Жанр: Электронное издание
2. ГРАЖДАНСКИЕ ПРАВА
И СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ
Неравенство, господство, классовая борьба
В XVIII в. в области жизненных шансов европейцев
и североамериканцев произошел тройной сдвиг. Были завоев
аны и распространились в результате Английской, а
затем Французской и Американской революций новые
права для прежде обделенных групп. Промышленная революция
открыла, поначалу в Англии, неслыханные доселе
возможности их реализации. В то же время сперва
неуверенно, потом кое-где - в первую очередь в Англии
и в Соединенных Штатах - весьма решительно на место
прежних, более жестких лигатур заступило гражданское
общество. Этот сдвиг послужил толчком, за которым
последовали два столетия политической дискуссии по вопросу
о предоставлении большего количества жизненных
шансов большему числу людей. Дискуссия велась соци-
альными группами, которые организовывались и разреш
али свои конфликты в рамках все более четко структурирующихся
институтов. Возможно, в конце XX века заявят
о себе новые формы конфликта; современные классовые
конфликты наверняка не всегда играли доминирующую
роль; как бы то ни было, их историю стоит расск
азать.
Теорию социального изменения, лежащую в основе
моих рассуждений, я развивал так часто и в столь разных
аспектах, что здесь ее можно резюмировать в нескольких
словах1. Жизненные шансы никогда не распределяются
поровну. Мы не знаем такого общества, где все
мужчины, женщины и дети имели бы равные права и
пользовались равным их обеспечением. Причина в том,
что любому обществу приходится координировать различные
задачи, а вместе с тем и различные интересы и
способности людей. Ведь и в понятийной сфере существуют,
с одной стороны, различия по виду, а с другой -
различия по степени. Если говорить абстрактно, социальные
позиции вполне могут быть различными, не будучи
при этом подчиняющими или подчиненными по отношению
друг к другу. И действительно, теория общественно41
го договора уже давно разграничивает понятия ассоциации
и господства, товарищества (contract of association)
и общества (contract of domination). Сюда примыкает и
разграничение между разделением труда и социальным
расслоением, часто проводимое в надежде, что различные
задачи и интересы в принципе могут координиров
аться на основе всеобщего равенства. Вновь взята на вооружение
мысль Юргена Хабермаса о "безвластной коммуник
ации" как достойной цели, причем сам Хабермас
следует традиции, восходящей, через Марксову "ассоци
ацию свободных людей", к средневековому понятию
товарищества2. Однако все эти надежды иллюзорны. На
практике всякая общественная ассоциация требует господств
а, и это даже хорошо.
Дело в том, что общество всегда предполагает нормиров
ание поведения. В этом сходятся все исследования.
Однако нормирование не может висеть в воздухе; не
может оно и опираться на простую договоренность. Нормиров
ание означает установление определенных критериев
оценки, таких, например, как воинские заслуги или
профессиональные достижения, происхождение или диплом
об образовании. Установление подобных критериев
означает не только то, что ими определяются поведение,
способности и задачи людей, но и то, что существуют инст
анции, которые могут вводить критерии в действие и
применять санкции. Они могут создавать законы, нагр
аждать и наказывать. А это и есть господствующие,
властные инстанции. Какие бы истории о "племенах без
вождей" ни рассказывали нам этнологи, все это мало
правдоподобно, когда речь идет о реальных людях в ре-
альных условиях. Общество значит господство, а господство
значит неравенство.
Насколько же это хорошо? Почти все необходимое
сказал по этому поводу Иммануил Кант в Положении
четвертом своей "Идеи всеобщей истории во всемирногр
ажданском плане". В мире чистого товарищества "в
условиях жизни аркадских пастухов, в условиях полного
единодушия, умеренности и взаимной любви, [все таланты]
навсегда остались бы скрытыми в зародыше; люди,
столь же кроткие, как овцы, которых они пасут, вряд ли
сделали бы свое существование более достойным, чем существов
ание домашних животных... Поэтому да будет
благословенна природа за неуживчивость, за завистливо
соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обла42
дать и господствовать! Без них все превосходные природные
задатки человечества оставались бы навсегда нер
азвитыми. Человек хочет согласия, но природа лучше
знает, что для его рода хорошо; и она хочет раздора".
