Жанр: Электронное издание
2. ГРАЖДАНСКИЕ ПРАВА
И СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ
Неравенство, господство, классовая борьба
В XVIII в. в области жизненных шансов европейцев
и североамериканцев произошел тройной сдвиг. Были завоев
аны и распространились в результате Английской, а
затем Французской и Американской революций новые
права для прежде обделенных групп. Промышленная революция
открыла, поначалу в Англии, неслыханные доселе
возможности их реализации. В то же время сперва
неуверенно, потом кое-где - в первую очередь в Англии
и в Соединенных Штатах - весьма решительно на место
прежних, более жестких лигатур заступило гражданское
общество. Этот сдвиг послужил толчком, за которым
последовали два столетия политической дискуссии по вопросу
о предоставлении большего количества жизненных
шансов большему числу людей. Дискуссия велась соци-
альными группами, которые организовывались и разреш
али свои конфликты в рамках все более четко структурирующихся
институтов. Возможно, в конце XX века заявят
о себе новые формы конфликта; современные классовые
конфликты наверняка не всегда играли доминирующую
роль; как бы то ни было, их историю стоит расск
азать.
Теорию социального изменения, лежащую в основе
моих рассуждений, я развивал так часто и в столь разных
аспектах, что здесь ее можно резюмировать в нескольких
словах1. Жизненные шансы никогда не распределяются
поровну. Мы не знаем такого общества, где все
мужчины, женщины и дети имели бы равные права и
пользовались равным их обеспечением. Причина в том,
что любому обществу приходится координировать различные
задачи, а вместе с тем и различные интересы и
способности людей. Ведь и в понятийной сфере существуют,
с одной стороны, различия по виду, а с другой -
различия по степени. Если говорить абстрактно, социальные
позиции вполне могут быть различными, не будучи
при этом подчиняющими или подчиненными по отношению
друг к другу. И действительно, теория общественно41
го договора уже давно разграничивает понятия ассоциации
и господства, товарищества (contract of association)
и общества (contract of domination). Сюда примыкает и
разграничение между разделением труда и социальным
расслоением, часто проводимое в надежде, что различные
задачи и интересы в принципе могут координиров
аться на основе всеобщего равенства. Вновь взята на вооружение
мысль Юргена Хабермаса о "безвластной коммуник
ации" как достойной цели, причем сам Хабермас
следует традиции, восходящей, через Марксову "ассоци
ацию свободных людей", к средневековому понятию
товарищества2. Однако все эти надежды иллюзорны. На
практике всякая общественная ассоциация требует господств
а, и это даже хорошо.
Дело в том, что общество всегда предполагает нормиров
ание поведения. В этом сходятся все исследования.
Однако нормирование не может висеть в воздухе; не
может оно и опираться на простую договоренность. Нормиров
ание означает установление определенных критериев
оценки, таких, например, как воинские заслуги или
профессиональные достижения, происхождение или диплом
об образовании. Установление подобных критериев
означает не только то, что ими определяются поведение,
способности и задачи людей, но и то, что существуют инст
анции, которые могут вводить критерии в действие и
применять санкции. Они могут создавать законы, нагр
аждать и наказывать. А это и есть господствующие,
властные инстанции. Какие бы истории о "племенах без
вождей" ни рассказывали нам этнологи, все это мало
правдоподобно, когда речь идет о реальных людях в ре-
альных условиях. Общество значит господство, а господство
значит неравенство.
Насколько же это хорошо? Почти все необходимое
сказал по этому поводу Иммануил Кант в Положении
четвертом своей "Идеи всеобщей истории во всемирногр
ажданском плане". В мире чистого товарищества "в
условиях жизни аркадских пастухов, в условиях полного
единодушия, умеренности и взаимной любви, [все таланты]
навсегда остались бы скрытыми в зародыше; люди,
столь же кроткие, как овцы, которых они пасут, вряд ли
сделали бы свое существование более достойным, чем существов
ание домашних животных... Поэтому да будет
благословенна природа за неуживчивость, за завистливо
соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обла42
дать и господствовать! Без них все превосходные природные
задатки человечества оставались бы навсегда нер
азвитыми. Человек хочет согласия, но природа лучше
знает, что для его рода хорошо; и она хочет раздора".
Цитата из Канта - еще не доказательство. Да и кантовское
понятие "природных задатков" следовало бы
уточнить в другом контексте. Здесь, скорее, стоит вспомнить
Карла Поппера и концепцию истории как проекта
неизвестного будущего. И все же большое значение
имеет не только та мысль, что общество означает господство,
а господство значит неравенство, но и та, что неравенство
порождает конфликты, которые служат источником
прогресса, в том числе расширения жизненных шансов
людей.
Такая перспектива определяет прежде всего постановку
вопроса при обращении к истории. То, что господство,
создавая неравенство, служит причиной конфликтов,
не значит, что оно хорошо в любой форме. На
самом-то деле оно, может быть, нехорошо ни в какой
форме. "Всякая власть развращает". Да и общество тоже
не слишком приятная вещь, хотя и необходимая. Но вопрос
заключается не в том, как нам освободиться от всякого
господства и погрузиться в вечный сон аркадских
пастухов, а в том, как обуздать господство так, чтобы
добиться оптимальных жизненных шансов. Слова лорда
Актона имеют продолжение: "Всякая власть развращает;
абсолютная власть развращает абсолютно". Вот в этом-то
пункте понятие гражданских прав становится ключевым
для эпохи модерна.
Полезно сделать еще два замечания, прежде чем мы
превратим теорию в конкретный анализ. Одно из них кас
ается Канта и Поппера. Бывают времена, когда соци-
альные конфликты и их научное истолкование приобрет
ают фундаментальный или конституционный характер.
Речь тогда идет не просто о расширении избирательного
права или усовершенствовании пенсионного обеспечения,
а о самом общественном договоре. Так было в XVIII веке
(фактически это началось еще в Англии столетием раньше);
то же можно сказать и о конце XX века. В такие
времена предметом дискуссии становятся сами правила
игры, которым должны следовать власть и общество.
Причины возобновления дискуссии о договоре сегодня
иные, чем двести или триста лет назад. Тогда наиболее
значительные авторы находились в самом центре бес43
порядков и гражданских войн в собственных странах и
искали точку опоры среди хаоса. Совсем отчаявшиеся,
как Гоббс, цеплялись за сильного суверена. Спустя поколение
более спокойный и либерально настроенный Локк
возвестил пришествие гражданского государства, civil
government. Из него в течение XVIII века вышло демокр
атическое правовое и конституционное государство.
При этом речь всегда шла о том, чтобы создать из хаоса
порядок. Сегодня на передний план вышел другой вопрос.
В конце XX столетия государство вездесуще. В
странах свободного мира многие безнадежно заблудились
в джунглях закона и не доверяют бюрократам, которые
обещают показать выход, но в конечном итоге просто
водят вас на помочах. В странах, освободившихся от
коммунизма, власть сразу же демонтируется; то, что ост
алось, вызывает неизменное недоверие у обжегшихся на
тоталитаризме. Поиск общественного договора в таких
условиях становится поиском той доли порядка, без которой
никак невозможно обойтись3. Речь, таким образом,
идет теперь о минимальном государстве, или о безусловно
необходимых элементах правопорядка.
Это не значит, что старики заблуждались, а наши современники
правы. Такое утверждение противоречило
бы основным принципам XVII и XVIII веков, в том
числе и Канта: общественный договор не следует мыслить
как некий неизменяемый скелет политического орг
анизма. Он не задается раз и навсегда, а сам подлежит
изменениям. Даже американская конституция, которая
ближе всего к сознательному социальному договору новейшей
истории, да и родилась из дискуссии о договоре
XVIII столетия, должна была постоянно обновляться с
помощью поправок, решений Федерального суда и обычной
практики, чтобы оставаться живым инструментом
порядка. Общественный договор - не фундамент обществ
а, а тема истории. Он не составляется раз и навсегда,
а формулируется заново каждым новым поколением. Сохр
аняется в лучшем случае грамматика общества; все ост
альное изменяется, совершенствуется, но может обернуться
и в худшую сторону. Следовательно, вопрос не в
том, чтобы вернуться к вечным статьям общественного
договора, а в том, как написать эти статьи заново, чтобы
продолжать дело свободы в изменившихся обстоятельств
ах.
