Жанр: Электронное издание
logprygka
...лять документы
кому попало.
— Я не беру документы на улицу, чтобы каждому показывать.
— Я тоже, — сказал Коре, — но если я вас интересую, то пожалуйста — я
из архитектурного управления. Мы сейчас рассматриваем несколько проектов
строительства. Вот здесь, — он показал рукой на асфальтовую площадку, — здесь
будет построен институтский лабораторный корпус.
— Его ведь только что снесли! — удивилась женщина.
— Не только что, а три года назад, — наугад сказал Коре.
— Нет, я точно помню, в позапрошлом. Неожиданно приехали и снесли. А
что будет с нашими домами?
— Ничего. Мы только застраиваем площадку.
— А как же канализация?
— Знаете что? — спросил Коре. — Я просто не понимаю, почему вы об этом
спрашиваете. По Хановскому переулку было то же самое, жители настояли, и теперь
у них все в порядке. Настойчивее надо быть. Но я вам этого не говорил.
— Спасибо, — улыбнулась женщина.
— Пожалуйста.
— Может быть, зайдем и поговорим?
— В следующий раз обязательно
Итак, корпус снесли в позапрошлом. Еще одна нить оборвалась.
20
У него была небольшая квартира в городе. По дороге туда он встретил
знакомую кошмарную женщину, торговавшую пластиковыми шоколадками. Этот фрагмент
памяти прекрасно сохранился: он идет в лабораторию, останавливается, замечает
гения чистого уродства в подворотне и подходит из любопытства. Гений торгует
пластиковым шоколадом, но продать одну пачку отказывается. Бесполезный клочок
чужого прошлого. В этот раз она стояла просто посреди дороги.
Ее физиономия была настолько знакома, что Коре захотелось
поздороваться. Женщина низкая, квадратная, в белых шнурованных сапогах выше
колен, над сапогами алые шаровары, над шароварами черная кожаная юбка, над
юбкой куртка с разноцветными рукавами, над курткой огромный красный шарф, на
лице губы темно-кирпичного цвета, искусственные волосы выжжены бледной краской.
В левой руке женщина держала зонтик с концентрическими кругами четырех цветов,
а в правой пачку из четырех шоколадин. Лет пятьдесят пять или чуть старше.
Физиономия предельно отвратительна.
— Здрасьте.
— Слава Христу.
— Вы продаете шоколад?
— Очень дешево.
Коре протянул деньги.
— Я продаю только всю пачку сразу.
— И что, уже много купили?
— Ни одной.
— Тогда продавайте по одной штуке.
— По одной штуке я продавать не буду.
— Вы меня не помните? Мы с вами встречались.
Кошмарная женщина сфокусировала взгляд на отдельном представителе
человеческого рода.
— Арник, ты? Тебя уже выпустили?
— Извините, — сказал Коре, — мы оба обознались. Я возьму у вас пачку.
Кошмарная женщина попробовала недодать копейку сдачи и действительно
недодала.
Он медленно шел к дому и обдумывал то, что сумел разузнать за утро.
Потом пошел быстрее — когда идешь медленно, твоя мысль цепляется за окружающие
предметы, отвлекаясь. Итак, они снесли лабораторию. Как бы я поступил на их
месте? Я бы уничтожил все те места, которые могут дать разгадку, но оставил бы
одно. В том месте я бы оставил группу наблюдателей и поручил им ожидать меня.
Очень логично. Достаточно найти это место и проверить. Оно должно быть где-то
рядом. Мой городской дом — почему бы и нет? Прошло уже три года — они не будут
достаточно внимательны. Они не будут внимательны лишь в том случае, если не
знают, что я уже пришел. Но если бы знали, то взяли бы меня еще вчера.
Он подошел к своему дому по противоположной стороне улицы. Пятиэтажные
дома стояли покрашенные в белое с коричневым, похожие на спичечные коробки.
Раньше пустоту между домами заполняли сухие деревья, но теперь от деревьев
остались лишь пеньки, раскрашенные в черно-белую зебру, — для удовольствия
детей старались.
Один из детей копошился у самого подъезда, в траншее, вырытой в виде
буквы «П». Коре подошел. Ребенок был одет в форму. Этого мальчика Коре знал.
— Слава Христу, — сказал он, присев на корточки.
— Слава Христу.
— Ты почему не в школе?
