, а не причину его
существования. Тоталитаризм как процесс - Ханна
Арендт сказала бы "тоталитаризм у власти" - атомизирует
и изолирует людей, и он обязан делать это, чтобы
обеспечить надежность своей хватки. Тоталитаризм не
есть результат атомизированного общества - он сам снач
ала создает его; следовательно, пользуясь выражением
Троцкого, он есть "перманентная революция". Ханна
Арендт в этой связи делает весьма многозначительное замеч
ание, утверждая, что "перед тоталитарным властителем
стоит двойная задача, на первый взгляд противоречив
ая до абсурда: он должен претворить фиктивный мир
движения в осязаемую, функционирующую реальность
повседневной жизни, и он же должен, с другой стороны,
не дать этому новому миру достичь некой новой стабильности,
ибо любая стабилизация его законов и институтов
по необходимости покончит и с самим движением, и,
вместе с тем, со всеми планами по завоеванию мира".
Над этим тезисом стоит поразмыслить, не только
вспоминая Гитлера и Сталина, но и рассматривая посттот
алитарный Советский Союз и китайскую культурную
революцию. Если утверждение Ханны Арендт верно, это
означает, что тоталитаризм не является жизнеспособной
формой государства; он по природе своей не может существов
ать долго и в самом деле заслуживает совершен*Пред
ательства просвещенных умов (фр.) (Примеч. пер.).
но невероятной, на первый взгляд, характеристики, данной
Францем Нойманном национал-социалистическому
левиафану: "антигосударство, хаос, состояние беззакония,
бунта и анархии"13.
Итак, исходное сырье для тоталитаризма - несовместимость
между привилегиями без смыслообразующего
контекста и гражданскими правами без их закрепления
в культуре, то есть общество, которое не может ни
идти вперед к гражданскому обществу, ни вернуться
назад к более традиционным образцам. Тоталитарный
процесс устраняет эту несовместимость, безжалостно разруш
ая все остатки традиционных или авторитарных
структур, но не ставит на их место ничего долговечного.
Он завершает негативную часть модернизации, не приступ
ая к ее позитивной части. Тоталитаризм - это разрушение
в чистом виде, поэтому так велико искушение
анализировать его в терминах психопатологии. Тоталит
арные вожди, сгубив множество тех, кто попался им на
пути, ведут свои народы к коллективному самоубийству.
Если выражаться не столь метафорически, перманентная
революция есть в то же время перманентное чрезвычай-
ное положение; фактически тоталитарная власть предст
авляет собой скорее последнее, чем первое. Такое положение
не может сохраняться слишком долго. Оно
ведет либо к каким-то формам рутинизации, то есть к
той стабильности, что "по необходимости покончит с
самим движением", либо к катастрофе - как правило, к
войне.
Таким образом, тоталитаризм - это крайний случай
организации дезорганизации, режим анархии. Возникает
вопрос, существовал ли он когда-либо в действительности
в такой форме. Нацистская Германия во время войны,
по-видимому, достаточно близко подошла к тоталитарной
ситуации, но для этого на все то, что натворили нацисты
за шесть коротких предвоенных лет, должны были наложиться
тоталитарные по сути своей тенденции любого
военного правительства. И в сталинском СССР война
тоже помогла цементированию власти террора, в известной
мере еще более совершенной, чем у нацистов, поскольку
в Москве гораздо меньше, чем в Берлине,
можно было предвидеть, кто окажется следующим, кто
услышит зловещий стук в свою дверь в предрассветный
час. Тоталитаризм Муссолини никогда не шел дальше
слов, а фашизм Франко чем дальше, тем больше превра118
щался в ту смесь авторитарных и современных черт, которую
мы с тех пор то и дело наблюдаем в Латинской
Америке и кое-где в других местах. Мао Цзе-дуну пришлось
иметь дело с огромной страной, но он все же прошел
большой путь в направлении чистого тоталитаризма,
пытаясь к тому же посредством культурной революции
воспрепятствовать какой бы то ни было стабилизации.
Можно вспомнить еще Пол Пота, Иди Амина и ряд других
послевоенных властителей, действовавших в куда
более мелких масштабах, но вряд ли менее изуверским
образом.
Кое-кто противостоял тоталитарному искушению.
Большинство тех, кому это удалось, поплатились жизнью.