44
Общественный договор пишется заново с помощью
социальных конфликтов. Во всяком случае, они поставляют
нам необходимые тексты и силы преобразования. С
течением времени, однако, и сами эти конфликты изменяются,
так же как общественный договор. Это второе
замечание к теории договора. Возможно, классовые конфликты
были всегда, но не всегда они являлись доминирующей
формой дискуссии и вряд ли вечно будут остав
аться таковой в будущем.
Данный тезис иллюстрирует одно внутреннее противоречие
классовой теории Маркса, которое редко замечают.
В "Коммунистическом манифесте" Маркс и Энгельс
кратко касаются истории различных эпох. Как буржуазия
должна была ниспровергнуть феодальные производственные
отношения, чтобы восторжествовали новые
производительные силы, так и пролетариат должен будет
ликвидировать буржуазные производственные отношения.
Я уже показал, что ни Маркс, ни его последователи
не определили, что же это за производительные силы,
носителем и провозвестником которых должен выступать
пролетариат. В одном месте я намекнул и на другое возможное
возражение. Буржуазию трудно представить угнетенным
классом в феодальном обществе и сравнить с
пролетариатом в буржуазном обществе. У третьего сословия
могло не быть политических прав, но все наделенные
такими правами сословия уже давно экономически зависели
от буржуазии, когда грянул гром революции. В
действительности пролетариат занимает уникальное
место в Марксовой схеме истории, и авторы "Коммунистического
манифеста" это понимали: "Все до сих пор
происходившие движения были движениями меньшинств
а или совершались в интересах меньшинства. Пролетарское
движение есть самостоятельное движение огромного
большинства в интересах огромного большинства". Если
убрать из подобных формулировок ложный пафос и заблуждения
эпохи, останется мысль, что социальные
классы и классовые конфликты в смысле открытых политических
столкновений больших групп, образующихся
на основе позиций господства, представляют собой исключительно
современное явление. И хотя история всех
прежних обществ тоже есть история конфликтов, она не
является - по крайней мере не обязательно является -
историей классовой борьбы.
Два порога социального изменения имеют в этой
связи решающее значение. Один отмечает переход from
status to contract (как выразился английский юрист сэр
Генри Мэйн), от традиционной иерархии сословного или
кастового общества к открытому расслоению современных
обществ. Это долгий, болезненный процесс, который
одни прошли раньше, другие позже и лишь немногие -
до конца. Относить его исключительно к XVIII веку
было бы натяжкой; он начался еще в мире Эразма Роттерд
амского и далеко не был завершен в мире Иосифа
Сталина, Мао Цзе-дуна и пандита Неру. Конфликты,
служащие его движущей силой, как правило, представляют
собой "движения меньшинства или совершающиеся
в интересах меньшинства". Другой порог - возникновение
абсолютно современного общества, в котором гражд
анские права перестали быть главной темой дискуссии.
Мы вернемся к нему в конце этой главы и еще раз в
конце книги. В таком обществе снова приобретают важное
значение меньшинства, а с ними и социальные движения.
Между этими моментами лежит долгая фаза, когда
темой социального изменения служат гражданские права,
а инструментом - классовая борьба. Отношения достаточно
открыты, чтобы изменения совершались посредством
политической борьбы между социально укорененными
группами. Люди уже не скованы сословной и кастовой
принадлежностью; однако речь все еще идет о прав
ах, т.е. о статусе членов общества и связанных с ним
шансах. Источником классового конфликта служат
структуры господства, которые больше не имеют абсолютного
характера традиционной иерархии. Тема его -
жизненные шансы. В тот момент, когда эти шансы будут
связаны не с правами, а лишь с их обеспечением, соци-
альный конфликт примет новую форму. Пока этот момент
не достигнут нигде и, вероятно, никогда не будет
достигнут; но центральным понятием, позволяющим определить
его, являются гражданские права.
Гражданские права выходят на сцену
Гражданские права ведут свое происхождение от
бурга - города, исключенного из сельских феодальных
структур, и античного города-государства, предшество46
вавшего ему. В конечном итоге они, по внутренней необходимости,
приведут к всеобщему, мировому гражданскому
обществу. Однако свое современное выражение
гражданские права получили в национальном государстве.
Не случайно страны, в которых гражданские права
получили признание позже, представляли также и позже
определившиеся нации, тогда как первые нации выступили
в то же время застрельщиками в деле утверждения
гражданских прав. Причина проста. Современное национ
альное государство по самой своей сути является той
формой, в которой могла найти свое место нефеодальная
и даже антифеодальная буржуазия. Буржуазия нуждал
ась в нации, чтобы право и конституцию поставить на
место унаследованных связей и богоданной власти. В
этом отношении национальное государство - источник
прогресса на пути к всеобщему правовому гражданскому
обществу4.
Для современников Второй Тридцатилетней войны
1914-1945 гг. или военных конфликтов между новыми
нациями в послевоенный период и в эпоху после революции
1989 г. это звучит обескураживающе. Национальное
государство, действительно, с самого начала имело лик
Януса. С одной стороны, оно уничтожило старые (кастовые
и сословные) границы, а с другой - создало новые.
Даже в наши дни национальное государство в равной
мере включает одних и исключает других. Нельзя, однако,
не заметить, что союз либерализма и национализма,
по крайней мере в революционные десятилетия с 1789 по
1848 г., служил эмансипирующей силой. До сих пор еще
никто не нашел более эффективной гарантии для правового
государства, его конституции подконтрольной власти,
его надежных процедурных правил и регулярного
контроля над принятием решений. К тому же, не последнее
преимущество национального государства заключалось
в том, что оно позволяло придать всеобщий характер
идее гражданских прав.
Идея эта стара. Все ее элементы присутствуют уже в
знаменитой речи Перикла, произнесенной, когда в
Афины прибыли первые тела погибших в Пелопоннесской
войне. Перикл перечислил оставшимся в живых те
ценности, которые лежали в основе государственного
устройства Афин: "Правительство удовлетворяет многих,
вместо того чтобы покровительствовать немногим, поэтому
мы называем его демократией. Если мы посмотрим на
законы, то увидим, что они несут всем людям равную
справедливость в решении их частных разногласий; что
касается общественного положения, то основным условием
продвижения в общественной жизни являются дарования
человека; происхождение не может затмить достижений;
бедность тоже не стоит у человека на пути, и скромный
достаток никому не мешает служить обществу".
Гражданские права как демократия - так употреблял
это понятие Токвиль почти две с половиной тысячи
лет спустя. "Царство демократии" - это такое царство,
в котором "сословные различия упразднены; собственность
широко распылена, власть раздроблена на много
частей, свет духа распространяется всюду, а способности
всех классов стремятся к равенству". Демократия равенств
а всех - не то же самое, что политическая демократия
(о которой речь пойдет в следующей главе). Все
равны перед законом, могут в равной мере претендовать
на политическое участие и пользуются этими шансами
вне зависимости от своего социального происхождения и
положения.
Гражданские права в этом смысле в Афинах были
скорее мечтой, нежели действительностью. Еще Аристотель
со всей непринужденностью говорил о рабах и женщин
ах как о тех, кто "по природе" недостоин прав.
"Многие" в речи Перикла означало "многие свободные
мужчины города". Подобные ограничения существовали
на протяжении всей истории Рима, итальянских республик,
ганзейских городов и даже в первых национальных
государствах, в том числе в Соединенных Штатах Америки.
Потребовались столетия ожесточенной борьбы,
прежде чем равенство основного статуса всех граждан
приняло тот всеобщий характер, который с самого начал
а отвечал данному понятию.