— Я выполняю задание. Я рою П-образный окоп.
— Ты меня не знаешь?
— Нет.
— А я тебя знаю. Мы с твоим папой вместе работали. Он дегустатор, это
как художник, но от этого толстеют. Правильно?
— Да.
— Знаешь, в этом доме живет моя подружка. Ты знаешь, что такое
подружка? Но у нее очень злющий папа. Ты можешь мне помочь?
— Пойти ее позвать?
— Нет, тебя же папа просто прогонит. Нужно передать шифрованную
записку — положить на коврик перед дверью, нажать звонок и убежать. Ладно?
— Ладно.
Коре достал блокнотик из кармана ветровки, вырвал листок и написал:
Привидения иногда возвращаются.
Арей.
— А вот эти четыре шоколадки тебе.
— Юные К. О. не едят больше двух шоколадок, — сказал мальчик и взял
только три.
— А ты знаешь, как расшифровываются К. О.?
— Казаки-опричники. Меня приняли в прошлом году.
Мальчик вошел в подъезд, а Коре отошел к дому на противоположной
стороне и встал за открытой подъездной дверью. Дверь была крупнощелистой, будто
специально предназначенной для подглядывания. Ему не пришлось долго ждать.
Вначале вышел мальчик, вынул из кармана носовой платок, вытер им руки и начал
есть шоколадку. Через пару минут появился Большой Итя. Ага, еще один знакомый
персонаж. Я почти уверен, что он был среди своры, которая меня убивала. Поживи
пока. Большой Итя был в длинном зеленом плаще. Под таким плащом можно спрятать
все что угодно. Большой Итя осмотрелся, затем задал несколько вопросов
казаку-опричнику и снова вошел в подъезд. Коре продолжал ждать. Мимо него
прошли: старушка со старичком, обнимаясь, как влюбленные, девочка в огромных
очках, человек с лицом дворника, женщина с ребенком на руках. Женщина не
обратила на Коре внимания, ребенок обратил внимание на шоколадку. Шоколадка
была абсолютно безвкусной. Наверное, потому, что его нечеловеческое тело совсем
не нуждалось в пище. А дети любят жевать пластик, можно было угостить. Минут
через двадцать пять подъехала вполне знакомая зеркальная машина, почти
современной конструкции. Сразу же вышел Большой Итя, сказал невидимому водителю
несколько слов и сел в машину. Машина развернулась и уехала в сторону окраины.
Мальчик вылез из траншеи и ушел, двор опустел. Краснела шоколадная обертка.
Коре вошел в свой подъезд и поднялся к двери квартиры номер сорок.
Перед дверью лежал чистый коврик. В двери новый замок. Но сама дверь здесь
всегда была хлипкой, такую никакой замок не удержит.
На стене объявление:
По поводу Дня Воздушно-военного флота срочно добровольно мобилизуется
весь самоходный транспорт (в обязательном порядке). Незамабилизованный
транспорт будет добровольно конфискован. Участвует общественность.
Он ударил в дверь ногой, и язычок замка хрустнул. Кто такая эта самая
общественность, которая вечно участвует там, где ее не просят?
Открылась соседняя дверь, и высунулась распатланная голова дурочки
Либки. Это существо восемнадцати лет не отличалось умом (мягко говоря), зато
уверовало в Господа четыре года назад и теперь несло истину всем окружающим.
Окружающие истину не принимали.
Либка перекрестила воздух перед собой,
— У-у! — сказал Коре и оскалил зубы. — По твою душу я пришел!
Голова исчезла, дверь захлопнулась, защелкали замки. Коре еще раз
ударил в дверь и вошел.
Судя по обстановке в квартире, его ждали круглосуточно, сменяясь по
одному. По одному — значит ждали для галочки, а не по-настоящему. Та же
пружинная кровать, которую он помнил. Нет телевизора и шкафа. Оружия тоже не
заметно, зато много приборов непонятного назначения. Ну, допустим, это
магнитофон. Используем его.
Он включил запись и произнес:
— Слушай меня, ты, который пришел и занял мою квартиру. Мне это не
нравится. Мне не нравится то, что ты пришел сюда, не спросив разрешения. Я
объясню тебе при встрече, насколько это невежливо. Еще мне не нравится, что три
года назад меня убили. Я не собираюсь забывать об этом. Я объясню тебе лично,
что собираюсь делать. Не советую меня ловить. Восставшего из могилы победить не
так-то просто. И не советую подходить ко мне близко — восставшие из могилы
возвращаются за душами виновных.