Цитата из Канта - еще не доказательство. Да и кантовское
понятие "природных задатков" следовало бы
уточнить в другом контексте. Здесь, скорее, стоит вспомнить
Карла Поппера и концепцию истории как проекта
неизвестного будущего. И все же большое значение
имеет не только та мысль, что общество означает господство,
а господство значит неравенство, но и та, что неравенство
порождает конфликты, которые служат источником
прогресса, в том числе расширения жизненных шансов
людей.
Такая перспектива определяет прежде всего постановку
вопроса при обращении к истории. То, что господство,
создавая неравенство, служит причиной конфликтов,
не значит, что оно хорошо в любой форме. На
самом-то деле оно, может быть, нехорошо ни в какой
форме. "Всякая власть развращает". Да и общество тоже
не слишком приятная вещь, хотя и необходимая. Но вопрос
заключается не в том, как нам освободиться от всякого
господства и погрузиться в вечный сон аркадских
пастухов, а в том, как обуздать господство так, чтобы
добиться оптимальных жизненных шансов. Слова лорда
Актона имеют продолжение: "Всякая власть развращает;
абсолютная власть развращает абсолютно". Вот в этом-то
пункте понятие гражданских прав становится ключевым
для эпохи модерна.
Полезно сделать еще два замечания, прежде чем мы
превратим теорию в конкретный анализ. Одно из них кас
ается Канта и Поппера. Бывают времена, когда соци-
альные конфликты и их научное истолкование приобрет
ают фундаментальный или конституционный характер.
Речь тогда идет не просто о расширении избирательного
права или усовершенствовании пенсионного обеспечения,
а о самом общественном договоре. Так было в XVIII веке
(фактически это началось еще в Англии столетием раньше);
то же можно сказать и о конце XX века. В такие
времена предметом дискуссии становятся сами правила
игры, которым должны следовать власть и общество.
Причины возобновления дискуссии о договоре сегодня
иные, чем двести или триста лет назад. Тогда наиболее
значительные авторы находились в самом центре бес43
порядков и гражданских войн в собственных странах и
искали точку опоры среди хаоса. Совсем отчаявшиеся,
как Гоббс, цеплялись за сильного суверена. Спустя поколение
более спокойный и либерально настроенный Локк
возвестил пришествие гражданского государства, civil
government. Из него в течение XVIII века вышло демокр
атическое правовое и конституционное государство.
При этом речь всегда шла о том, чтобы создать из хаоса
порядок. Сегодня на передний план вышел другой вопрос.
В конце XX столетия государство вездесуще. В
странах свободного мира многие безнадежно заблудились
в джунглях закона и не доверяют бюрократам, которые
обещают показать выход, но в конечном итоге просто
водят вас на помочах. В странах, освободившихся от
коммунизма, власть сразу же демонтируется; то, что ост
алось, вызывает неизменное недоверие у обжегшихся на
тоталитаризме. Поиск общественного договора в таких
условиях становится поиском той доли порядка, без которой
никак невозможно обойтись3. Речь, таким образом,
идет теперь о минимальном государстве, или о безусловно
необходимых элементах правопорядка.
Это не значит, что старики заблуждались, а наши современники
правы. Такое утверждение противоречило
бы основным принципам XVII и XVIII веков, в том
числе и Канта: общественный договор не следует мыслить
как некий неизменяемый скелет политического орг
анизма. Он не задается раз и навсегда, а сам подлежит
изменениям. Даже американская конституция, которая
ближе всего к сознательному социальному договору новейшей
истории, да и родилась из дискуссии о договоре
XVIII столетия, должна была постоянно обновляться с
помощью поправок, решений Федерального суда и обычной
практики, чтобы оставаться живым инструментом
порядка. Общественный договор - не фундамент обществ
а, а тема истории. Он не составляется раз и навсегда,
а формулируется заново каждым новым поколением. Сохр
аняется в лучшем случае грамматика общества; все ост
альное изменяется, совершенствуется, но может обернуться
и в худшую сторону. Следовательно, вопрос не в
том, чтобы вернуться к вечным статьям общественного
договора, а в том, как написать эти статьи заново, чтобы
продолжать дело свободы в изменившихся обстоятельств
ах.