Здесь следует сделать одно лингвистическое замечание,
имеющее глубокое содержательное значение. Немецкому
языку на удивление тяжело приходится с употребляемыми
в этой главе словами. Возникают сразу две
трудности. Одна из них связана с двузначностью слова
"Burger", "гражданин", за которым скрываются одновременно
citoyen и bourgeois, гражданин государства и
представитель класса собственников. Мы уже определили
оба этих образа как характерные маски современного
социального конфликта, заметив при этом, что они отнюдь
не всегда мирно уживаются под пальто граждани48
на-Burger'a. Другая трудность возникает при переводе
слова "citizenship",. "гражданство". Почти не замечая
того, начинают говорить о "государственном гражданстве",
и, следовательно, citizen или citoyen воспринимается
именно как гражданин государства. Это, может быть, и
соответствует исторической действительности Германии,
где до сих пор права отдельных людей привязывают их
к государству, вместо того чтобы защищать от него; но
все-таки это ошибка. Слово "citizenship" характеризует
отдельных индивидов именно в той мере, в какой они не
являются исключительно частицами государства. Отношение
гражданина и государства не задано определением
гражданина государства, это - тема свободы.
Не то чтобы проблема определений полностью искаж
ала картину, но кое-какие двусмысленности неизбежны.
Citizenship, статус гражданина, означает права и
обязанности, вытекающие из принадлежности к определенной
социальной общности, прежде всего - к нации.
И снова нам приходится остановиться подробнее на этой
вроде бы простой формулировке: права и обязанности.
До сих пор речь шла только о правах граждан. А как обстоит
дело с обязанностями? Не есть ли они нечто, неотделимое
от прав? Не являются ли (говоря словами Лоренс
а Мида, который выражает весьма распространенное
мнение5) даже такие задачи, как "хорошее знание устной
и письменной родной речи", "обеспечение существования
своей семьи", "труд в существующих профессиональных
областях", в совокупности "частью операционального
определения гражданского статуса в его социальном измерении"?
В этом вопросе необходима самая полная ясность.
Гражданский статус, citizenship, означает в первую очередь
количество прав. Эти права существуют безусловно.
Они не зависят ни от происхождения и социального положения,
ни от определенного поведения. Там, где речь
идет о правах, высказывание типа: "Кто не работает, тот
не должен получать социальную помощь", - столь же
неприемлемо, как другое: "Кто не платит налогов, тот не
может быть избирателем", или даже: "Кто нарушает
закон, тот не имеет права на апелляцию". Статус гражд
анина неотчуждаем. Его конститутивным признаком является
то, что он не может быть компенсацией за чтолибо;
речь здесь не об экономическом статусе. Т.Марш
алл справедливо подчеркивает, что гражданский статус
человека в этом отношении удаляет, даже освобождает
его от влияния сил рынка.
Это не значит, что с данным статусом связаны одни
только права, хотя права составляют его суть. Однако
гражданские обязанности, поскольку они существуют,
должны пониматься так же безусловно. Они не являются
ни следствием, ни предпосылкой прав. Обязанность повинов
аться закону в этом смысле безусловна вне зависимости
от возможности, а порой и необходимости гражд
анского неповиновения (отнюдь не "права" на гражданское
неповиновение, которое все же остается правонарушением
со всеми вытекающими последствиями). Обязанность
платить налоги безусловна в том же смысле. "Ник
акого налогообложения без политического представительств
а" - это политическое требование, боевой лозунг,
а не определение гражданских прав (и обратный
лозунг: "Никакого политического представительства без
уплаты налогов", - устанавливает совершенно неприемлемую
условную связь). В обязанности гражданина
может входить предоставление в распоряжение общества
не только части своего дохода, но и части своего времени.
Воинская обязанность и общественные работы могут
относиться к гражданским обязанностям. Но и они должны
обосновываться как таковые, а не как своего рода отпл
ата за предоставление гражданских прав.
Итак, пафос и историческая сила гражданского статус
а заключаются в безусловном характере прав, связанных
с его содержанием. Содержание его меняется;
Т.Маршалл описал этот процесс. Но прежде следует
вновь подчеркнуть, что и сама сфера действия гражданского
статуса изменилась за два последних столетия. Существов
ала и существует двойная проблема включения/исключения,
проблема принадлежности к гражданскому
сообществу6. Борьба за такую принадлежность
даже в настоящее время носит наиболее ожесточенный,
наиболее насильственный характер.
Главным образом это относится к вопросу горизонт
ального или национального включения/исключения.
Вопрос этот касается идентичности человека, определяющей,
куда его/ее отнести. Ответ на него, как правило,
заключается в проведении границ на основе географической
карты, или цвета кожи, или еще какого-нибудь
внешнего признака. В примерах недостатка нет. Даже в
современном мире мультикультурные общества представ50
ляют исключение, а не правило. Процесс цивилизации
нисколько не уменьшил стремления людей жить среди
себе подобных. Немногим странам удалось интегриров
ать столько этнических групп, сколько интегрировала
Северная Америка, но даже там составные определения
- италоамериканцы, германоамериканцы - имеют
значение не меньшее, чем американское гражданство, так
что чернокожие чувствуют себя обделенными, оттого что
не имеют составного определения, и начинают называть
себя афроамериканцами. После Османской и Габсбургской
империй Великобритания служит нам примером
страны, объединяющей несколько наций. В Уэльсе это
терпят, в Шотландии кое-как наконец примиряются, зато
в Ирландии это приводит к гражданской войне. Понятие
национального самоопределения, которым одарил нас великий
передел территорий после Первой мировой войны,
еще больше усилило стремление к гомогенности, и без
того присущее человеческим обществам. Между прочим,
так называемое право на самоопределение вместе с тем
ослабило статус гражданина, отвлекая внимание от связ
анных с ним прав и переводя его на вопрос простой национ
альной принадлежности: я - латыш, тиролец, баск
и т.д., а свобода пусть подождет, пока мир не примет к
сведению этот факт...
Наверное, гипотеза о том, что современным обществ
ам легче, чем прежним, справляться с различиями,
ошибочна. Разве сегодня вопросы об Ирландии и Квебеке,
Ливане и Бельгии, Югославии и Советском Союзе не
дают повод для куда более ожесточенных столкновений,
нежели сто (не говорю уже - двести) лет назад? Различные
варианты подобных конфликтов возникают повсеместно.
Имеет ли еврейский выкрест из американской
реформатской общины право на израильское гражданство?
Можно ли доверить египетскому иммигранту шведское
предприятие? Что надо русским в Грузии, армянам
в Азербайджане, сербам в Хорватии? Заслуживают ли
беженцы хотя бы элементарных прав в приютившей их
стране? Не лучше ли засунуть их в лагерь, а то и высл
ать назад, как вьетнамцев из Гонконга или кампучий-
цев из Таиланда? В некоторых странах сознание национ
альной ограниченности развито сильнее, чем в других;
вероятно, там особые проблемы с идентичностью. Однако
вообще приметы их видны повсюду; как будто бы в
тот момент, когда слабеют традиционные связи, на пе51
редний план вновь выступают границы членства в сообществе.
Это трудная тема. Отчасти она связана с темой
мобильности. Кто-то уже пробовал говорить, что характерн
ая социальная роль нашего столетия - роль странник
а. В лучшем случае этот странник - парвеню в
новой стране проживания, в худшем - беглец, беженец.
Если посмотреть на результат процесса, вряд ли можно
прийти к выводу, что человечество добилось большого
прогресса на пути цивилизации. Цивилизованное общество
естественным образом сочетает всеобщие гражданские
права с расовыми, религиозными или культурными различиями.
Оно не использует гражданский статус для
того, чтобы исключить чужих, а видит в самом себе
лишь шаг на пути к мировому гражданскому обществу.
Не будем забывать об этой мечте, обозревая реальный
мир во всем его несовершенстве.
Борьбу за горизонтальное (национальное, культурное)
включение или исключение определенных групп
нельзя (во всяком случае в первую очередь) охарактеризов
ать как классовый конфликт. Хотя речь здесь идет о
гражданских войнах в полном смысле слова, но принадлежность,
из-за которой они ведутся, имеет более абсолютную
природу, нежели принадлежность социальнокл
ассовая. Кроме того, вопрос здесь стоит вообще об
участии в социальном процессе - включая классовый
конфликт! -а не о распространении прав на новые обл
асти. Определенным, хотя и довольно сложным образом
это касается также вертикального социального включения/исключения.