Неплохо вроде получилось.
Он походил еще немного, выглянул в окно, потом натер лицо и руки
зубным порошком (кожа почему-то стала голубой, а не белой), взял нож, положил
на стол видеокамеру и включил ее. Потом положил кисть руки на стол и ударил
ножом. Лезвие соскользнуло с кожи и воткнулось в стол. На руке не осталось даже
царапины. Он выключил камеру, умылся, тщательно отер раковину от остатков
зубного порошка и вышел из квартиры.
Трамвай сорок третий номер, тот, который ходит только в первой
половине дня, весело катил по рельсам. Водитель трамвая, женщина возраста лет
на пять-шесть старше бальзаковского, с большими губами, прозрачными волосами
неопределенного цвета и коровьим взглядом, вспоминала о том, что обед еще не
приготовлен, вспоминала с мягкой тоской. Трамвай катил по пустому широкому
простору, черному, серому, желтому здесь и там (кое-где на поверхность выходили
глина и песок), местами простор был разрезан неглубокими оврагами. Вдалеке, у
горизонта, виднелись холмы, с которых дожди смыли остатки почвы. Там и здесь
поблескивали искорки: здешняя пустошь была вся в бутылочных осколках; к
полудню, когда солнце появлялось из тумана, осколки мерцали и пустошь казалась
живой. Сто лет назад на тех холмах было поле. Теперь холмы торчали из земли
каменными клыками, похожими на пирамиды Египта. Клыки были светлые, почти
белые. Небо светилось мутной полуденной зеленью. Как всегда, после полудня было
трудновато дышать, воздух становился совсем вязким. Водитель трамвая достала
кислородный баллончик с зеленой надписью по красному «Минкислородпром» и
подышала немного, отдыхая. Жизнь не так уж плоха, если у тебя под рукой всегда
есть казенный баллончик с кислородом. Кислорода водителям трамваев выдавали
даже больше, чем нужно, можно было втихомолку приторговывать. «Вот и этот
продам, — подумала водитель трамвая. — ничего, что отдышала из него чуть-чуть,
продам мальчику Пете, он очень просил, хотел девочке подарить. Я понимаю, сама
была молодой, я с него много не возьму», — так подумала водитель трамвая и лаже
улыбнулась.
Послеполуденный трамвай шел последним рейсом: еще минут пять до Ыковки
и сорок пять обратно. Трамвай был почти пуст — только один пассажир, сейчас
совсем перестали ездить, опасаясь нападения зверей. Лицо пассажира смутно
знакомо. «Когда-то раньше он определенно ездил моим рейсом, — подумала водитель
трамвая. — Так мало людей, что каждого запоминаешь. Как бы не закрыли линию,
придется тогда дворником работать». Тарахтели колеса на стыках, дребезжало
второе кресло в правом ряду, скалилась улыбкой фотография голого мужчины с
громадными мускулами и не столь громадным кое-чем; фотографию водитель трамвая
вырезала из журнала и возила с собой как талисман — что может хранить женщину
лучше, чем настоящий мужчина? Вот то-то и оно.
Вот показались вдали белые стены Ыковки, стены метровой высоты, ни
один зверь через такую не переберется. Ишь ты, как они себя берегут. Себя-то
берегут, а обо мне кто подумает? Езди тут без всякой защиты и обороны. Впрочем,
обороняться от зверей бесполезно, их никакое оружие не берет. Развели нечисть,
теперь отдуваться приходится. А вон те кусты слишком близко подходят к линии,
надо бы срезать. Кустами водитель трамвая называла густые пучки черных палок;
она начала уже забывать, как выглядели настоящие кусты — настоящие кусты теперь
даже в фильмах не увидишь. Звери редко выходят из лесов, но, с другой стороны,
нет ведь никакой причины, которая мешает им выходить. Вот эти кусты, например,
тянутся от самого оврага (овраг был наполовину засыпан четыре года назад, и с
тех пор трамвай сорок третий номер въезжал в поселок и делал круг на безопасной
территории) — а овраг идет от самого леса.