Страницы "Архипелага Гулаг" А.И.Солженицына,
помимо множества других чувств, вызывают живое ощущение,
будто перед нами встают те, чьи имена уже никто
не вспомнит, но чье дело не должно быть забыто никогд
а. Сам Солженицын выступает за возрождение старой
России, а не создание современного гражданского обществ
а. То же самое можно сказать о ядре сопротивления в
Германии. В ходе восстания 20 июля 1944 г. велась речь
о нормах порядочности и правовом государстве, но не о
конституции свободы. Дорогу вперед указывали те немногие,
кто не стал частью тоталитарной системы и никогд
а не испытывал такого искушения. Должно быть, то
были индивидуалисты чистейшей воды. К ним относил
ась, например, Ханна Арендт. В следующей главе будет
подробнее рассказано о Раймоне Ароне. Фридрих фон
Хайек мог с чистой интеллектуальной совестью написать
в 1944 г. свои "Пути, ведущие в кабалу". А из-под пера
Карла Поппера в его далеком новозеландском изгнании
вышла великая инвектива против Платона, Гегеля,
Маркса и всех, кто не переносил свободы, - "Открытое
общество и его враги".
Мысль Поппера проста, но глубока. Мы живем в
мире неуверенности; мы ищем новое и совершаем ошибки.
Никто не знает наверняка, какая дорога ведет вперед,
а те, кто претендует на подобное знание, вполне
могут заблуждаться. Такую неуверенность тяжело выносить.
На протяжении всей истории человечества реальность
неуверенности сопровождается мечтой об уверенности.
Великие философы поддерживали эту мечту. Платон
нарисовал картину государства, управляемого царями-философ
ами, где право голоса есть у тех, кто знает
истину. Гегель, а вслед за ним Маркс претендовали на
право говорить от имени истории, утверждая, что разумное
либо уже действительно, либо будет действительно
после пролетарской революции. Но все это ложные пророки.
Они не могут знать то, чего не знаем мы, остальные.
В реальном мире всегда существуют различные
взгляды и, следовательно, - конфликт и преобразование.
На самом деле конфликт и преобразование - это
наша свобода; без них свободы быть не может:
"Остановка политических перемен - не панацея;
она не может никому принести счастья. Мы никогда
не сможем вернуться к мнимой невинности и красоте
закрытого общества. Наша мечта о царствии небесном
неосуществима на земле. Как только мы начинаем пол
агаться на свой разум, применять свои критические
способности, как только мы чувствуем призвание к личной
ответственности, в том числе к ответственности за
прогресс знания, с того самого момента мы уже не
можем вернуться в состояние подчиненности родоплеменной
магии. Для тех, кто вкусил плод с древа позн
ания, рай потерян. Чем больше мы пытаемся возвратиться
в героическую эпоху родовой общины, тем вернее
приходим к инквизиции, тайной полиции и романтизиров
анному гангстерству. Раз начав с подавления разум
а и истины, мы обязательно заканчиваем самым безж
алостным и ожесточенным разрушением всего человеческого.
К гармоническому естественному состоянию нет
возврата. Повернув вспять, мы вынуждены будем прой-
ти весь путь до конца - и стать животными.
Перед нами стоит вопрос, на который мы должны
дать ясный ответ, как бы это ни было трудно. Если мы
мечтаем вернуться в детство, если чувствуем искушение
положиться на других и таким образом стать счастливыми,
если нас пугает задача нести наш крест - крест человечности,
разума и ответственности, если мы потеряли
мужество и устали от тяжести креста, наши силы должно
подкрепить ясное осознание простого решения, лежащего
перед нами. Мы можем снова стать животными. Но если
хотим остаться людьми - есть лишь один путь, путь в
открытое общество"14.
В те эпохи, когда сдираются вся кожа, весь жир и
плоть с костей общественного договора, наряду с этим
ставятся фундаментальные вопросы. Иногда на них даже
даются ответы.
Диктатуры и простые стандарты
Гитлер мертв, Сталин тоже. Остается вопрос, не
может ли что-нибудь подобное случиться снова. Может
ли тоталитаризм вторично поразить ту же страну? Если
предложенный на этих страницах анализ верен, то нет.
Если тоталитарный режим однажды прошел свой разрушительный
путь, то условия для его возникновения
уничтожены навсегда15. Возможно, данный анализ и неверен,
однако в любом случае он подразумевает некоторые
моменты, которые следует четко выделить. Во-первых
- что Германия после Второй мировой войны застр
ахована от тоталитарной опасности. Звучит поистине
громко. Во-вторых - что Советский Союз после смерти
Сталина уже не был тоталитарным. Но как тогда охарактеризов
ать постсталинистский советский режим? Третье
предположение почти созвучно историцистскому предст
авлению об истории как об улице с односторонним
движением: там, где современность пробила себе дорогу,
ее уже не повернуть вспять. Подтверждается ли эта гипотез
а? Прежде чем перейти к рассмотрению мира после
Второй Тридцатилетней войны, нужно навести порядок в
многообразии и путанице понятий: авторитаризм, тоталит
аризм, демократия, бюрократия, автократия. Теория их
взаимоотношений нам не нужна, но сами понятия следует
прояснить.
