Жанр: Электронное издание
logprygka
... отвечает чурбан. И он уже не чурбан после этой
встречи. Что бы было со всеми нами, если бы творец не собственноручно изготовил
Адама из глины, а отштамповал тысячу Адамов с помощью пресса? Вес человечество
до сих пор состояло бы из тысячи одинаковых глиняных статуй, изрядно
попорченных временем.
Итак, Еня, как некий древний поэт, имел одну, но пламенную страсть.
Неделю назад он попал в больницу с подозрением на аппендицит (оказались просто
колики) и провел в больнице пять дней. Эти пять дней отдыха казались ему
вычеркнутыми из жизни. Он чувствовал себя так, будто ему ампутировали мизинец.
Те спичечные композиции, которые могли бы быть созданы за эти пять дней, не
будут созданы никогда. В больнице он встретил милую женщину, которая выразила
намерение стать его женой. Женщина покорно слушала Енины лекции о спичечном
искусстве — поэтому Еня сказал, что подумает. Но все равно семь дней вычеркнуты
из жизни. Первым делом искусство, а женщины потом. А теперь вот еще и это.
Этой ночью он почти не спал. В краткие минуты забытья он видел один и
тот же сон: с продолжением — будто берет он, Еня, в руку свои нетленные
произведения из спичек и сжимает кулак. И превращаются нетленные произведения в
обычную труху. И берет он следующее произведение и снова кулак сжимает, и
снова, снова, снова... Горько плакал Еня во сне, и во сне же слышал танец
маленьких ножек, и во сне же понимал, что спит и что слышит он во сне топотание
крысиных лапок по полу и даже вон та ледяная глыба в ногах, с голубым глубоким
прозрачным отблеском, то не лед вовсе, а одна из крыс стянула зубами с ноги
спящего Ени одеяло, оттого и холодно Ениной ноге, оттого и снится Ене ледяная
глыба.
Османские крысы не были опасны для умного человека.
Крысы редко бросались на людей без причины.
Но настало утро, и Еня проснулся с улыбкой счастья на устах — потому
что увидел во сне крысоловку, сделанную из спичек. Вот что такое счастье.
Кажется, все уже изготавливали из спичек: от чайной ложки и палки для чесания
спины до работающей модели парового пресса и Аполлона Бельведерского в
натуральную величину. Самым большим затейником считался старый итальянец Николо
Челиджио, который изготовил Аполлона и кибернетическую палку для чесания,
которая умела чесать сама и в нужном месте (чего даже любимая жена не умеет),
но спичечная крысоловка не приходила в голову даже итальянцу Николо.
На изготовление крысоловки пойдет двадцать три коробка — так рассудил
Еня. Внутренность коробка можно будет обмазать особым клеем собственного
производства — клеем, от которого крысы дуреют и за который запросто
расстанутся с жизнью. Клей этот Еня держал в особой большой бутыли из толстого
стекла и со стеклянной же крышкой. Бутыль стояла на шкафу, и там же, на шкафу,
у бутыли, бессменно дежурили две-три крысы, привлеченные запахом. Крысы были
крупные, величиной с обыкновенную кошку, но кошку спичечник Еня в последний раз
видел лет десять назад на выставке редких животных — после того как вымерли
растения, кошки тоже почему-то пропали. Зато крысы значительно подросли.
— Эй! — крикнул кто-то в окно.
— Чего тебе? — отозвался Еня.
— Пошли играть!
— Я не могу сегодня. Надо закончить одно дело.
Голова была беременна идеей (творческие люди поймут, а у нетворческих
прошу извинения), у головы уже начинались схватки, и просто немыслимо было в
таком состоянии идти и играть в какой-то там теннис. Спичечная крысоловка!
Такого не делал еще никто на планете! Это же новый шаг в спичечностроительном
искусстве!
— Ну не дури! — продолжал Бульдозер. — Пошли играть, у нас без тебя
пары не будет. Если не бросишь спички, я в твой музей горящую головешку кину.
Бульдозер уже не в первый раз так шутил, и Еня не боялся.
— Я сказал — не пойду! Может быть, завтра.
— Так кому ты завтра нужен! — сказал Бульдозер и отошел.
Он вышел из дворика и задумался. Болван проклятый. Перепортил весь
день. Теперь придется играть втроем. Втроем — что это за игра? И все потому,
что этому болвану захотелось спичками поиграться. Тоже мне гений.