Если звери просто не хотят попадаться людям на глаза, то они могли бы
пробраться по дну оврага и сейчас сидеть где-нибудь в тех кустах. Ей
показалось, что в кустах что-то белеет. Сердце похолодело, душа ушла в пятки,
по спине пробежал мороз, на лбу выступил холодный пот, кровь застыла в жилах,
застучали зубы, перехватило дыхание, лицо смертельно побледнело, пальцы рук
напряглись и окаменели, заурчало в желудке и захотелось... Сами знаете, куда
захотелось. Трамвай остановился.
— Иди сюда, — позвала она пассажира. — Смотри. Ты там ничего не
видишь?
Информация:
Первые звери появились в Осип лет тридцать назад, во времена идеологии
технического прогресса. Звери тогда были безопасны и даже дружелюбны. Зверями
называли кибернетических существ, имеющих два пола и способных к размножению.
Базовые самовоспроизводящиеся схемы продавались в каждом техническом магазине,
а посему все народные умельцы изощрялись как могли, выдумывая
саморазмножающихся зверьков. Народное движение всемерно поощрялось. Дома
творчества К. О. даже заводили маленькие зоопарки из киберзверьков. Существа не
были похожи на зверей и обычно имели простой решетчатый каркас вместо тела.
Тысячи их разновидностей терялись и бегали по городам, лесам и пустырям
совершенно беспризорные. Когда их развелось слишком много, власти ограничили
продажу схем и попробовали отловить тех зверьков, которые не имели хозяев.
Звери сразу ушли в Леса, да там и остались. Базовая схема давала не только
возможность размножения, но и возможность самоизменения. За последние десять
лет звери изменились настолько, что охотиться на них стало опасней, чем идти на
тигра. Охотиться перестали, а сами звери, из излишней резвости, иногда выбегали
из лесов и играли с проходящими людьми. Такие игры всегда заканчивались
трагедией. Но защититься от зверей было довольно просто: они могли двигаться
лишь по ровной местности, а потому небольшой уступ или стенка их всегда
останавливали.
— Иди сюда, — позвала она пассажира. — Смотри. Ты там ничего не
видишь?
— Только черные палки.
— А в палках?
— Ничего.
— Вон там, белое. Может, это зверь?
Коре нагнулся к стеклу и вгляделся.
— Это пятнышко не шевелится, — сказал он.
Клочок белизны не шевелился. «Нет, это не могут быть звери, — подумала
водитель трамвая, — звери не умеют сидеть в засаде. Им нужно постоянно
двигаться. Говорят, что от них можно даже спастись, если стоять на месте и
отскакивать в сторону в последний момент; не приведи Господи мне так
спасаться...»
Она посмотрела в зеркальце и увидела, что сзади, по полотну, к ней
движется зверь. Она видела зверя на картинках и в кинофильмах, там он казался
совсем нестрашным, но вот так, когда он надвигается на тебя... Трамвай дернулся
и понесся. Зверь чуть отставал. Пролетая мимо кустов, водитель трамвая успела
заметить неясное копошение, но не смогла ничего рассмотреть, только вот белое
пятнышко оказалось обрывком газеты. Водители трамваев, не проходите крутые
повороты на предельной скорости, не проходите. Ведь трамвай ваш может сойти с
рельсов, а не ровен час, даже и перевернется. Тогда любому зверю будет нетрудно
достать вас.
— Помедленнее! — крикнул Коре, но было поздно: трамвай громко лязгнул,
заскрежетал, зашуршал по щебенке, наклонился и перевернулся набок. Второй вагон
остался вверху, на каменной насыпи.
Водитель успела вскрикнуть только один раз. Значит, теперь она без
сознания или мертва. Коре пошевелился и отодвинул стальной цилиндр, упавший ему
на спину. Такие цилиндры используют, чтобы брать трамваи на буксир. Тяжелая
штучка. Килограммов восемьдесят, а то и больше. Цилиндр упал прямо на спину
Коре, но ничего не повредил. Коре уже начинал привыкать к собственной
неуязвимости.
Он встал, и под ногой проломилось стекло. Вагон лежал па боку. Коре
прикинул, можно ли выбраться через нижние окна, и решил пока не пробовать —
слишком узкая щель. Да и вагон постоянно вздрагивает, как будто он в агонии.