В ноябре 1979 г. Джин Киркпатрик опубликовала
статью, которая не только помогла ей занять пост америк
анского представителя в ООН, но и дала новой администр
ации президента Рейгана основание для отхода от
внешней политики, которую проводил предшественник
Рейгана Картер16. Статья, озаглавленная "Диктатуры и
простые стандарты"*, в то же время представляла собой
превентивный удар в "войне помощников президента",
ибо это была прямая атака на политические позиции, защищ
авшиеся Збигневом Бжезински, помощником президент
а Картера по национальной безопасности. Джин
Киркпатрик вспоминает проделанный Бжезински (в
книге "На рубеже двух эпох") анализ преобладающих в
мире политических тенденций, расставляя акценты по*Т
ак у автора. Статья Киркпатрик носит название "Диктатуры
и двойные стандарты" (см. примеч. 16 на с. 270) (Примеч.
пер.).
своему. Бжезински (говорит она) отстаивал мнение, что
модернизация - необратимый процесс. Следовательно,
рано или поздно она разрушит все досовременные, авторит
арные режимы. Непосредственный результат этого
процесса нередко бывал неприятен и мог даже называться
коммунизмом, но Америка должна найти свое место
на страницах истории, вместо того чтобы тщетно пытаться
затормозить ее ход. Все равно лишь действительно современные
общества могут в итоге стать демократическими,
и если дать им шанс, то большинство из них так и
сделает.
Эта модель нам близка. Дорога модернизации всегда
идет от авторитаризма к демократии, хотя иногда пролег
ает при этом через чистилище тоталитаризма. Джин
Киркпатрик данную концепцию не разделяет. Неважно,
что там делает или не делает модернизация - для Киркп
атрик мир делится по другим критериям, и демократий
в нем немного, очень немного. "Обычно нужны десятилетия,
если не столетия", чтобы народ усвоил обычаи и
институты демократического строя. Возможно, Великобрит
ания и Соединенные Штаты - единственные примеры
такого рода. Остальной мир - это в основном автокр
атии. Среди них различаются две разновидности: традиционные
или благонамеренные и революционные или
злонамеренные. Джин Киркпатрик не питает иллюзий
относительно обеих, но подчеркивает разницу между
ними: "В целом традиционные автократии допускают существов
ание социального неравенства, насилия и нищеты,
тогда как революционные автократии творят их специ
ально". Это значит, между прочим, что, по мнению
Киркпатрик, обычным людям легче переносить тяготы
традиционной жизни, поскольку они для них привычны,
в то время как революционные автократии, создавая собственные
трудности, разрушают все знакомое и привычное17.
Интересы Джин Киркпатрик лежат в области внешней
политики, и выводы из ее искусного, хотя и довольно
циничного анализа налицо. Кажется, Рузвельт сказал
не то о Сомосе, не то о Трухильо: "Он сукин сын, но это
наш сукин сын". Киркпатрик излагает то же самое академическим
языком: "С группами, которые считают себя
нашими врагами, нужно и обходиться как с врагами", -
и наоборот. Жаркие дебаты по поводу ее статьи развернулись
в основном вокруг этих выводов18. Это понят122
но - ведь они читаются как идеологическое обоснование
американской поддержки автократии коррумпированных
семей или генералов в Латинской Америке и других мест
ах. К тому же они предлагают ставить геополитические
интересы выше любых моральных соображений. Даже
если отвлечься от морали, выводы Киркпатрик могут повести
к осложнениям на практике, когда people power -
власть народа с улицы, - как это было в 1986 г. на Филиппин
ах и в столь многих местах с тех пор, сметает
автократа - друга Вашингтона.
