Жанр: Электронное издание
Glushkov1
...ком на десерт я
вписал сюда еще и "сопротивление аресту, повлекшее многочисленные жертвы среди Слуг
Божиих и гражданских лиц". Очищению Огнем подлежит каждое из твоих мерзких деяний,
однако заметь: насколько же милосерден Пророк, коли так печется о твоей ничтожной душе.
- Я не изменял Святой Европе как своему государству! - В голосе Иуды зазвенели
стальные нотки негодования. - Я просто спасал жизни своих детей и мою в том числе! И
если эта страна пожелала уничтожить нас, я вправе поискать себе другую, разве не так? А
поскольку по-доброму вы бы меня все равно не выпустили, пришлось бежать и нанимать
пирата, и так уж получилось, что, кроме оружия, заплатить нам ему было нечем!
- И ты не называешь это предательством! - вскричал магистр. - Да тут и доказывать
ничего не надо!
- Думайте как хотите, - Жан-Пьер опять вернулся к своему спокойно-безнадежному
тону и закрыл глаза, отгородившись тем самым от всех присутствующих в Комнате
Правды. - Мне пришлось выбирать - либо жизни моих близких, либо это. На тот момент я
выбрал верно. И, ваша честь... я не буду ни спорить с вами, ни оправдываться в чем бы то ни
было. Вы привели меня на этот стул с проводами не беседы вести, а наказывать. Так давайте
же поскорее завершим вашу работу!
- С превеликим удовольствием, Жан-Пьер! - ответил Аврелий. - Однако, как я вижу,
"поскорее" навряд ли получится...
И магистр вернулся за пульт...
Проклятый Иуда пробыл на Троне Еретика до обеда. Он безудержно вопил, метался в
зажимах от нечеловеческой боли. Он стонал и плакал, умоляя магистра прекратить дознание,
но тот, довольно ерзая, только прибавлял напряжение. Джером несколько раз выводил
отступника из бессознательного состояния, делая это все с большим и большим трудом. При
последнем включении Трона у Жан-Пьера пошла изо рта пена, и Аврелий, поняв, что
перегнул палку, вырубил питание, после чего, довольный собой как никогда, потянулся в
своем кресле, разминая затекшие суставы:
- На сегодня достаточно. После обеда займемся этими двумя. Опыт подсказывает мне,
что они будут малость посговорчивее...
И, пронаблюдав, как недвижимого Иуду отволокли обратно в клетку, Аврелий
отправился мыть вспотевшие от напряженной работы руки...
Вацлав пришел менять меня сразу же, как только все присутствующие на процедуре
удалились. Видимо, окончательно смирившись со смертью старого боевого товарища, он
находился в нормальном для себя настроении меланхолично-спокойной задумчивости.
- Идите перекусите, брат Эрик, - сказал поляк, усаживаясь на мое место. -
Добровольцы прикатили полевую кухню и привели неплохого повара. Единственная радость
за прошедшие пару суток...
Но не от полевой кухни витал по лагерю запах жареного мяса - магистр Конрад на
вершине ближайшего холма проводил первое Очищение Огнем. Напоминая в безразмерной
плащ-палатке растолстевшую летучую мышь, коротышка прыгал вокруг бушующего
пламени, поминутно добавляя очередную порцию горящей струи из переносного огнемета.
Правда, сжигал он не живого человека. За оказанные ордену Инквизиции неоценимые услуги
один из друзей Проклятого - выдавший нам его детей Жан-Жак - удостоился своего
законного права миновать Трон Еретика и, прежде чем принять Очищение Огнем, самым
гуманным образом быть удавленным веревочной петлей. А дабы никто из нас не тратил и без
того недостающее время на сооружение виселицы, обязанности штатного висельника
любезно принял на себя брат Вольф, чьи сверхмогучие руки выполняли подобную работу
быстро и эффективно. Так что Корпус сдержал данное Жан-Жаку слово - в отличие от всех
остальных он вошел во врата Рая, минуя обычное мучительное дознание.
После и впрямь недурного обеда я решил прогуляться и проверить несение службы
моим вторым взводом. На пороге трейлера-казармы Пятого отряда мне попался на глаза
скучающий замком Гонсалеса Марчелло, который сидел и читал затертую толстую книгу.
- Можешь не напрягаться, - остановил я собравшегося было встать при виде трех моих
крестов бойца. - Получается, что по должности ты сейчас старше меня... Что читаешь?
- Да черт его знает. Взял у брата Карлоса в его походной библиотеке, - Марчелло
захлопнул книгу и протянул ее мне. - Корка вылиняла, а титульный лист вырван. Короче,
там про одного матроса, как он на остров попал, а на том острове одни шибздики ростом с
автоматный патрон обитали...