Здесь имеется в виду дискуссия по
вопросу о том, следует ли считать некие группы или категории,
без сомнения принадлежащие к данному обществу
физически, принадлежащими к нему социально.
Темой таких конфликтов служат гражданские права в
более узком, американском смысле слова, civil rights.
Сами Соединенные Штаты и дают нам наиболее яркую
картину подобной борьбы, хотя соответствующие примеры
нетрудно найти и в других местах.
Две важнейшие проблемы социального включения -
проблемы чернокожих и женщин. В случае с чернокожими
существует некая лестница исключения - от простой
дискриминации через расовое разделение (сегрегацию) к
апартеиду. Для уничтожения апартеида понадобилась
гражданская война и до сих пор не завершенная революция
сверху. Движение 1960-х гг. за гражданские права
вплотную подошло к границе, за которой начинается неконтролируемое
насилие; целью движения было устранение
всякой сегрегации. Правда, осталась дискриминация,
и вплоть до сегодняшнего дня все попытки affirmative action,
т.е. сознательного выдвижения представителей обделенных
доселе групп (которое, к сожалению, часто назыв
ают "положительной дискриминацией"), можно назв
ать успешными лишь условно.
История женского движения прошла схожие этапы,
хотя и более успешно. Долгое время аристотелевское положение
о том, что женщины "по природе", может быть,
и не люди второго сорта, но все же должны находиться
у домашнего очага, а не на рыночной площади гражданской
общественной жизни, господствовало в государственной
философии. Движение суфражисток привязало
требование гражданских прав к вопросу об избирательном
праве и в конце концов, после Первой мировой
войны, добилось успеха в большинстве развитых стран.
Однако дискриминация, превращающая женщин в
"граждан второго класса", сохранилась и сохраняется до
сих пор. Ее формы изощренны и малозаметны, но весьма
заметно их действие. Так что и здесь требования позитивных
сдвигов остаются частью современного движения
за гражданские права.
Итак, выход гражданского статуса на сцену истории
произвел эффект взрыва. И причина этого конечно не в
обязанностях, с этим статусом связанных, а в правах, которые
он предоставляет. Группы, завоевавшие для себя
права участия, вскоре продемонстрировали готовность
защищать их и заняли круговую оборону в бурге в качестве
бюргеров, граждан. Однако и другие стали предъявлять
свои претензии, порой даже находя себе защитников
в самом бурге. Борьба за полное членство в гражданском
обществе превратилась в одну из величайших тем
современного социального конфликта и останется таковой,
пока в один прекрасный день мировое гражданское
общество не станет реальностью.
Тезис Маршалла
Включение и исключение ставят перед гражданским
обществом вопросы, которые возникают вновь и вновь,
нередко порождая насилие. Однако путеводной нитью
социального развития последних двух столетий служит
развитие самого гражданского статуса. То, что вначале
было узкой и ненадежной правовой категорией, постепенно
превратилось в высокоразвитых открытых обществ
ах в многосторонний, гарантированный статус, высшее
воплощение жизненных шансов. Впрочем, слова "постепенно
превратилось" затушевывают характер этого процесс
а. Он тоже представлял собой не спокойный, безболезненный
процесс роста, протекающий почти незаметно
для окружающих, а пример преобразования через конфликт
- классовый конфликт. Классовый конфликт
последних двух веков неизменно разворачивался сразу
вокруг двух аспектов гражданских прав: эффективного
распространения их на обделенные доселе группы и дополнения
их новыми элементами. Обе эти темы были неотделимы
одна от другой.
Английский социолог Т.Маршалл в цикле лекций в
1950 г. поведал историю, которую можно назвать истинным
бриллиантом социального анализа. Я позаимствовал
для настоящей главы название этого цикла - "Гражданские
права и социальные классы", или, точнее, "Гражд
анство и социальный класс" ("Citizenship and Social
Class"7). Лекции были прочитаны в Кембридже в честь
однофамильца Т.Маршалла - Альфреда Маршалла, что
дало лектору повод начать с вопроса, который задавал
автор "Будущего рабочего класса" в 1873 г.: "Вопрос не
в том, будут ли в конце концов все люди равны - разумеется,
не будут, - а в том, не приведет ли прогресс
медленно, но верно к тому, чтобы каждый по крайней
мере был господином по профессии". Вопрос кажется несколько
устарелым, и не только с точки зрения женщин,
которые во всяком случае имеют неменьшее право быть
"госпожами по профессии". Поскольку у нас идет речь о
правах, мы должны спросить также, действительно ли
они прогрессируют "медленно, но верно", или это, скорее,
происходит скачкообразно и поэтапно. Впрочем,
Т.Маршалл использует вышеприведенную цитату лишь
для собственной формулировки проблемы, весьма близкой
установленному нами кругу понятий. В первую очередь
он проводит различие между тем, что называет "количественным
или экономическим неравенством" и "качественным
неравенством". Первое устранить нельзя,
второе - можно; однако если качественное неравенство
устранено, то и количественное теряет свою остроту.
Этого можно добиться, принимая в члены общества большее
количество людей с более обширными правами. Так
и произошло в действительности. "Первичное равенство
людей как членов... обогатилось новым содержанием и
было увенчано изумительным венком прав... В то же
время оно было однозначно отождествлено со статусом
гражданина".
Таков тезис Маршалла. Современное социальное преобр
азование трансформировало формы неравенства и порожд
аемые ими конфликты. Качественные политические
различия прошлого стали теперь количественными экономическими
различиями между людьми. Это произошло
в два этапа: в результате самой революции модерна, а
затем в результате изменений внутри современного мира.
Маршалл начинает с освещения феодальной иерархии
и ее юридически закрепленных привилегий и исключительных
прав. Это мир статуса, и он распался, когда в
него проник современный договор. В старом мире границы
прав образовали кажущуюся неизменной структуру
неравенства. "Воздействие гражданского статуса на
такую систему должно было быть крайне мощным, поистине
разрушительным". Оно означало конец всяких юридически
определенных границ прав, никак не меньше.
Однако и не больше. Так, например, оно не покончило с
неравенством. Маршалл, чуть ли не извиняясь, говорит:
"Правда, классы продолжают существовать" (когда уже
утвердился принцип гражданских прав). Для этих извиняющихся
ноток нет никаких причин. В известной степени
классы только и начинают существовать на основе
всеобщего равного гражданского статуса. Люди должны
принадлежать к разным классам, чтобы быть вовлеченными
в классовые конфликты, а классовая борьба -
движущая сила современного социального конфликта.
Тут же, однако, следует пояснить, что и современный
классовый конфликт связан с правами. Во-первых,
прежние времена оставили свой след, в том числе в виде
не санкционированной юридически, но действующей
фактически власти традиционных господ. Во-вторых,
возникают новые границы прав, хоть и не имеющие юридически
обязательного характера, но воздвигающие труднопреодолимые
препятствия на пути к всеобщим гражд
анским правам. Сюда можно отнести как реальный
доход, так и формы дискриминации, как ограничение
мобильности, так и затруднение участия. Суть современ55
ного социального конфликта уже не в том, чтобы устранить
различия, которые (говоря словами Маршалла)
"имеют по существу обязательный характер закона".
Принцип гражданства такие различия уничтожил, во
всяком случае "в принципе". Единственный оставшийся
юридически обязательным статус - это статус гражданин
а. Современный же социальный конфликт связан с дей-
ствием неравенства, ограничивающего полноту гражданского
участия людей социальными, экономическими и
политическими средствами. Речь, таким образом, идет о
правах, реализующих положение гражданина как статус.