Основополагающий анализ политических систем сохр
аняет свое значение, даже если мы не принимаем следующих
из него внешнеполитических выводов. Но, как
бы там ни было, имплицированная, а порой и эксплициров
анная в данной книге модель - иная. Она сохраняет
статус "авторитарных" (следуя в этом за учителем Джин
Киркпатрик - Францем Нойманном) лишь за теми режим
ами, при которых узкий традиционный слой пользуется
властью, потому что так было всегда. Пока люди не
требуют расширить их участие в управлении, элита заботится
об их благосостоянии, хотя и при этом бывают хорошие
и плохие времена, и прежде всего добрые и злые
правители. Такому авторитаризму трудно сохраниться в
современном мире. Разумеется, в ходе дебатов вокруг
статьи Киркпатрик совершенно справедливо указывалось,
что утверждение о существовании "необратимых"
процессов неоправданно19. Распад авторитарного режима
под давлением требований расширения прав и нужд экономического
роста может длиться долго и так и не дойти
до конца. Германия - один пример тому, Япония, возможно,
- второй.
Перекосы неполной модернизации могут привести к
тоталитаризму, но не обязательно. Есть и другие, несколько
более стабильные, а главное - менее кровавые
формы недемократического правления, для которых нелегко
подыскать четкое общее определение. В Латинской
Америке, в Африке, отчасти и в Азии можно найти режимы,
являющиеся, так сказать, одновременно псевдоавторит
арными и субтоталитарными. Самозваные элиты,
стоящие вне всякой традиции, апеллируют к старым ценностям,
но заняты в первую очередь тем, чтобы направить
поток новообретенного богатства в немногие избранные
карманы. Сознательная политика повышения обеспечения
(экономического) сочетается со столь же созна123
тельным ограничением гражданских прав большинства.
Эта промежуточная форма может быть стабильнее тоталит
арных режимов, но по-настоящему и она нестабильна.
Она постоянно колеблется между тоталитарной закрытостью
и демократической открытостью. Бжезински, разбир
аясь в этом лучше, чем Киркпатрик, предостерегал от
связи с подобными режимами даже в том случае, если
они расположены к Америке, ибо неосмотрительные
предприниматели могут впустую потратить на них слишком
много денег, а неосмотрительные правительства -
слишком много доброй воли.
Специфически современные формы власти интереснее,
по крайней мере теоретически. Рассмотрим сначала
связанный с ними риск. Даже когда страны перешагивают
токвилевский порог современности и посевы равенств
а в них дают всходы, риск остается. На деле опасность
таит в себе каждый элемент современной политики -
лидерство, участие и управление. Современность не исключ
ает диктатуры; не стоит отбрасывать старую идею
тирании большинства. Демагогия, популизм, "восемнадц
атые брюмера" господина или госпожи, присваивающих
себе право представлять большинство, вытаптывая при
этом английский парк гражданского общества, - в высшей
степени современные политические образцы. Это относится
и к крайним формам участия. Словом "демократия"
многократно злоупотребляли начиная с 1968 года,
если не раньше. Есть такая форма постоянного участия
всех во всем, которая не стимулирует свободу, то есть
преобразование через конфликт, а тормозит ее. Границы
здесь провести нелегко. Что такое университет с коллективным
управлением - рецепт застоя или образ осуществленной
демократии? И как обстоит дело с осуществлением
власти через всенародное обсуждение и референдум?
Но самая серьезная опасность исходит от того, что
было кошмаром для Макса Вебера, - от бюрократии.
Наиболее крайняя ее форма - посттоталитарная бюрокр
атия реального социализма, которую главным образом
связывают с именем Брежнева. До сих пор ее практически
не анализировали как таковую, и отчасти виной тому
упрощенные категории Джин Киркпатрик. А ведь на
свете есть не только автократия и демократия, и тем
более не только тоталитаризм и свобода. К моменту,
когда разразилась революция 1989 г., реальный социа124
лизм Китая, Советского Союза и Восточной Европы
давно оставил позади чрезвычайщину культурной революции,
Сталина и его подражателей в государствах-сателлит
ах. Вместо экстремального режима единоличного
властителя, бразды правления взяла в свои руки номенкл
атура, и рука ее была тяжелой. Она создала гигантскую
администрацию, контролировавшую все сферы
жизни и неподконтрольную никому. Номенклатуру
прежде всего интересовало собственное существование,
причем существование в комфорте. Всех прочих она держ
ала в состоянии зависимости и нищеты. Для большинств
а реальный социализм в довольно чистом виде предст
авлял собой то, что он якобы победил, - эксплуатацию,
пусть даже ввиду экономической некомпетентности
номенклатуры эксплуатировать особенно было нечего.