- Понятно. "Приключения Гулливера".
- Во, точно! Так этого матроса и звали. Знакомая байка, да?
- Довелось по молодости почитать, - я собрался было идти дальше, но внезапно был
остановлен стукнувшей по мозгам мыслью. - Как ты считаешь, Марчелло, а брат Карлос не
будет возражать, если я возьму у него что-нибудь на несколько дней?
- Думаю, нет. Он у нас щедрый в этом вопросе. А что вам принести?
- А что там еще есть?
- Ну, "Робинзон Крузо", потом этот, земляк брата Карлоса, "Дон Кихот". Что еще? Про
рыцарей пара книг и еще с десяток всяких разных. Одну только не рекомендует нам читать;
говорит, шибко там все в алчности погрязшие, режут друг друга из-за золота да еще пацана
сопливого за собой таскают. Полный кошмар, одним словом. И называется соответственно:
"Остров Сокровищ". Хотя, если хотите, можете ради интереса пролистать...
- Неси "Робинзона...", про рыцарей и про пацана тоже. Буду возвращать по одной.
Идет?
- Да без проблем...
Кэтрин, угрюмая и неприветливая (уж было с чего!), покосилась на водруженную перед
ней на стол увесистую стопку книг.
- Господин надзиратель, - не глядя на меня, она, казалось, разговаривает с "Тайной
Вечерей", - сегодня прохладно. Как можно скорее распорядитесь включить генератор. Без
электричества обогреватели не работают, а мне еще хотелось бы искупать ребят и постирать
их одежду...
Три пары детских глазенок не отрываясь смотрели на меня из-под укутавшего всех их
вместе теплого одеяла.
- Да, конечно, - я почувствовал себя неловко от такого пристального внимания. -
Немедленно устрою. Можешь взять для стирки и купания вон тот... вон то корыто.
Пустой бак, используемый когда-то Виссарионом для одной из мучительнейших пыток
- пытки водой - был реквизирован рыжеволосой на нужды ее детского сада. Пока я снаружи
запускал генератор, она закатала рукава и принялась наполнять водой громоздкую посудину.
Вернувшись в помещение, я поймал себя на мысли, что в какой-то степени любуюсь, как
Кэтрин занимается своими делами: морщит носик от попадающих ей на лицо брызг,
вытирает их полотенцем и, сосредоточенно прикусив нижнюю губку, неуклюже набирает
следующий ковш. Что ни говори, а роль няньки, хоть и не совсем подходила к ее
элегантному облику, но была куда предпочтительней, чем роль гостьи Комнаты Правды
Аврелия.
Я сел за стол и, перелистав страницы первой попавшейся книги, поинтересовался:
- Ты умеешь читать?
- Еще спрашиваете! - обиженно фыркнула она, не прекращая переливать воду. - Я
училась в Медицинской Академии!
- Наверное, не очень успешно, раз очутилась в таком окружении, - хотел продолжить я
едва начатую беседу, но, оказалось, неудачно.
- Не лезь ко мне в душу, понял... господин надзиратель! - вспыхнула она в своей
обычной манере и, отложив ковш гневно булькнула кипятильником по воде.
- Да я вообще-то и не думал, - я отложил книгу и поднялся, намереваясь покинуть их
милую компанию. - Вот, почитаешь детям кое-что, когда освободишься. Потребуется
какая-либо помощь, кликнешь Тадеуша. Он снаружи...
Кэтрин догнала меня уже у двери трейлера.
- Господин надзиратель, погодите! - Она обернулась на детей, после чего вполголоса
спросила: - Как там Жан-Пьер?
- Да как он может быть, - ответил я. - Готов без промедления под всем подписаться, но
ты же понимаешь - пока Аврелий не превратит его в забитую овцу, дела его будут не ахти, -
до меня вдруг дошло, что я как-то чересчур уж разоткровенничался, а потому пришлось
поспешно закругляться. - Держится. За ним приглядывает дьякон-медик, так что...
Я не стал договаривать "умереть ему не дадут", а просто вышел под дождь, прикрыв за
собой дверь.
Церемония Прощания состоялась ближе к вечеру. Тела одиннадцати погибших
уложили на сооруженный специально для этого деревянный помост и кремировали, как и
предписывают Устав и законы Братства. Перед кремированием Бернард произнес
приличествующую случаю речь и самолично поднес факел к сырым, а потому обильно
пропитанным бензином дровам. Огонь отражался от мокрых из-за непрекращающегося
дождя лиц построенных в каре Охотников и уносил к небесам вместе с дымом души павших
смертью храбрых братьев. Никто из магистров, с головой поглощенных своей неотложной
работой, проститься с подчиненными бойцами так и не вышел...