Т.Маршалл различает три этапа этого процесса: возникновение
гражданских прав в узком смысле, политических
прав и социальных прав. Имея счастье быть англич
анином, он мог позволить себе заявление (однозначность
которого в любом другом случае была бы сомнительн
а), что "каждый этап можно отнести к определенному
столетию - этап возникновения основных прав -
к восемнадцатому, политических - к девятнадцатому,
социальных - к двадцатому". Правда, при ближайшем
рассмотрении оказывается, что и в Великобритании эти
этапы в значительной мере накладывались один на другой,
но само их различение смысла от этого не теряет.
Основные гражданские права - ключ к современному
миру. К ним относятся элементы правового государств
а, равенство перед законом и надежная процедура поиск
а правосудия. Конец иерархии означает начало основных
гражданских прав. Никто больше не стоит над законом,
все подчиняются ему. Закон ограничивает власть и
ее носителей, в то же время обеспечивая защиту всех
тех, кто временно или постоянно оказывается в меньшинстве.
Правда, до сих пор нет однозначного ответа на вопрос,
может ли правовое государство определяться чисто
формально или оно должно включать определенные матери
альные элементы. Надежная и соответствующая случ
аю процедура (due process, надлежащий порядок) в Соединенных
Штатах является чисто формальным понятием,
но от этого не хуже гарантирует защиту прав человек
а; многие другие страны предпочли взять на вооружение
старую идею естественных прав и отразить ее в пре-
амбуле своих конституций. "Мы считаем эти истины очевидными..."
Разумеется, чисто формальное понятие правового
государства может быть употреблено во зло. Гитлер
начал свое правление с закона о предоставлении
чрезвычайных полномочий. И все же, несмотря на все
шатания двадцатого столетия, мысль, что все члены обществ
а - граждане, все граждане подчиняются закону и
равнЫ перед законом, есть первейшее определение гражд
анского общества.
В то же время данное определение было необходимым
условием всех западных версий капитализма. Свободный
наемный труд предполагает наличие современного
трудового договора. Рынки функционируют лишь в
той мере, в какой люди имеют к ним доступ как равнопр
авные участники. Это не значит, что каждый должен
иметь доступ; капитализм десятилетиями продуцировал
рост обеспечения для меньшинства, причем многие из капит
алистических условий в еще большей степени продуциров
али обеспечение для немногих избранных. Это
также не значит, что гражданские права являются достаточным
условием экономического роста. Демократия и
благосостояние - две разные вещи, как обнаруживали с
прискорбием все страны на своем пути к свободе. Ни
протестантская этика, ни предпринимательская инициатив
а, ни техническая изобретательность не следуют сами
собой из гражданских прав. И все же если для буржуазии
XVIII в. существовала тема, обещавшая увеличение
прав и их обеспечения, то это была тема гражданских
прав. Возможно, в конце XX в. ту же функцию выполняет
идея гражданского общества. Во всяком случае,
провозглашение основных гражданских прав было и ост
ается стратегическим изменением современного мира.
Поэтому гражданские права - по-прежнему первое требов
ание для всех стран, которые с запозданием вступают
на путь современного развития.
Очевидная слабость основных гражданских прав заключ
ается в том, что сами законы, в которых они находят
свое выражение, могут быть односторонними. И хотя
они должны действовать как правила игры, порой эти
правила выгодны одной стороне больше, чем другой.
Трудовой договор представляет собой наглядный тому
пример. Что значат слова "свободный и равноправный",
если одна договаривающаяся сторона должна работать,
чтобы выжить, а другая вольна сама подыскивать себе
партнеров, нанимать и увольнять их по собственному усмотрению?
Пока не все граждане имеют шанс ввести
свои интересы в процесс правотворчества, правовое госуд
арство сохраняет в неприкосновенности серьезные Раз57
личия в правах. По этой причине необходимым дополнением
к гражданским правам были права политические. К
ним относится не только избирательное право, но и свобод
а собраний, свобода слова и вся палитра прав, столь
выразительно описанная Джоном Стюартом Миллем в
его трактате "О свободе". Политическая общественная
жизнь соответствует экономическому рынку; ее структуры
столь же несовершенны и столь же сложны; но главное
- она, так же как и рынок, должна быть доступна
всем. Политические права - это входной билет в общественную
жизнь.
Либеральные реформаторы боролись как за основные
гражданские, так и за политические права. Не все из них
были готовы "прямо и безусловно связать политические
права с гражданским статусом"; некоторые полагали, что
основных прав достаточно, а политика - дело немногих
избранных. В общем и целом, однако, реформаторы призн
авали, что правовое государство и всеобщее избирательное
право являются условиями свободы. Но дальше
большинство из них идти не хотело. Величайшая страна
свободного мира - и величайшее гражданское общество
- до сегодняшнего дня так и не признала полностью,
что история гражданских прав на этом не кончается. В
Соединенных Штатах долго господствовало такое понятие
о шансах, которое представляло равные стартовые
условия рестриктивно, а возможности выбора для гражд
ан - экстенсивно. Основные гражданские права, политические
права и открытая граница в сумме своей составили
американское понятие свободы. До известной степени
и сегодня дело обстоит так же. Бедные заслуживают
помощи, если помогают себе сами; в остальном их жизненные
обстоятельства - их личное дело. В Европе же
в XX веке наблюдалось развитие иного рода. Можно
спорить о том, что обусловило этот процесс - логика
гражданского статуса и классовая борьба или традиция
вездесущности государства, но, так или иначе, сложилось
мнение, что члены общества нуждаются в большем,
нежели гражданские и политические права. К ним присоединились
социальные права, так что статус полнопр
авного гражданина в итоге стал включать в себя, как
выразился Маршалл, "всеобщее право на реальный
доход, измеряемый не по рыночной стоимости соответствующего
продукта". Это - права в нашем смысле слова.
Аргументы в пользу такого развития налицо. Основные
гражданские права ограничены не только политической
властью привилегированных слоев, но и экономической
слабостью многих из тех, кому они обещаны законом
и конституцией. Весьма немаловажный вопрос, может ли
человек позволить себе защищать собственные интересы
или даже честь в суде. Политические права немного знач
ат, если людям не хватает образования, чтобы эффективно
ими пользоваться. К тому же это может требовать
такой социальной или экономической цены, которая помеш
ает их осуществлению. Пока каждый человек не
может жить свободной от элементарной нужды и страха
жизнью, конституционные права остаются пустым обещанием,
и даже хуже - циничной уловкой, скрывающей
фактическую защиту привилегий. Однако выводы из подобных
аргументов не столь очевидны. Если гражданские
и политические права утверждаются как таковые и
гарантируются законами, конституциями и судами, то гар
антия социальных прав - куда более трудный вопрос.
Были испробованы аналогичные пути, однако ни законод
ательно установленный минимальный доход, ни право
на труд, ни другие социальные "права" в таком духе не
дали большого эффекта.
В этой связи бросается в глаза, что требование соци-
альных улучшений нередко превращается в требование
повышения обеспечения. Ратуя за сознательное регулиров
ание спроса, Кейнс требовал не повышения реальной
заработной платы как таковой, а увеличения покупательной
способности как движущей силы роста. Европейская
дискуссия об образовании в 1960-х гг. началась не с положения
о том, что право на образование есть одно из
гражданских прав, а с постулирования взаимосвязи
между шансами на образование и экономическим ростом.
В публикациях ОЭСР, получивших в дальнейшем широкую
известность, говорилось о существующей корреляции
между ростом валового общественного продукта и
долей в обществе выпускников высшей школы. Следует
также заметить, что идея трансферта социальных прав
как элемента гражданского статуса стирает границу
между равенством шансов и равенством результатов.
Т.Маршалл предвосхитил тезисы Фреда Хирша, поставив
вопрос о том, не случилось ли так, что социальные
гражданские права зашли гораздо дальше первоначального
намерения "приподнять пол на первом этаже обще59
ственного здания" и начали "перестраивать все здание",
так что в конце концов "небоскреб может превратиться в
бунгало".