44
Общественный договор пишется заново с помощью
социальных конфликтов. Во всяком случае, они поставляют
нам необходимые тексты и силы преобразования. С
течением времени, однако, и сами эти конфликты изменяются,
так же как общественный договор. Это второе
замечание к теории договора. Возможно, классовые конфликты
были всегда, но не всегда они являлись доминирующей
формой дискуссии и вряд ли вечно будут остав
аться таковой в будущем.
Данный тезис иллюстрирует одно внутреннее противоречие
классовой теории Маркса, которое редко замечают.
В "Коммунистическом манифесте" Маркс и Энгельс
кратко касаются истории различных эпох. Как буржуазия
должна была ниспровергнуть феодальные производственные
отношения, чтобы восторжествовали новые
производительные силы, так и пролетариат должен будет
ликвидировать буржуазные производственные отношения.
Я уже показал, что ни Маркс, ни его последователи
не определили, что же это за производительные силы,
носителем и провозвестником которых должен выступать
пролетариат. В одном месте я намекнул и на другое возможное
возражение. Буржуазию трудно представить угнетенным
классом в феодальном обществе и сравнить с
пролетариатом в буржуазном обществе. У третьего сословия
могло не быть политических прав, но все наделенные
такими правами сословия уже давно экономически зависели
от буржуазии, когда грянул гром революции. В
действительности пролетариат занимает уникальное
место в Марксовой схеме истории, и авторы "Коммунистического
манифеста" это понимали: "Все до сих пор
происходившие движения были движениями меньшинств
а или совершались в интересах меньшинства. Пролетарское
движение есть самостоятельное движение огромного
большинства в интересах огромного большинства". Если
убрать из подобных формулировок ложный пафос и заблуждения
эпохи, останется мысль, что социальные
классы и классовые конфликты в смысле открытых политических
столкновений больших групп, образующихся
на основе позиций господства, представляют собой исключительно
современное явление. И хотя история всех
прежних обществ тоже есть история конфликтов, она не
является - по крайней мере не обязательно является -
историей классовой борьбы.
Два порога социального изменения имеют в этой
связи решающее значение. Один отмечает переход from
status to contract (как выразился английский юрист сэр
Генри Мэйн), от традиционной иерархии сословного или
кастового общества к открытому расслоению современных
обществ. Это долгий, болезненный процесс, который
одни прошли раньше, другие позже и лишь немногие -
до конца. Относить его исключительно к XVIII веку
было бы натяжкой; он начался еще в мире Эразма Роттерд
амского и далеко не был завершен в мире Иосифа
Сталина, Мао Цзе-дуна и пандита Неру. Конфликты,
служащие его движущей силой, как правило, представляют
собой "движения меньшинства или совершающиеся
в интересах меньшинства". Другой порог - возникновение
абсолютно современного общества, в котором гражд
анские права перестали быть главной темой дискуссии.
Мы вернемся к нему в конце этой главы и еще раз в
конце книги. В таком обществе снова приобретают важное
значение меньшинства, а с ними и социальные движения.
Между этими моментами лежит долгая фаза, когда
темой социального изменения служат гражданские права,
а инструментом - классовая борьба. Отношения достаточно
открыты, чтобы изменения совершались посредством
политической борьбы между социально укорененными
группами. Люди уже не скованы сословной и кастовой
принадлежностью; однако речь все еще идет о прав
ах, т.е. о статусе членов общества и связанных с ним
шансах. Источником классового конфликта служат
структуры господства, которые больше не имеют абсолютного
характера традиционной иерархии. Тема его -
жизненные шансы. В тот момент, когда эти шансы будут
связаны не с правами, а лишь с их обеспечением, соци-
альный конфликт примет новую форму. Пока этот момент
не достигнут нигде и, вероятно, никогда не будет
достигнут; но центральным понятием, позволяющим определить
его, являются гражданские права.