Михаил уже взбирался в трейлер Проклятого, намереваясь сменить сидящего там с
обеда Вацлава, когда я окликнул его на пороге:
- Не спеши. Иди-ка отдохни до утра. Буду писать отчет об операции, объяснительную о
гибели Виссариона да еще надо подготовить три извещения о смерти, - я потряс у него перед
носом толстой кипой форменных бланков. - Днем-то, видишь, не до этого.
- Как скажете, ваша взводная милость! - Довольный Михаил развернулся и побежал
обыгрывать в запрещенные лишь на бумаге Устава карты своих соседей по новой казарме -
те, плохо зная моего заместителя, еще не догадывались, с каким шулером имеют дело.
Эркюль и Лаврентий - послеобеденные клиенты Аврелия - лежали на своих нарах и
тихо постанывали в полузабытье. В фургоне витал резкий запах мочи - очевидно, не все
стоически реагировали на причиняемые Троном страдания. Джером заканчивал уборку,
протирая сухой тряпкой только что вымытый пол. В кабинете Виссариона, ставшего со
вчерашнего дня и моим тоже, его уже заждалась боевая подруга - недопитая бочка кагора.
Забросив тряпки, ведро и швабру в стенную нишу, он устало взглянул на меня и заковылял
прочь от осточертевшей ему за день Комнаты Правды.
Жан-Пьер, немного оклемавшись от утренней экзекуции, сидел на нарах возле стены,
поджав колени под небритый подбородок. Лицо этого тщедушного человека при свете
тусклой лампочки отливало нездоровой восковой бледностью, а глаза не моргая смотрели
прямо перед собой.
- Вы в порядке? - проверил я на всякий случай его самочувствие.
- Ну если считать порядком то, что еще не умер, тогда - да, - не произведя ни единого
телодвижения, отозвался он одними губами.
"Ну и ладно, раз огрызаешься", - подумал я и, обложившись документами, взялся за
жутко нелюбимую мной нудную бумажную работу. И, скрипя чернильным пером, даже не
подозревал, что через несколько минут произойдет тот самый момент, который и переломит
всю мою дальнейшую жизнь...
"Любопытство сгубило кошку" - гласит одна из присказок брата Михаила. Нечто
подобное случилось и со мной. То, что толкало меня читать между строк Святого Писания;
то, заставляло прятать в обшивке семинарских стен крамольные труды Паоло Бертуччи; то,
что еще до сих пор тратило часть моих денег на мало-мальски достоверную историческую
литературу, теперь нанесло свой решающий и коварный удар в спину. Да, командира
Одиннадцатого отряда, как и ту пресловутую кошку, сгубило чисто человеческое
любопытство! Проигнорируй я тогда затеявшего со мной беседу Проклятого Иуду, заставь
его заткнуться своим правом тюремщика и пошли, наконец, мерзкого еретика к чертовой
матери, и поживать мне в старости (если бы дожил, конечно) где-нибудь под Ватиканом,
наслаждаясь законной отставкой. Но я не сделал всего этого. А коли так, то к чему теперь
жалеть? Что было, то было, а чего не было, то и Дьявол его побери!
Иуда что-то проговорил себе под нос. Я, не разобрав, от рвался от писанины и
переспросил:
- Вы что-то хотели, Жан-Пьер?
- Я говорю: так, наверное, всегда бывает - как ни готовься к встрече с болью, как ни
крепись, а она все равно оказывается сильнее, чем ожидаешь...
И он со стоном вздохнул.
Я не нашелся, что ответить, и вернулся к отчету.
- Извините, господин надзиратель, я вас вчера правильно расслышал? - Проклятый,
кряхтя, придвинулся по нарам в моем направлении настолько, что если бы захотел, то мог бы
легко дотянуться через клетку до края моего стола. - Вас зовут Эрик Хенриксон? Тот самый
Эрик Хенриксон?
Я опять оторвался от бумаг:
- В каком смысле "тот самый" ?
- Ведь это же вы чуть больше года назад обезвредили это чудовище - Люцифера? Вся
Святая Европа твердила об этом.
- Да, это сделал мой отряд, - отложив перо в сторону и потерев уставшие глаза,
сознался я. - Ив том числе те три бойца, чей пепел был сегодня развеян над заливом...
Только не вздумайте говорить мне, что сожалеете. Не поверю.