Можно спросить: а почему бы и нет? Прямой и непосредственный
ответ на это гласит, что неравенство -
жизненная среда свободы, пока оно остается неравенством
обеспечения и не касается прав. Оно наполняет суперм
аркеты, а это в высшей степени желательно, пока
все имеют к ним доступ. Однако нас в первую очередь
интересует вопрос, что означает расширение гражданских
прав для классовых структур. Допустим для начал
а, что сам этот процесс является результатом классового
конфликта. В зачаточном гражданском обществе неимущие
организовывались, чтобы придать вес своим требов
аниям политических, а затем и социальных прав;
имущие неохотно уступали. Таким образом, продвижение
гражданских прав из юридической в политическую, а
затем в социальную сферу представляет собой также
процесс "классового затухания", смягчения классового
конфликта. Можно спросить, за что же еще должны
будут бороться классы по завершении этого процесса?
Т.Маршалл отвечает осторожно, но не оставляет сомнений
в том, что установление гражданского статуса имело
весьма многообразные последствия для социальных классов
и их конфликта. "Несомненно, они были чрезвычай-
но серьезны, и, возможно, неравенство, все еще допуск
аемое или даже создаваемое всеобщими равными гражд
анскими правами, уже не представляет собой классовых
различий в том смысле, в каком это понятие применялось
в обществах прошлого". Это по большей части
лишь экономическое неравенство, зависящее от условий
рынка, а не социальное неравенство, требующее политических
действий. Неужели возникло бесклассовое общество?
Гражданское общество
Прежде чем мы попытаемся ответить на этот вопрос,
нам необходимо еще раз оторваться от анализа в двух
плоскостях - прав и их обеспечения - и посмотреть на
жизненные шансы во всей их полноте. Гражданский статус
знаменует глубочайшее изменение в социальных условиях
и, по всей видимости, заметный прогресс в смыс60
ле расширения человеческих опций. Однако сам он как
таковой еще не создает общества, которое зиждется на
свободе. Он является элементом гражданского общества,
но для возникновения последнего требуются и другие,
более тонкие условия.
В последний раз сделаем замечание по поводу немецкого
термина. В конце XX в. выражение "civil society"
по всему миру снова вошло в моду, как двести лет назад.
Из Латинской Америки это понятие пришло в Восточную
Европу, т.е. оно приобрело актуальность там, где тотальные
притязания государства потерпели крах и люди
ищут теперь новую опору. Немецкому языку, однако,
оно дается трудно. Кое-кто употребляет английский вари
ант - "civil society"; другие пытаются увильнуть от
необходимости решать этот вопрос и предпочитают простую
кальку - "Zivilgesellschaft". При этом в любом
случае большинство избегает понятия "burgerliche Gesellschaft"*.
"Г. о., - говорится в одном известном словаре,
- как общественное устройство, представляемое в основном
гражданами-буржуа, в результате двух мировых
войн (а в Германии еще и двух инфляций), изменения
производственных и рыночных структур, а также потребительского
поведения, более не существует"8. Может,
это и верно для данной версии "г. о.", но сама она не
представляет особенного интереса. В дальнейшем я попыт
аюсь приспособить для обозначения другой, не столь
эфемерной формы civil society, сопутствующей эпохе модерн
а на всем ее протяжении, немецкое слово
" Burgergesellschaft"**.
Тимоти Гартон Эш сформулировал, нарочно без всякого
теоретизирования, идя навстречу желаниям освобожд
ающихся жителей Восточной и Центральной Европы,
что требуется от гражданского общества: "Должны
существовать национальные, региональные, местные,
профессиональные формы ассоциации, добровольные,
аутентичные, демократичные, а первое и главное условие
- партия или государство не должны контролиров
ать их или манипулировать ими. Поведение людей
должно быть "гражданственным", т.е. вежливым, терпи*Переводится
как "гражданское (буржуазное) общество"
(Примеч. пер.).
**Дословно - "общество граждан", далее будет переводиться
как "гражданское общество" (Примеч. пер. ).
мым и прежде всего ненасильственным. Гражданственным
и гражданским. Люди должны серьезно воспринять
идею гражданских прав"9. Таким образом, суть гражданского
общества составляет творческий беспорядок из
множества организаций и институтов, защищенных от
посягательств государства (центра). Вообще говоря, это
общество, но оно к тому же представляет собой нечто
большее, нежели подразумевает нейтральное, общеупотребительное
понятие общества. Гражданское общество
как жизненная среда свободы имеет специфические призн
аки, три из которых необходимо выделить особо.
Первый важный признак гражданского общества -
многообразие его составляющих. Даже слово "структур
а" несколько преувеличивает элемент порядка в этом
многообразии. Существует масса организаций и институтов,
в которых люди могут реализовать различные компоненты
своих жизненных интересов. Джеймс Мэдисон,
один из отцов американской конституции и авторов "Федер
алиста", особенно подчеркивал этот аспект, так как
ему не давала покоя "тирания большинства": "В то
время как всякая власть исходит от общества и зависит
от него, само общество разделяется на столько частей,
интересов и классов граждан, что правам отдельных лиц
или меньшинств вряд ли могут угрожать обусловленные
определенными интересами комбинации большинства"10.
Таким образом, единая государственная церковь не имеет
ничего общего с гражданским обществом; напротив, для
него характерно существование нескольких независимых
от государства церквей.
Второй важный признак гражданского общества -
автономия многих организаций и институтов. При этом
под автономией прежде всего понимается независимость
от властного центра. Там, где серьезно развита общинная
автономия, общинное (само)управление может стать частью
гражданского общества. Институты, финансируемые
государством, например университеты, тоже могут быть
автономными. Правда, нельзя отрицать, что автономия
бывает прочнее, если опирается на личную инициативу
членов организации и, как правило, на частную собственность.
Мелкие и средние предприятия являются сост
авными частями гражданского общества в той же степени,
что и фонды, союзы и объединения. Источники и
формы автономии общественных организаций - центр
альная тема при создании гражданских обществ, всегда
представляющем собой лишь создание условий, при которых
могут расцвести такие общества.
Третий важный признак гражданских обществ связан
с поведением людей, с тем самым, которое Гартон Эш
называет "вежливым, терпимым и ненасильственным", а
прежде всего - "гражданственным и гражданским".
Здесь мы сталкиваемся с другой, личностной стороной
гражданского статуса - с гражданским сознанием.
Гражданин в данном смысле слова не спрашивает, что
другие, особенно государство, могут сделать для него, а
сам делает что-то. Гражданская гордость, гражданское
мужество - есть много всяких словосочетаний для хар
актеристики добродетелей членов гражданских обществ.
Совершенно очевидно, что для всех диктаторских
притязаний гражданские общества - как бельмо в глазу.
Авторитарные правители позволяют им существовать
разве что в виде приватных ниш "внутренней эмиграции".
Это, однако, противоречит публичному по сути
своей характеру гражданского общества. У тоталитарных
властителей ничто не вызывает такую ненависть, как
гражданское общество, противостоящее их произволу.
Утверждение национал-социалистической власти в Герм
ании проходило прежде всего в борьбе против элементов
гражданского общества, в том числе и самых неожид
анных, таких как студенческие корпорации или дворянство
с его собственным ("автономным") кодексом чести.
Если такая борьба заканчивается удачно для властителя,
может возникнуть огромный вакуум, который делает
почти невозможными утверждение демократии и развитие
рыночной экономики. Румыния после Чаушеску -
убедительный тому пример.
Это значит, в свою очередь, что гражданские обществ
а, может быть, единственный источник эффективной
оппозиции авторитарной и тоталитарной власти. В стран
ах реального социализма оппозиция всего сильнее была
там, где существовали элементы гражданского общества.
К таковым в Польше относилась церковь с ее особым положением,
а после 1980 г. - "профсоюз" "Солидарность",
в Венгрии - существовавшее поначалу среди отдельных
людей, а затем все более усиливавшееся среди
общественности стремление к частной собственности. В
Чехословакии одинокую борьбу вели отдельные писатели
и художники, то же можно сказать и об оппозиционных
церковных группах в ГДР. Латиноамериканские же госу63
дарства знавали великое множество группировок антиавторит
арной организации "снизу", правда, чаще всего недолговечных.