Гражданские права выходят на сцену
Гражданские права ведут свое происхождение от
бурга - города, исключенного из сельских феодальных
структур, и античного города-государства, предшество46
вавшего ему. В конечном итоге они, по внутренней необходимости,
приведут к всеобщему, мировому гражданскому
обществу. Однако свое современное выражение
гражданские права получили в национальном государстве.
Не случайно страны, в которых гражданские права
получили признание позже, представляли также и позже
определившиеся нации, тогда как первые нации выступили
в то же время застрельщиками в деле утверждения
гражданских прав. Причина проста. Современное национ
альное государство по самой своей сути является той
формой, в которой могла найти свое место нефеодальная
и даже антифеодальная буржуазия. Буржуазия нуждал
ась в нации, чтобы право и конституцию поставить на
место унаследованных связей и богоданной власти. В
этом отношении национальное государство - источник
прогресса на пути к всеобщему правовому гражданскому
обществу4.
Для современников Второй Тридцатилетней войны
1914-1945 гг. или военных конфликтов между новыми
нациями в послевоенный период и в эпоху после революции
1989 г. это звучит обескураживающе. Национальное
государство, действительно, с самого начала имело лик
Януса. С одной стороны, оно уничтожило старые (кастовые
и сословные) границы, а с другой - создало новые.
Даже в наши дни национальное государство в равной
мере включает одних и исключает других. Нельзя, однако,
не заметить, что союз либерализма и национализма,
по крайней мере в революционные десятилетия с 1789 по
1848 г., служил эмансипирующей силой. До сих пор еще
никто не нашел более эффективной гарантии для правового
государства, его конституции подконтрольной власти,
его надежных процедурных правил и регулярного
контроля над принятием решений. К тому же, не последнее
преимущество национального государства заключалось
в том, что оно позволяло придать всеобщий характер
идее гражданских прав.
Идея эта стара. Все ее элементы присутствуют уже в
знаменитой речи Перикла, произнесенной, когда в
Афины прибыли первые тела погибших в Пелопоннесской
войне. Перикл перечислил оставшимся в живых те
ценности, которые лежали в основе государственного
устройства Афин: "Правительство удовлетворяет многих,
вместо того чтобы покровительствовать немногим, поэтому
мы называем его демократией. Если мы посмотрим на
законы, то увидим, что они несут всем людям равную
справедливость в решении их частных разногласий; что
касается общественного положения, то основным условием
продвижения в общественной жизни являются дарования
человека; происхождение не может затмить достижений;
бедность тоже не стоит у человека на пути, и скромный
достаток никому не мешает служить обществу".
Гражданские права как демократия - так употреблял
это понятие Токвиль почти две с половиной тысячи
лет спустя. "Царство демократии" - это такое царство,
в котором "сословные различия упразднены; собственность
широко распылена, власть раздроблена на много
частей, свет духа распространяется всюду, а способности
всех классов стремятся к равенству". Демократия равенств
а всех - не то же самое, что политическая демократия
(о которой речь пойдет в следующей главе). Все
равны перед законом, могут в равной мере претендовать
на политическое участие и пользуются этими шансами
вне зависимости от своего социального происхождения и
положения.
Гражданские права в этом смысле в Афинах были
скорее мечтой, нежели действительностью. Еще Аристотель
со всей непринужденностью говорил о рабах и женщин
ах как о тех, кто "по природе" недостоин прав.
"Многие" в речи Перикла означало "многие свободные
мужчины города". Подобные ограничения существовали
на протяжении всей истории Рима, итальянских республик,
ганзейских городов и даже в первых национальных
государствах, в том числе в Соединенных Штатах Америки.
Потребовались столетия ожесточенной борьбы,
прежде чем равенство основного статуса всех граждан
приняло тот всеобщий характер, который с самого начал
а отвечал данному понятию.