Бульдозер поднял кусок кирпича и запустил Ене в окно. Кусок кирпича
перелетел каменный заборчик (заборчик был из белого кирпича, с дырочками и с
редкими вставными красными кирпичиками — красные отсырели и трескались, не то
качество); кирпич перелетел заборчик, пролетел сквозь садик мертвых деревьев,
влетел в окно, прошуршал над удивленно поднятыми крысиными мордочками, над
самой головой бедного Ени и ударился в бутыль с клеем. Тяжелая бутыль выпала из
рук и грохнулась па пол, обрызгав Еню с ног до головы. В глазах крыс загорелись
дикие огоньки; со всех сторон послышалось шуршание и хруст щепок,
перекусываемых острыми как шилья зубами; полчища крыс выскочили из углов и
сбили человека с ног; человек успел вскрикнуть всего лишь раз, да и то
негромко. Говорят, что в Амазонке водятся такие рыбы, что съедают человека за
шестнадцать секунд. Ыковские крысы уложились в четырнадцать. Покончив с Еней,
они вылизали пол, потом проели в полу дыру, чтобы не пропала ни капля вещества,
впитавшегося в доски, потом погрызли стеклышки, сдохли, наевшись стеклышек,
пришли другие и съели первых, ушли. На полу, у самой дыры, осталось лежать то,
что еще недавно было Еней, человеком, знавшим, что такое счастье.
А в это время Бульдозер шел вниз по улице по направлению к площади
Центральной. На площади Центральной ему было нечего делать, а шел он просто для
того, чтобы проводить мальчика Петю. Мальчик Петя тащил по пыли тяжеленный
мешок с мусором. В мешке было килограммов пятьдесят. А тащил его мальчик Петя
па общественную свалку. Бульдозер знал кое-что, но пока молчал. Мальчик Петя
часто останавливался и вытирал пот со лба. Тогда Бульдозер тоже останавливался
и ждал. Так шли они долго, минут двадцать. Наконец пришли.
— Что вы за мной идете? — спросил мальчик Петя.
— Да я ничего, ты давай развязывай мешок.
Мальчик Петя развязал мешок и приготовился высыпать мусор.
— А ты знаешь, — спросил Бульдозер, — что за использование свалки
полагается платить? Давай завязывай обратно свой мешок и тащи домой. Только
попробуй тут его оставить.
Мальчик Петя завязал мешок и потащил его на горку. Бульдозер улыбнулся
и замурлыкал песенку о том, что сердце к подвигу зовет. Бульдозер тоже знал,
что такое счастье.
Информация:
М-кретин. Кличка Бульдозер. Тридцать семь лет. Болен с мая 2095 г.
Вторая степень тяжести Форма Б13.
Был бы Боря обыкновенным человеком, если бы не слишком громкий голос и
не твердая убежденность в том, что он все знает и все умеет лучше всех.
Убежденность была так сильна, что Боря мог ослепнуть, оглохнуть, проявить
абсолютный слух или орлиное зрение, если это требовалось для доказательства
своего превосходства. В этих же целях он был способен глупеть или умнеть до
любой степени.
Например, если Боря бросал в забор нож, а нож пролетал мимо, Боря
утверждал, что целился мимо. После этого друзья чертили круги мишени и цепляли
на забор бумажку. Кто-нибудь попадал в центр, а Боря — в край. В таком случае
Боря совершенно серьезно говорил, что круги начерчены неточно, а центр мишени
находится как раз на краю, просто остальные этого не видят, а он, Боря, сумел
увидеть по причине своего превосходства в метании ножей. Когда Боря начинал
проигрывать, играя в теннис, тут могли происходить любые чудеса. Например, если
Боря проигрывал один-пять, он спрашивал, какой счет, и, узнав, что один-пять,
совершенно серьезно говорил, что счет один-пять в его пользу. Говорил и сам
себе верил. В таких случаях даже мяч, вылетевший из площадки метра на два, в
площадку попадал — Боря видел это собственными глазами, и действительно он
видел. Просто его зрение было устроено иначе. Областью научных интересов Бори
были химические процессы при проявлении фотопленки. С химическими процессами
Боря обращался так же, как и с теннисом или метанием ножей. Мало кто бы рискнул
сомневаться в Бориных словах или в Бориной честности; на такого человека Боря
сразу начинал наезжать. Оттого и прозвали Борю Боря Бульдозер.