Через верх вылезать тоже неудобно. Может быть, через переднее стекло? Он
посмотрел в сторону кабины и увидел зверя. Существо стояло качаясь, будто
раздумывая: броситься сейчас или обождать? Зверь был не один. Очень похож на
самодвижущийся рычаг, подумал Коре, на кибернетическую игрушку, которую изобрел
Иван Петров. А качается он потому, что не может стоять на месте, — это было
самым интересным в игрушке: она не умела останавливаться. Изготовленный рычаг
включался и отпускался в леса, где он и рыскал, иногда выскакивая на дороги.
Пробовали рычаги ловить, но разве их поймаешь, если они никогда не стоят на
месте. Иван Петров даже премию обещал тому, кто его рычаг поймает. Вот и эти
такие же, но шире, мощнее и вооружены режущими инструментами.
Рычаг прекратил качаться и бросился вперед. Стекло разлетелось на
осколки, тело водителя схвачено и брошено, еще удар — и рычаг оказался в
вагоне.
Он продвинулся вперед и снова отступил назад. Он осматривался. По
маслянистой станине двигались вверх-вниз зубатые инструменты. Вот длинное
сверло включилось и выключилось. Посыпались искры электросварки, вагон резали
сразу с нескольких сторон.
Коре шевельнулся, и рычаг бросился вперед. Загудело сверло,
направленное прямо в грудь. Патрон бешено вращался, от него даже дуло, как от
вентилятора, — две тысячи оборотов в минуту, не меньше. Конец сверла прорвал
ветровку на груди; не успев сообразить, Коре схватился пальцами за вращающийся
патрон. Послышался жалобный треск умирающего металла; патрон со сверлом
отломился, изнутри зверя выползла желто-синяя раскаленная стружка, потекло
масло. Зверь издал крик, похожий на крик слона, и дернулся в сторону пролома.
Выскочив из вагона, он сделал два с половиной круга по грунту, как колесо,
теряющее скорость, и повалился набок. Зубчатые клешни медленно открывались и
закрывались. Горело масло.
Коре вышел из вагона. Невдалеке лежало тело женщины. Было видно, что
женщине уже ничем не поможешь. Три зверя убегали в сторону засыпанного оврага,
четвертый медленно ворочался в лужице горящего масла. Коре посмотрел на сверло
с куском металла, которое он держал в руке. Для того чтобы сломать металл, ему
даже не пришлось сильно напрягаться. Кожа ладони не была счесана.
Он бросил сверло на землю и слегка ударил кулаком в стенку вагона.
Стена ответила гулким звуком. Он ударил чуть сильнее — стенка прогнулась. Он
ударил изо всех сил, так, чтобы счесать косточки, — и кулак пробил
металлическую стенку как снаряд. Вот как. «Значит, ничто материальное не может
повредить моему нематериальному телу, — подумал он. — А если так?»
Он развел руки перед грудью и ударил кулаком по кулаку. Раздался
щелчок, похожий на звук от столкновения двух булыжников. Кожа на косточках
осталась цела. Никакой боли. Впрочем, именно этого и следовало ожидать.
Для последней проверки он вырвал из мертвого зверя стальную трубку
сантиметра три в диаметре и сжал трубку в кулаке. Вначале трубка не
поддавалась, но как только пальцы побелели от напряжения, она сплющилась, как
пластилиновая. Он оторвал кусок трубки, смял его в кулаке и положил в карман,
на память о звере. Былинные дурачки тоже вырезали языки из змеевых голов. Он
шел в сторону близкой Ыковки, и его ветровка была разорвана на груди косой
полосой — так, будто по ней прошлись пилой или тупым лезвием.
... А бабка Березуха стояла на остановке и ждала прибытия трамвая. На
поводке она держала собачку, маленькую, беспородную, светлого окраса. Собачка
сидела печальная, с выражением покорности судьбе. Кончики ее ушей отвисали в
стороны. Трамвай всегда приходил точно, в час сорок пять. И точно к часу сорока
пяти бабка Березуха копила лучшие ругательства, придуманные за ночь, и точно в
час сорок пять она их изливала. Изливала на водителя трамвая, на женщину с
большими губами и коровьим взглядом. Все же они были знакомы и немало проездили
вместе — как же можно обойти вниманием старую знакомую? Но в час сорок пять
трамвай не приехал. Не приехал он и в час сорок семь. Бабка Березуха ругнула
разок пустой горький воздух и почувствовала такую тоску, что впору вешаться.