Здесь следует сделать одно лингвистическое замечание,
имеющее глубокое содержательное значение. Немецкому
языку на удивление тяжело приходится с употребляемыми
в этой главе словами. Возникают сразу две
трудности. Одна из них связана с двузначностью слова
"Burger", "гражданин", за которым скрываются одновременно
citoyen и bourgeois, гражданин государства и
представитель класса собственников. Мы уже определили
оба этих образа как характерные маски современного
социального конфликта, заметив при этом, что они отнюдь
не всегда мирно уживаются под пальто граждани48
на-Burger'a. Другая трудность возникает при переводе
слова "citizenship",. "гражданство". Почти не замечая
того, начинают говорить о "государственном гражданстве",
и, следовательно, citizen или citoyen воспринимается
именно как гражданин государства. Это, может быть, и
соответствует исторической действительности Германии,
где до сих пор права отдельных людей привязывают их
к государству, вместо того чтобы защищать от него; но
все-таки это ошибка. Слово "citizenship" характеризует
отдельных индивидов именно в той мере, в какой они не
являются исключительно частицами государства. Отношение
гражданина и государства не задано определением
гражданина государства, это - тема свободы.
Не то чтобы проблема определений полностью искаж
ала картину, но кое-какие двусмысленности неизбежны.
Citizenship, статус гражданина, означает права и
обязанности, вытекающие из принадлежности к определенной
социальной общности, прежде всего - к нации.
И снова нам приходится остановиться подробнее на этой
вроде бы простой формулировке: права и обязанности.
До сих пор речь шла только о правах граждан. А как обстоит
дело с обязанностями? Не есть ли они нечто, неотделимое
от прав? Не являются ли (говоря словами Лоренс
а Мида, который выражает весьма распространенное
мнение5) даже такие задачи, как "хорошее знание устной
и письменной родной речи", "обеспечение существования
своей семьи", "труд в существующих профессиональных
областях", в совокупности "частью операционального
определения гражданского статуса в его социальном измерении"?
В этом вопросе необходима самая полная ясность.
Гражданский статус, citizenship, означает в первую очередь
количество прав. Эти права существуют безусловно.
Они не зависят ни от происхождения и социального положения,
ни от определенного поведения. Там, где речь
идет о правах, высказывание типа: "Кто не работает, тот
не должен получать социальную помощь", - столь же
неприемлемо, как другое: "Кто не платит налогов, тот не
может быть избирателем", или даже: "Кто нарушает
закон, тот не имеет права на апелляцию". Статус гражд
анина неотчуждаем. Его конститутивным признаком является
то, что он не может быть компенсацией за чтолибо;
речь здесь не об экономическом статусе. Т.Марш
алл справедливо подчеркивает, что гражданский статус
человека в этом отношении удаляет, даже освобождает
его от влияния сил рынка.
Это не значит, что с данным статусом связаны одни
только права, хотя права составляют его суть. Однако
гражданские обязанности, поскольку они существуют,
должны пониматься так же безусловно. Они не являются
ни следствием, ни предпосылкой прав. Обязанность повинов
аться закону в этом смысле безусловна вне зависимости
от возможности, а порой и необходимости гражд
анского неповиновения (отнюдь не "права" на гражданское
неповиновение, которое все же остается правонарушением
со всеми вытекающими последствиями). Обязанность
платить налоги безусловна в том же смысле. "Ник
акого налогообложения без политического представительств
а" - это политическое требование, боевой лозунг,
а не определение гражданских прав (и обратный
лозунг: "Никакого политического представительства без
уплаты налогов", - устанавливает совершенно неприемлемую
условную связь). В обязанности гражданина
может входить предоставление в распоряжение общества
не только части своего дохода, но и части своего времени.
Воинская обязанность и общественные работы могут
относиться к гражданским обязанностям. Но и они должны
обосновываться как таковые, а не как своего рода отпл
ата за предоставление гражданских прав.
Итак, пафос и историческая сила гражданского статус
а заключаются в безусловном характере прав, связанных
с его содержанием. Содержание его меняется;
Т.Маршалл описал этот процесс. Но прежде следует
вновь подчеркнуть, что и сама сфера действия гражданского
статуса изменилась за два последних столетия. Существов
ала и существует двойная проблема включения/исключения,
проблема принадлежности к гражданскому
сообществу6. Борьба за такую принадлежность
даже в настоящее время носит наиболее ожесточенный,
наиболее насильственный характер.
Главным образом это относится к вопросу горизонт
ального или национального включения/исключения.