Борины наезды начинались обычно со стандартных фраз вроде «такой
дурак, как ты, лучше бы вообще молчал» или других с тем же смыслом.
Заканчивались кулаками или монтировкой. Иногда заканчивались летально. Семь раз
Борю вызывали к следователю и проверяли на детекторе лжи, и семь раз детектор
показывал, что Боря невиновен. А все потому, что Бульдозер искренне верил в
свою невиновность. Действительность не имела над ним власти.
Повод для очередного наезда мог быть самым незначительным. В последний
раз Боря наехал на незнакомого старичка на улице за то, что старичок нес стул.
По мнению Бори, старичок нес стул неправильно. Боря начал стандартно, но
старичок не смутился. «Ты меня слушай, старый хрен, — продолжал Боря, — хоть на
старости лет умного человека встретил». Старичок не хотел расставаться со
стулом, Боря же просто не мог. Так они и вошли в комнату, держа стул за разные
ножки. Когда два дня спустя служба по борьбе с беспорядками навестила квартиру,
там нашли: сожженные шторы, разорванный портфель, остатки костра в ведре для
мытья пола, битые лампочки (несколько осколков оказались даже на балконе
соседа), кучу сломанной мебели, сваленную посреди комнаты, куски штукатурки,
остатки человеческого глаза, принадлежавшего хозяину квартиры, несколько
вырванных волосков и аккуратно стоящий, хорошо протертый стул.
Сам Боря уже давно не помнил, что он сделал со старичком. Его память
могла прочно забыть событие даже пятиминутной давности, если того требовало
самолюбие. Никакой детектор лжи не показал бы, что Боря помнит о старичке. Он
невинно забыл о последней жертве — как и о многих других.
23
У дома стояла толпа человек в тридцать, все бездельники, милицейская
машина, милиционер хромой Жора с помощницей; подъехал желтый фургончик с
надписью по боку «Служба Дератизации». Оба слова с большой буквы, оттенены
красным и украшены условным орнаментом. Служба дератизации выпустила из своего
чрева четверых людей в комбинезонах и с баллончиками на поясах. Люди скрылись в
доме и вскоре появились снова, на этот раз с мешком. В мешке было все, что
осталось от человека, знавшего, что такое счастье.
— Это он? — спросил милиционер хромой Жора.
— Он.
— Быстро уберите. Люди смотрят.
Черный мешок исчез в машине.
— Туда можно входить? — спросил хромой Жора.
— Нужно соблюдать осторожность. Поведение крыс неадекватно.
— Нечего на меня квакать. И не надо учить меня осторожности.
Он отдал мегафон невысокой женщине, стоявшей рядом, и женщина сразу же
проявила незаурядный голосовой талант.
Он вошел в комнату и сразу же пристрелил двух очумело ползающих крыс,
потом еще одну, которая обдирала обои в углу. Подошел, наклонился над зверьком,
взялся пальцами за надорванную обоину и потянул вверх. На стене осталась черная
вытянутая полоса. Хромой Жора не боялся крыс. Много плохого говорили о нем в
Ыковке, но никто не называл его трусом. Он сам мог, как крыса, броситься и
перегрызть горло кому угодно, даже своему непосредственному начальнику, если
начальник того заслуживал. Немало начальников сменилось, а Хромец так и остался
на своем месте. Он знал свое дело.
Потом он подошел к шкафчику и порылся в ящиках, ничего не нашел.
Выдвинул ящик стола и взглянул в окно — не видят ли? Видят. Подошел к окну,
задернул штору и слегка подергал ее после этого, пока не оборвал один
зажим-крокодильчик, улыбнулся, вернулся к столу, вынул деньги, пересчитал
небрежно, часть положил обратно. Потом наклонился над дыркой в полу. Из подвала
блеснуло несколько пар движущихся глаз.
— Так-так, — сказал Жора, снова подошел к столу и отсчитал еще
половину остававшихся денег. Потом пристрелил еще одну крысу, которая посмела
высунуть свой нос из ванной. Подошел к серванту, отодвинул стекло, взял модель
парусного корабля, сделанную из спичек (даже развевающиеся паруса из спичек),
сжал днище в пальцах, смял, бросил на пол.