Ругнула воздух еще раз и повеселела. Правда, воздух не отвечал, но в
жизнерадостной бабке Березухе было столько энергии, что ответа и не
требовалось. И она пошла прочь от остановки, самоуслаждая себя очередной
матерной арией. На повороте к площади Центральной она увидела человека в
разорванной на груди куртке, перепрыгнувшего через стену. Бабка Березуха
взвилась, вспомнив свои лучше ругательства. Начав фразу с бессмысленного набора
слов, для разгону, она закончила ее, высказав намерение сплясать на могиле
встречного.
Коре остановился и дослушал конец фразы.
«Почему бы и нет? — подумал он. — Такая тварь вполне заслуживает
смерти. Стоит проверить это предположение не только на речных раках. Раки
раками, а окончательные эксперименты всегда ставятся на людях. Нужно лишь точно
сформулировать пожелание».
— Если бы я был этой собачкой, — сказал он, произнося слова четко и
внятно, — я бы не задумываясь перегрыз тебе горло.
И бабка Березуха осеклась, вдруг почувствовав незнакомую силу в этих
словах. Она взглянула на собачку, и собачка взглянула на нее. Взгляд собачки
стал беспутным, не задумчивым, плоским. Собачка тявкнула и стала гоняться за
своим хвостом.
Спичечник Еня знал, что такое счастье. И не то чтобы он был особенно
счастливым человеком, наевшимся счастья всласть и теперь размышляющим о
причинах счастья, о его последствиях и сокровенной сути, не был он и философом,
охочим до пустых размышлений. Просто сегодня с утра его осенила идея, и в свете
той идеи спичечник Еня просто и совсем буднично понял, что он счастлив.
Создав за годы своей сознательной жизни четыре тысячи восемьсот сорок
девять произведений спичечного искусства (изб, домов, церквей, соборов, замков,
дворцов, сараев и заборов — все из спичек), Еня вдруг понял, что создал
абсолютно все и пути к новым творческим достижениям просто нет, просто нечего
больше достигать. Это размышление вначале повергло его в глубокую печаль.
Немного ободрился он после того, как склеил из спичек палатку. После палатки —
ящик для инструмента. Но, уже заканчивая ящик для инструмента, он понял, что
творческий его гений на излете, склоняется к закату, стоит на краю пропасти,
поражен тяжким недугом, повеяло зимним холодком, слышны звоночки — Еня полдня
пытался выразить словами свое чувство, но так и не выразил. Чувство было
гнусным.
Нужно отметить, что Еня был признанным авторитетом в своей области и
славой родной деревни; имел он семь премий «го-хью» — главных премий по
спичечному мастерству. Премии присуждались за лучшую идею, за лучшее
исполнение, за минимальное количество материала, за самое крупное спичечное
сооружение, за дизайн и за лучшую передачу средствами спичек общественной идеи.
Еще одна премия, дополнительная, присуждалась за вклад в дело мира — но эту
премию получало всегда начальство. Большинство людей знают о существовании
спичечного искусства (некоторые даже видели изделия, выполненные любителями),
знают, но считают его блажью или глупостью. К чему, говорят они, клеить из
спичек фигуры разной формы, если любой пресс напрессует тысячу таких же фигур в
тысячу раз быстрее и будут они в тысячу раз долговечнее? Логичное рассуждение.
Но спичечное искусство — все же искусство и поэтому, как всякое искусство,
смеется над логическими потугами. К чему восходить в горы, если есть вертолеты;
к чему поднимать штанги, если есть подъемные краны; к чему играть в шахматы,
если хороший шахматный компьютер все равно сыграет лучше? Зачем рисовать, если
есть фотоаппарат; зачем петь и играть на скрипке, если есть магнитофон с
заведомо лучшими записями; зачем читать лекции, если есть учебник; зачем играть
па сцене, если есть компьютерная анимация? Спичечник Еня знал зачем: каждая
мертвая горка спичек, к которой прикасались его пальцы, оживала и жила, обретя
душу. Наверное, для этого и нужно искусство — для того чтобы вдохнуть душу в
неживое. Вот неотесанный чурбан из захолустья пришел в музей и томится, мечтая
о мороженом или баночке синтетического масла, но вдруг останавливается перед
картиной, и картина говорит ему: «Здравствуй, я живая». — «Здравствуй, а я,
оказывается, тоже живой», —
...Закладка в соц.сетях