Тем не менее, отношение гражданского общества и
диктатуры нельзя обобщить как отношение общества и
государства. Для Джона Локка связь civil government и
civil society не представляла проблемы; оба понятия неотделимы
друг от друга. Там, где властвует конституция
свободы, гражданское общество является нормальной
средой обитания людей. Оно не служит непосредственно
опорой государства; от слишком тесного союза с властями
его всегда предохраняют разнообразные автономные
инстанции. Но оно и не стоит в оппозиции к государству.
Видеть в гражданских инициативах боевые отряды,
направляемые на борьбу против демократических правительств,
- ошибка, порожденная рабской идеологией.
Свобода означает также, что государство оставляет в
покое обширные сферы жизни людей, так что они развив
аются не благодаря и не вопреки его институтам, чтобы
в итоге совместно с этими институтами и с рыночной экономикой
содействовать повышению жизненных шансов.
Главную трудность представляет вопрос, как же возник
ают гражданские общества. Англия, Соединенные
Штаты Америки и Швейцария - примеры особые. По
разным причинам во всех трех случаях проблемой, собственно,
было создание централизованного государства.
Гражданское общество уже существовало, когда централизов
анного государства еще не было; последнему приходилось
с трудом вырывать у первого определенные
права. "Федералист" не столько проповедует федерализм,
сколько пытается обосновать права централизованного
(американского) государства. В большинстве же
стран происходил обратный процесс. Там борьба за
гражданское общество действительно была борьбой против
притязаний на господство авторитарных (а в недавнем
прошлом - тоталитарных) государств. Время от
времени благожелательно настроенные монархи дозволяли
некоторую автономию общинам или университетам;
чаще же ее приходилось вырывать с боем. К этой главе
социальной истории относится борьба буржуазии за правовые
и материальные условия капитализма.
Впрочем, нередко гражданское общество возникает
более тихим и, по видимости, безобидным образом. В
Мехико хаос, воцарившийся после землетрясения 1985 г.,
повел к возникновению соседских инициатив, которые
заняли место совершенно растерявшегося государства. В
Глазго в самых мрачных трущобах женщины сначала
стали организовывать летние празднества наподобие карн
авала, а затем перешли к другой деятельности, постепенно
добившись в результате улучшения условий своей
жизни. Весь мир обошла история создания банка Грамин
для бедных и поодиночке абсолютно беспомощных сельских
хозяев в Бангладеш. "Самиздат" был кусочком
гражданского общества в Восточной Европе; сейчас он во
многих местах легализовал свое положение, обзаведясь
издательствами и журналами.
Все это требует времени. Гражданские общества не
возникают ни за одну ночь, ни за тот срок, в течение которого
можно составить демократическую конституцию
или даже заложить основы рыночной экономики. К тому
же их на каждом шагу подстерегает опасность. Всем госуд
арственным инстанциям присуща тяга к тотальности.
Государство всегда хочет как можно больше власти,
сколько ни подчеркивай, что государство - это не что
иное, как люди, его составляющие. Порой государства
разрушают гражданские общества во имя принципов, в
основе своей разумных. Британское правительство при
премьер-министре Тэтчер было одержимо идеей "подотчетности"
(accountability) всех институтов; поэтому оно
считало автономию университетов, общественного радио
и телевидения, свободных профессий неоправданной.
"Такой вещи, как общество, не существует, - сказала гж
а Тэтчер, - есть только индивиды". Затем она несколько
непоследовательно добавила: "и семьи", а должн
а была бы сказать: "и государство". Но мир, в котором
существуют лишь атомизированные индивиды и государство,
- это мир несвободы.
Развитым обществам конца XX в. в первую очередь
грозит другая опасность. Она имеет кое-что общее с тревог
ами Джеймса Мэдисона. "Необходимо защищать одни
части общества от несправедливости, творимой другими
его частями". Но как это возможно, если эти другие
части соединяются в огромный картель, который к тому
же делает одно дело с представителями государства? Вот
кошмар, который мучает Манкура Олсона, и не его
одного; Олсон даже полагает, что подобная картелизация
- другие называют ее корпоративизмом - заложен
а в самой "логике коллективного действия". При дли65
тельной политической стабильности многообразие гражд
анского общества застывает в негибких формах, которые
в конечном счете воспрещают любое преобразование.
В таком случае (считал Олсон) может помочь только
крутая ломка - революция или война11.
К счастью, Олсон ошибался. Об этом мы еще поговорим.
Собственно, все намеченные здесь мотивы еще появятся
в дальнейшем как темы социально-политического
анализа. Здесь же элементы гражданского общества
представлены с целью обрисовать картину наивысших
возможностей современного мира. Если реализован гражд
анский статус в полном смысле маршалловского понятия,
если к тому же машина обеспечения в рыночной
экономике работает на высоких оборотах, если, сверх
того, гражданское общество поддерживается гражданским
сознанием своих членов - что еще нужно? Может
быть, современный социальный конфликт окончательно
выполнил свою задачу? Может быть, мы подошли к
концу истории?
Лучший из возможных миров?
Т.Маршалл читал свои лекции в 1950 году. Как и
другие социологи, он в равной мере и описывал, и стар
ался предугадать социальные тренды. Тогда оставалось
еще многое сделать, чтобы права, связанные с гражданским
статусом, утвердились хотя бы только в развитых
обществах мира, не говоря уже о шансах их обеспечения,
предоставляемых обществом всеобщего благосостояния.
Но Маршалл был прав в том, что современный социальный
конфликт начал терять свое абсолютное качество.
Когда серьезно гарантированы основные права всех
граждан, сохраняющегося неравенства в их обеспечении
уже недостаточно, чтобы делать историю в прежнем
смысле слова. Оно дает повод для зависти, но не для
классовой борьбы. И в размышления Т.Маршалла закралось
ощущение, что уже виден конец.
Маршалл был не единственным, кто поддался подобному
ощущению в 1950-е гг. В мире Раймона Арона (в
гл. 5) мы встретимся кое с кем из них. Были авторы,
констатировавшие некий парадокс: в коммунистических
странах (утверждали они) могут возникать новые классы
и вместе с ними новая энергия конфликта; в странах же
некоммунистических наступила эпоха бесклассового обществ
а. "Нивелированное общество среднего сословия"
не знает больше классовых конфликтов12. Сам Арон, как
до него Дэниел Белл, говорил о "конце идеологии",
имея в виду, что мировоззренчески декорированные политические
столкновения утратили свой социальный
смысл. В будущем (следовало сделать вывод) будет
иметь место лишь прагматическая политика.
История между тем продолжалась; она дошла до
1968 г. и пошла дальше. Легко было доказать, что в сохр
аняющихся по-прежнему проблемах прав и связанных
с ними социальных конфликтах недостатка нет; даже сегодня
для данного тезиса все еще имеются веские основания.
Тем не менее верно и то, что некоторое, и довольно
значительное, число современных обществ успешно вступили
на путь, ведущий к изменению значимости прежних
(классовых) конфликтов. В странах ОЭСР такие конфликты
уже трудно рассматривать как движущую силу
политического и социального развития.
В 1970-е гг. под влиянием так называемого "первого
нефтяного кризиса" произошел новый всплеск эсхатологических
настроений. На этот раз они, правда, носили
другой характер; мы еще покажем это подробнее в дальнейшем
(в гл. 6 и 7). Говоря упрощенно, суть их была
такова: индустриальные общества роста решили свои
проблемы такими средствами, которые скоро подведут
их к непреодолимому пределу. Поэтому необходим возвр
ат вспять во всех сферах: экономической, социальной,
нравственной. Лучший из возможных миров держит курс
на саморазрушение. Эффект от таких предостережений
был сильным, но недолгим. Возможно, от него остался
некий червячок сомнения, точивший души в течение
всего подозрительного бума роста 1980-х гг. Мы наверняк
а не ошибемся, предположив, что это сомнение в той
или иной форме вновь примет вирулентные формы на
исходе тысячелетия и миллений без милленариев будет
казаться упущенной возможностью.