— Непрочно, — сказал он с тихим отвращением.
Милиционер хромой Жора не любил спичечное искусство, как, впрочем, и
любое другое. Искусство казалось ему слишком сложным, а человек, по мнению
Жоры, должен быть прост. Только в простоте спасение, а сложность и запутанность
— причина всех бед. В полном соответствии с принципами своей философии он любил
открывать старые уголовные дела и заново распутывать их — приводить сложное к
простому. Несмотря на такую философию, сам Жора был совсем не прост, хотя бы
потому, что имел собственные философские принципы. И не только потому.
Жора направил пистолет на пятнышко на стене и выстрелил, изрядно
промахнувшись. Жора всегда хотел стрелять, если оружие было под рукой. Точно
так же если он видел молоток, то начинал молотком стучать по шляпкам гвоздей,
если видел футбольный мяч, то подфутболивал его, если видел лопоухого
мальчонку, то тянул его за ухо, если видел стул, то садился, если видел тарелку
с супом, то ел — даже если был очень сыт. Его первейшим побуждением было
испытать предназначение всякой вещи, использовать вещь для чего-нибудь,
безразлично для чего. Когда он видел чистый лист бумаги, то рисовал на нем
рожицу или сворачивал из него самолетик; когда видел полуоторванную доску
забора, то отрывал ее полностью; когда видел неплотно закрученную гайку, то
откручивал ее полностью, даже если понимал, что механизм выйдет из строя. Он
ничего не мог поделать с собой. «Просто такой уж у меня характер, — утешал себя
Жора, — другие, например, бьют жену или вешаются от тоски в платяном шкафу, а у
меня — это. У них то, а у меня это». Однажды коллеги застали Жору в оранжерее,
когда тот надевал наручники на две параллельно растущие ветви. В тот раз Жоре
удалось обратить инцидент в шутку. В другой раз он чуть было не попался,
отдирая обоину в кабинете начальника, — если бы попался, это бы не сошло ему с
рук. С тех пор Жора стал осторожнее, но все равно ничего не мог поделать со
своим характером.
Однажды он арестовал известного психиатра и получил у него бесплатную
консультацию. То, что он услышал, его немало напугало. Напугало так, что Жора
даже бросил пить. Напугало так сильно, что вот уже два месяца хромому Жоре пить
совсем не хотелось. И (надо же случиться такому совпадению) в тот же день,
когда он получил бесплатную консультацию, на глаза ему попались строки поэта:
Не дай мне Бог сойти с ума,
Уж лучше посох и сума...
Жора почувствовал себя жутко, так, как будто ощутил у себя в груди
быстро растущего черного паука с ладонь в размахе лап. Вот так он себя и
почувствовал, хотя и не знал, что значит слово «сума». Зато помнил он, как
покойный отец, бывший подполковник авиации, говорил: «Если начинаются завихи,
то заворачивайся в простыню и ползи на кладбище; медленно ползи, чтобы не
пугать население, а на работе тебе нечего делать».
Жора закончил осмотр места происшествия и вышел во дворик. Случай
понятный. Спичечник потянулся за бутылью, выронил ее и разбил, а крысы тут как
тут. Нечего крысиные наркотики заваривать.
О крысиных наркотиках Жора знал.
«Может, впрочем, сойти за самоубийство, — продолжал думать Жора, — но
план по самоубийствам в области уже выполнен, а по несчастным случаям — только
на восемьдесят процентов. Значит, это был несчастный слу...»
Он окаменел, не успев додумать последнее слово. Среди людей, за
забором, стоял призрак. Привидение в курточке, разрезанной на груди. Призраки
всегда являются именно в той одежде, в которой их застала смерть, — хотят
напомнить живым. Эта рваная рана — несомненно, след от пилы, которой его
распилили три года назад.
Хромой Жора боялся призраков не из отвлеченных соображений, а потому,
что хорошо помнил слова отца: «Если увидел привидение, то заворачивайся в
простыню и ползи на кладбище; медленно ползи, чтобы не пугать население, а на
работе тебе нечего делать». Именно так отец и говорил.
Жора вытянул шею и чуть покачал головой — так, чтобы лицо призрака
точнее попало в щель между кирпичиками и стало видимым. Нет сомнения, это он.