Вопрос этот касается идентичности человека, определяющей,
куда его/ее отнести. Ответ на него, как правило,
заключается в проведении границ на основе географической
карты, или цвета кожи, или еще какого-нибудь
внешнего признака. В примерах недостатка нет. Даже в
современном мире мультикультурные общества представ50
ляют исключение, а не правило. Процесс цивилизации
нисколько не уменьшил стремления людей жить среди
себе подобных. Немногим странам удалось интегриров
ать столько этнических групп, сколько интегрировала
Северная Америка, но даже там составные определения
- италоамериканцы, германоамериканцы - имеют
значение не меньшее, чем американское гражданство, так
что чернокожие чувствуют себя обделенными, оттого что
не имеют составного определения, и начинают называть
себя афроамериканцами. После Османской и Габсбургской
империй Великобритания служит нам примером
страны, объединяющей несколько наций. В Уэльсе это
терпят, в Шотландии кое-как наконец примиряются, зато
в Ирландии это приводит к гражданской войне. Понятие
национального самоопределения, которым одарил нас великий
передел территорий после Первой мировой войны,
еще больше усилило стремление к гомогенности, и без
того присущее человеческим обществам. Между прочим,
так называемое право на самоопределение вместе с тем
ослабило статус гражданина, отвлекая внимание от связ
анных с ним прав и переводя его на вопрос простой национ
альной принадлежности: я - латыш, тиролец, баск
и т.д., а свобода пусть подождет, пока мир не примет к
сведению этот факт...
Наверное, гипотеза о том, что современным обществ
ам легче, чем прежним, справляться с различиями,
ошибочна. Разве сегодня вопросы об Ирландии и Квебеке,
Ливане и Бельгии, Югославии и Советском Союзе не
дают повод для куда более ожесточенных столкновений,
нежели сто (не говорю уже - двести) лет назад? Различные
варианты подобных конфликтов возникают повсеместно.
Имеет ли еврейский выкрест из американской
реформатской общины право на израильское гражданство?
Можно ли доверить египетскому иммигранту шведское
предприятие? Что надо русским в Грузии, армянам
в Азербайджане, сербам в Хорватии? Заслуживают ли
беженцы хотя бы элементарных прав в приютившей их
стране? Не лучше ли засунуть их в лагерь, а то и высл
ать назад, как вьетнамцев из Гонконга или кампучий-
цев из Таиланда? В некоторых странах сознание национ
альной ограниченности развито сильнее, чем в других;
вероятно, там особые проблемы с идентичностью. Однако
вообще приметы их видны повсюду; как будто бы в
тот момент, когда слабеют традиционные связи, на пе51
редний план вновь выступают границы членства в сообществе.
Это трудная тема. Отчасти она связана с темой
мобильности. Кто-то уже пробовал говорить, что характерн
ая социальная роль нашего столетия - роль странник
а. В лучшем случае этот странник - парвеню в
новой стране проживания, в худшем - беглец, беженец.
Если посмотреть на результат процесса, вряд ли можно
прийти к выводу, что человечество добилось большого
прогресса на пути цивилизации. Цивилизованное общество
естественным образом сочетает всеобщие гражданские
права с расовыми, религиозными или культурными различиями.
Оно не использует гражданский статус для
того, чтобы исключить чужих, а видит в самом себе
лишь шаг на пути к мировому гражданскому обществу.
Не будем забывать об этой мечте, обозревая реальный
мир во всем его несовершенстве.
Борьбу за горизонтальное (национальное, культурное)
включение или исключение определенных групп
нельзя (во всяком случае в первую очередь) охарактеризов
ать как классовый конфликт. Хотя речь здесь идет о
гражданских войнах в полном смысле слова, но принадлежность,
из-за которой они ведутся, имеет более абсолютную
природу, нежели принадлежность социальнокл
ассовая. Кроме того, вопрос здесь стоит вообще об
участии в социальном процессе - включая классовый
конфликт! -а не о распространении прав на новые обл
асти. Определенным, хотя и довольно сложным образом
это касается также вертикального социального включения/исключения.
Здесь имеется в виду дискуссия по
вопросу о том, следует ли считать некие группы или категории,
без сомнения принадлежащие к данному обществу
физически, принадлежащими к нему социально.
Темой таких конфликтов служат гра
...Закладка в соц.сетях