Как же подобная форма власти могла так долго продерж
аться в современных обществах? Одна из причин в
том, что она все же была лучше, чем предшествовавший
ей тоталитаризм. Не стоит недооценивать этот момент:
люди всегда мыслят сравнительными категориями. Друг
ая причина та, что бюрократическая власть - администр
ативный централизм - гарантировала определенный
минимальный уровень социальных благ, по крайней мере
тем, кто сохранял верность режиму. Третья причина несомненно
заключалась в вездесущности властей, обеспечив
авшейся не в последнюю очередь с помощью КГБ,
Штази, Секуритате и, конечно, угрозы со стороны армии
Большого Брата. Были и другие причины. Но главное -
при всем том эта форма власти в конце концов все же не
смогла удержаться. По мере того как выяснялось, что
она вовсе не предлагает некий альтернативный шанс современности,
а преграждает дорогу к благам современных
обществ, люди начинали требовать и большего количеств
а прав, и большего их обеспечения - в конституции
свободы.
Между тем страны свободного мира столкнулись с
собственными трудностями. В некоторых отношениях
они не так уж отличаются от трудностей социализма.
Произведя некую экстраполяцию, следует в первую очередь
опасаться энтропии, проистекающей от неверного
сопряжения бюрократии и демократии. Если реальность
рационального управления жизнью будет сочетаться с
иллюзией демократического участия, всякое движение
остановится. В самые мрачные свои минуты Макс Вебер
пал жертвой собственной теории необратимости и назвал
бюрократическую "железную клетку" "несокрушимой".
Разумеется, ее не сокрушить, если не претворить волю и
сопротивление людей в инновацию и стратегические изменения.
Одной демократии недостаточно, чтобы расшевелить
или контролировать бюрократию. Может быть,
кое-кто преувеличивает склероз, поразивший в первую
очередь европейские страны в 1970-е гг., но все же трудно
отрицать, что упадок и развал наций отчасти связан с
их неспособностью к преобразованию, к разведыванию
новых путей, к повышению жизненных шансов, как
путем расширения всеобщих прав, так и путем увеличения
разнообразного их обеспечения.
Все это должна дать конституция свободы. Тем не
менее, одной формулы недостаточно; мы видели это,
когда рассматривали комбинации реальной свободы. Хорошо
скомбинированные конституции встречаются редко,
так редко, что можно понять столь узкое определение,
данное Джин Киркпатрик свободным обществам. Но понять
в данном случае не значит простить. Заявлять о необр
атимости процессов - признак историцизма, но заранее
отчаиваться в выполнимости задачи распространения
конституции свободы - признак безответственности.
Возможно, "построить и сохранить демократические институты
особенно трудно", и было бы даже неверно пыт
аться "навязывать обществам, не имеющим необходимой
политической культуры, традиции и социальной
структуры, сложную и чуждую им политическую практику",
но трудно и понять, почему бы стране, достигшей
успеха, не стать "повивальной бабкой мира демократии"20.
Конституция свободы - не привилегия, а обяз
анность.
По счастью, именно так смотрели на это дело великие
демократии. В Великобритании и Соединенных Штатах
послевоенная эпоха началась уже в середине войны.
Группы крупных деятелей задумались о порядке мирного
времени. Международная система, ставшая результатом
этих раздумий, оказалась недолговечной; вскоре она нач
ала рушиться под влиянием разворачивающейся холодной
войны и окончательно распалась, когда Соединенные
Штаты в 1970-е и 1980-е гг. утратили к ней интерес. Тем
не менее, сама идея такой системы - важная веха. ООН
как организация, призванная защищать мир и права человек
а; Международный валютный фонд и Генеральное
соглашение о тарифах и торговле, следящие за соблюдением
правил игры между растущими экономиками; Всемирн
ая банковская система как инструмент стимулирования
развития - все это не самые плохие отметины на
пути к мировому гражданскому обществу.
Не менее серьезное значение имела после 1945 г. помощь
в разработке конституций свободы, и после 1989 г.
она обрела это значение снова. Тут, разумеется, кое-кто
стал жертвой наивного заблуждения: делу свободы не
могут помочь ни вчерашние "перевоспитатели", ни сегодняшние
коммивояжеры, торгующие патентованными демокр
атическими лекарствами. Правда и то, что вера в
необратимость модерна вкупе с конституцией свободы
привела к ошибочным суждениям и ошибочным инвестициям.
Но цинизм близорукого девиза "Кто не со мной,
тот против меня" еще хуже. Только диктатуры используют
такие простые стандарты. Открытые, свободные обществ
а способны помогать другим, уважая в то же время
их самобытность. Такова одна из надежд, вспыхнувших
на нашем небосклоне в конце эры тоталитаризма.
Закладка в соц.сетях