Когда Жора вышел из дворика и отобрал мегафон у жадно орущей
помощницы, призрака уже не было.
— Ну как? — спросила помощница.
— Все понятно. Несчастная случайность. А здесь как?
— Никак. Ору.
— Слушаются?
— Слушаются.
— А вон гам, у столба, только что стоял человек в разорванной куртке —
разорвана пополам поперек груди. Видела?
— Ничего я не видела. Если бы он нарушал порядок, я бы его заметила. А
что?
— Да нет, так просто, — ответил Жора.
О возможном появлении призрака Жора был оповещен заранее. Еще три года
назад в Ыковку была прислана странная, особо секретная инструкция. Инструкция
была с тремя печатями, без подписи и в единственном экземпляре. Она гласила:
При появлении в поселке человеке, считающегося несомненно умершим,
немедленно установить слежку и не снимать вплоть до прибытия специальной
команды. Не допустить ухода объекта за пределы поселка. Если же объект
попытается сбежать, его необходимо уничтожить. Проследить все контакты объекта,
особенно длительные. Установить дополнительную слежку за людьми, с которыми
объект контактировал два или более раз. В донесениях объект называть просто
«объект». Строго запрещается вступать в личный контакт, под любым предлогом и
по любой причине.
Раз инструкция была получена три года назад, именно после происшествия
на лесопилке, то в ней скорее всего имелся в виду именно этот объект. Но Жора
слишком хорошо помнил, что его отец говорил о призраках и о людях, видящих
призраки. Поэтому Жора решил не торопиться.
Тем утром Оксана проснулась рано, походила по комнатам, прочла
записку, ничего не поняла и от скучного непонимания опять уснула. Проснувшись
второй раз, она села у окна и, по неизвестной причине, начала вспоминать свою
неудавшуюся семейную жизнь. Удивительно, из-за какой мелочи можно возненавидеть
мужа, если его не любишь.
На этой философской мысли Оксана устремила вдаль влажные глаза и
увидела на улице мальчика. Мальчик был похож на ее сына.
Она собралась быстро; спустя час она была на станции, а еще через
двадцать минут шла по городу, узнавая некоторые улицы и даже пеньки деревьев.
Дома потемнели и насупились за столетие. Те, что смотрели на улицу, имели
прозрачные двери из чего-то напоминающего силовое поле. А те, которые смотрят
во двор, — из пластиковых досочек с большими щелями. Улицы прилизаны, но во
дворах по четыре кучи мусора в каждом — по куче в каждом углу. В некоторых по
пять. Крысы шмыгают одна за другой. Стены покрыты матерными надписями. В
подворотнях валяются пьяные калеки. Из окна — фортепианная музыка.
Электрические часы, посеревшие от пыли, не первый десяток лет показывающие
вечные пять утра. Объявление: «Баня закрыта». Выставка работ местных
художников. Бесплатный телефон. Работает. Прошел мужчина, мило улыбнувшись. То
же самое, что и сто лет назад, заметила Оксана и успокоилась.
Машинка, похожая на бронзовую половинку яблока, лежала в ее сумочке.
Если что-то случится, я всегда смогу сбежать. Ведь двадцать три часа уже
прошли, говорил кто-то чужой в ее мозгу.
Ее дом сохранился, лишь стал очень старым. В камнях появились
выбоинки, похожие на следы пуль. Кто знает, сколько войн пронеслось здесь за
ускользнувшее столетие?
У двери квартиры она остановилась, не в силах поднять руку к звонку.
Вот сейчас я позвоню и услышу шаги, и он откроет... И весь кошмар закончится.
Я, например, проснусь. Давно уже пора. Я уже выспалась во сне, и спать мне
больше не хочется. Дверь у меня сменили. А стену так и не побелили за сто лет.
Работают они, называется. Когда еще рабочих вызывали. Так забилось сердце, что
она испугалась внезапной смерти (бабушка умерла от радости, выиграв в лотерею
швейную машинку). Она нажала кнопку звонка и подождала. Еще два раза. Никакого
ответа. Она толкнула дверь, и дверь оказалась незаперта.
Комната была чиста, полна пустотой, порядком и огромным экраном
телевизора во всю стену. Телевизор работал и передавал патриотическую
программу: конкурс русских девушек. Во время патриотических программ телевизоры
включались самостоятельно, а выключающая кнопка блокировалась. Она села и
принялась смотреть сквозь слезы. Впрочем, русские девушки были хороши.