В начале 1990-х гг. многие, однако, вернулись к
более раннему тезису. Под впечатлением от революции
1989 г. они пришли к выводу, что теперь не только страны
ОЭСР, но и бывшие страны СЭВ находятся на пути
к лучшему из возможных миров. А поскольку разочаров
ание в реальном социализме не ограничилось Восточной
Европой, а охватило значительную часть третьего мира,
то в этот раз о конце идеологии заговорили по всему
свету. Американский автор Фрэнсис Фукуяма отразил
это в броской формуле "конца истории". Великие битвы
позади; их пафос и их энергию "заменяют теперь экономический
расчет, бесконечное решение технических проблем,
вопросы охраны окружающей среды и удовлетворения
высокоразвитых потребительских запросов"13.
Слишком легко высмеять подобные тезисы, указав на
сохраняющиеся проблемы низшего класса, прав женщин
или даже на муки переходного периода в бывших коммунистических
странах и происходящие по всему миру экологические
катастрофы. Конечно, проблем достаточно, и
история продолжается. Может быть, правы те, кто усм
атривает среди новых проблем некоторые качественно
новые, вокруг которых именно поэтому борьба вспыхивает
с невиданной доселе остротой. Ульрих Бек выпускает
джинна в виде новых вопросов "общества риска", а
Ханс Йонас, дабы побороть его, призывает на сцену
"принцип ответственности". Впрочем, присяжные, как
кажется, все еще сидят, совещаясь по поводу точного
значения новых вопросов. Может быть, они засиделись
слишком долго, но, пока они не вернулись и не вынесли
свой вердикт, остается в силе положение, что современный
социальный конфликт посредством гражданского
статуса, экономического роста и гражданского общества
создал рамки, внутри которых укладываются почти все
известные проблемы.
С двумя исключениями. Мы должны здесь взять их
на заметку; при анализе столетия, от искушений тоталит
аризма до надежд, порожденных революцией 1989 г.,
они все настойчивее заявляют о себе. Первая новая проблем
а связана с соблазнами современности. Казалось бы,
это почти истекшее столетие достаточно учило нас, что
история движется не только в одном направлении. Правд
а, даже ведя речь о возврате вспять, мы как бы предпол
агаем при этом существование основного направления,
которое в конце концов победит. К концу века эта идея
снова получила широкое распространение. Но она ошибочн
а. Даже если вы принадлежите к тем, кто верит, что
прогресс возможен - что имеет смысл попытаться
предоставить больше жизненных шансов большему количеству
людей, - нужно все же признать, что разумное
отнюдь не действительно и не обязательно когда-нибудь
будет действительно. Свобода всегда остается под угрозой.
Угроза вышеназванных соблазнов современности порожд
ается противоречиями - побочными следствиями
- развития жизненных шансов в гражданском обществе.
Я уже указывал на них выше. Когда ломаются
более абсолютные лигатуры прежних времен, поначалу
возникает вакуум. "Все сословное и застойное исчезает,
все священное оскверняется". Гражданское общество
способно заполнить этот вакуум лишь до известного предел
а. Его лигатуры в самом лучшем случае принимают
форму чего-то вроде американской гражданской религии
или английской социальной традиции. Одна из опасностей,
которым подвержено гражданское общество, -
опасность аномии. Люди теряют опору, которую им
могут дать лишь глубинные культурные связи; в конце
концов уже все идет не так, все становится равнозначно,
а следовательно - безразлично.
Для совместной жизни людей это имеет разнообразные
и весьма серьезные последствия. Времена аномии -
это времена крайней неуверенности в повседневной
жизни. Начинает раздаваться призыв к "закону и порядку".
Вместе с тем люди ищут себе опору везде, где только
могут найти. Гамельнские крысоловы переживают
тогда период высокой конъюнктуры. Но успехом пользуются
не одни только искусители. Появляются воспоминания,
идущие из самых недр истории, воспоминания об
утраченной теплоте гнезда старых социальных взаимосвязей.
Снова начинают вызывать интерес национальные
корни и абсолютные догматы веры.
Национализм и фундаментализм - два великих собл
азна современности; в конце XX века они встают
перед нами во всей своей красе. И тот и другой могут,
правда, принимать и умеренные формы. Национальное
чувство и евангелизм - не самые рядовые вещи, но они
и не представляют опасности для конституции свободы.
Существуют, однако, более абсолютные их версии, которые
противоречат всем элементам жизненных шансов,
как они определены здесь, и недвусмысленно вступают с
ними в борьбу. Крайний национализм и воинствующий
фундаментализм не терпят ни многообразия, ни автономии
гражданского общества, не говоря уже о его цивильности.
Все права для них заслоняет религиозная химера.
А главное - они нисколько не заботятся об экономичес69
ких последствиях своих действий, поэтому с ними нельзя
бороться методами открытого общества.
Как же иначе с ними справиться? Этот вопрос имеет
особое значение ввиду второго исключения из предположения,
будто великие вопросы истории уже решены.
Может быть, социализм возможен в одной стране, хотя
и в этом случае он не функционирует; но гражданское
общество в одной стране в строгом смысле слова невозможно.
Здесь нельзя заблуждаться. Конечно, можно и
нужно начинать строить гражданское общество с собственного
дома. Но пока оно заключено в национальных
границах, оно по необходимости связано с отношениями,
мерами и правилами исключения, нарушающими принципы
гражданского статуса и самого основанного на нем
общества. Историческая задача по созданию гражданского
общества будет выполнена только тогда, когда все
люди будут иметь равные гражданские права. Нам
нужно мировое гражданское общество.
Что это не только красивые слова, ясно показывает
нам история беженцев, беглецов, высланных, поселенцев
и переселенцев. Если их впускают, ни одно общество
мира все равно не может дать им статус, который имеют
полноправные граждане, без существенных оговорок; в
лучшем случае они становятся гражданами второго
сорта, доводя тем самым понятие гражданина ad absurdum.
К тому же они неизбежно создают элемент беспокойств
а. Если их не впускают, приходится сооружать барьеры,
превращающие открытое гражданское общество в
крепость. Многие предлагают улучшать условия, существующие
на родине беглецов и бродяг. Но что это значит?
Одной помощью развивающимся странам тут не обой-
тись; и вообще дело в первую очередь не в обеспечении.
Там, где живут люди, им должны предоставляться и гар
антироваться гражданские права. Так должно быть повсюду.
Можно спорить о том, идет или нет своего рода всемирн
ая гражданская война между бедными и богатыми
странами. В любом случае попытка применить понятие
классовой борьбы к отношениям между первым и третьим
миром недалеко нас приведет. Пока отсутствует
общий контекст, нет структурированного конфликта, а
пока его нет, существующее противоречие не влечет нас
вперед, к новым берегам. Разумеется, само существование
третьего мира, и прежде всего беднейших из бед70
ных - таких на исходе XX века верных два миллиарда
человек, - несовместимо с ценностями цивилизованного
мира гражданских прав и экономического роста. Можно
выбросить мысль о существующей в мире бедности из головы,
но факт все равно остается фактом, превращая
жизненные шансы богатых в нечто такое, чем они по
природе своей быть не должны, - в привилегии. И по
этой причине тоже нам необходимо мировое гражданское
общество.
Многие сочтут эту идею безнадежно утопической, тем
более в такое время, когда люди предпочитают теплое
гнездышко родоплеменной связи ветрам открытого обществ
а. И все же мысль о мировом гражданском обществе
- что угодно, только не утопия14. Как Афины Перикл
а превратили гражданский статус из мечты в реальность,
на которой смогли вырасти современные обществ
а, так и гражданские общества Европы и Северной Америки
представляют собой наброски того, что, очевидно,
возможно всюду. Иммануил Кант, который уж конечно
не был утопистом, еще двести лет назад в своей "Идее
всеобщей истории во всемирно-гражданском плане" определил
цель: создание "всеобщего правового гражданского
общества". Этот процесс требует времени и стратегических
действий, но мы должны начать его, если не
хотим поставить на карту все завоевания гражданства.