Во время конкурса русских девушек Оксана в первый раз ощутила
национальную гордость. В том конкурсе побелила угрюмая плотная девушка, похожая
на коня, а некая Ната Бяцкая заняла второе место. На том же конкурсе произошло
два несчастных случая: одну из участниц затоптал конь, а вторую привалило
бревном в горящей избе. Но это не омрачило национального ликования.
Протранслировав патриотическую программу, телевизор отключился. Оксана
подошла к книжным полкам и вытащила пухлый альбом с фотографиями. «Кто эти
девочки на снимках? Мои правнучки? А вот это, возможно, я — во всем уродстве
восьмидесяти и примерно пяти. Зачем я здесь? Как я здесь оказалась? Почему я
пришла в это место? Я хочу домой. Ведь это совсем просто — пропади оно
пропадом, это чужое столетие, — я поверну ключик и окажусь дома. Никто не
поверит мне, если я расскажу, где была. Но я не расскажу...» Она достала
бронзовую машинку с ключиком и повернула. И ничего не случилось.
Оксана была взята тепленькой, ни о чем не подозревающей. Ей заклеили
рот пленкой, защелкнули руки за спиной, стащили по лестнице (разорвав при этом
часть одежды), втолкнули в твердый холодный кузов без окон. В кузове играла
электронная музыка. Оксана поначалу пыталась угадать, где у музыки начало, а
где конец, но музыка оказалась бесконечным повторением. Она служила не для
развлечения узников, а для подготовки их к тому, что их ждет. Еще в кузове было
полно мелких тараканов, которые питались крошками, находимыми в карманах
заключенных. Тараканы сразу же занялись делом. К крикам и попыткам их задавить
тараканы остались идиотически безразличны. Крики Оксана издавала той половиной
рта, от которой отклеилась пленка.
Квартиру обыскали, изъяли все документы, сломали часть мебели из
лихости, выбросили в окно альбом с фотографиями — чтобы посмотреть, как красиво
они летят. Одну из фотографий подобрал местный бомж и положил в свой ящик для
милостыни. Бомжу не было чуждо чувство прекрасного.
Оксану выгрузили из машины, снова заклеили рот, провели по коридорам,
которые изламывались в самых неожиданных местах и прерывались ступенями (у
каждых ступеней и у каждого поворота было сеточное ограждение, а на сетке висел
круглый знак в виде указательного пальца; Оксана так и не поняла, что этот
палец означал). Потом ее бросили в цементную комнату без всякой мебели,
предварительно отобрав все личные предметы, кроме платья. В камере было жарко,
а не холодно, как это представляла себе Оксана; упав на пол, она счесала себе
коленки, как в детстве, снова вспомнила сына и заплакала. За дверью послышались
шаги, и она затаилась.
Ей принесли миску кислых и совсем будто дохлых грибов, которые она
съела с удовольствием — не часто баловалась грибами в прошлой жизни.
Через пять минут или через пять часов (время совершенно потеряло
реальную длительность) ее снова вытащили из камеры и повели по коридорам. После
двух решетчатых перегородок потолки стали выше, и Оксана начала смутно узнавать
здание. Что-то очень далекое, из детства, нет, не может быть, нет, может, она
вспомнила: в этом здании ее мать принимали в комсомол и задали всего один
вопрос: «Кто из наших космонавтов полетел первым?» В тот день был массовый
прием, и приемщикам хотелось поскорее закончить это нудное дело. В этом же зале
поколение спустя, когда комсомол развалился, Оксана участвовала в выступлении
первого в городе (кстати, и последнего) эротического театра. Они ставили слегка
переделанную французскую пьесу; во время спектакля Оксана снимала с себя все,
кроме трусиков. Театр все равно запретили. Теперь ее втолкнули в ту же самую
комнату (довольно большую, в эротической постановке тогда участвовало четверо
девушек), втолкнули и бросили на стул. А вдоль стен тогда стояли скамьи, на
скамьях сидела молодежь мужского пола вперемежку со стариками... Она получила
удар в лицо; удар разорвался как бомба; Оксана удивилась, что осталась жива, и
все воспоминания потухли.
— Ну,
...Закладка в соц.сетях