- Не скажу, - он замялся, - они же все-таки убивали моих друзей... Но, господин
надзиратель, мне действительно очень жаль, что все так получилось. Я не желал проливать
ничью кровь.
- Возможно, если то, что говорят о вас люди - правда. Однако факты, Жан-Пьер, - они
твердят об обратном. Вы просто могли сдаться вчера без боя.
- Я именно так и собирался поступить, но... - Иуда разочарованно развел
перебинтованными запястьями. - Мои друзья поклялись защищать меня до самой смерти, а
отговорить их я не сумел.
- Странно, не правда ли? -Я уже полностью наплевал на кодекс отношений
"тюремщик-заключенный" и вступил с арестантом в дискуссию. - Вы считались их лидером,
а они вас не послушались.
- Это трудно понять... Да, они видели во мне лидера, хотя я никогда и не претендовал
на это. У них сложились на меня определенные взгляды, а я... я не разрушал их. Скорее даже
потакал им, ведь в окружении этих людей мы с семьей чувствовали себя в безопасности.
Отплатить им за это я не успел... Все вышло как-то само собой. В начале нашего бегства мы
с Магдой и детьми... - он вдруг осекся. - Простите, господин надзиратель, но я вроде бы не
должен с вами общаться, мне за это...
- Ладно уж, валяйте, раз начали, - я отодвинулся от стола и, приставив стул к стене, сел
поудобней. - Только не думайте, что уболтаете меня, как та леди Винтер своего вертухая, и я
вас выпущу. Бесполезно! И слез с вами проливать не буду, хоть и сентиментален, к своему
глубокому сожалению.
- Вы знакомы с Дюма? Невероятно!
- Я много с кем знаком, а вот теперь еще и с вами. Однако отнюдь не польщен этим, уж
извините.
- Нет, не обижайтесь, я без задней мысли. Просто мне хотелось... - он недоговорил,
чего ему хотелось, и вернулся к начатой истории. - Так вот, господин надзиратель, мы
колесили по всей стране, останавливались в глухих деревнях на постоялых дворах, чтобы
кто-нибудь, не дай Бог, не узнал нас. Мне приходилось постоянно бинтовать голову, скрывая
свой шрам; прикидываться то больным, то сумасшедшим. Но Пророк уже развесил везде мои
портреты, и однажды это таки случилось. Группа молодых людей окружила нас в таверне
близ Штутгарта, и их вожак бросил передо мной на стол инквизиторскую листовку с моей
наполовину придуманной подноготной. Я понял, что это конец. Дети испугались, а Магда
заплакала, но вожак компании улыбнулся и протянул мне руку. "Рад знакомству с великим
человеком, Жан-Пьер, сказал он. - Я - Алонзо, старший этой искательской общины. Мы с
друзьями восхищены вашим мужественным поступком. Очень вас прошу быть гостями
нашего поселения в паре километров отсюда". Деваться нам было некуда, и мы разумеется,
согласились. Эти искатели оказались замечательными людьми и, к слову сказать, весьма
образованными. Они подолгу расспрашивали меня обо всем, а я, благодарный за хлеб, воду и
кров, охотно делился с ними мыслями, взглядами, идеями... Даже не подозревал, как те
повлияют на их привязанность ко мне!.. Алонзо и почти все его друзья погибли вчера на
оборонительных башнях, господин надзиратель. Погибли, защищая меня и моих детей.
Иуда опустил голову и замолк. Я тоже сидел, слушая тишину, нарушенную только
однажды перевернувшимся в боку на бок Лаврентием. Вскоре Жан-Пьер продолжил:
- Потом на нас вышли местные инквизиторы и вновь пришлось убегать. Но искатели
уже не покидали меня, оберегая от всяческих опасностей и лишений. По пути к нам
присоединялись другие гонимые властью протестанты, такие, как вот Эркюль и Лаврентий...
- А Кэтрин? - сам не зная почему спросил я.
- Кэтрин? ...Кэтрин появилась недавно. Магда - моя жена - сильно заболела в дороге.
Это было уже в парижской епархии. Кэтрин служила дъяконшей-медиком в деревушке близ
Реймса. Мои друзья приволокли ее к нам с мешком на голове и связанную. Когда она узнала
меня, то сказала, что мне достаточно было бы просто попросить о помощи. А потом, -
Жан-Пьер хило улыбнулся, - взяла да свернула нос слишком уж отличившемуся в ее
пленении Морису...
"Надо будет приглядывать за своим", - рефлекторно почесав переносицу, запомнил я.
- ...который тут же и вправила ему на место, - Жан-Пьер снова сделал длинную
паузу. - К сожалению, Магда умирала, и Кэтрин уже ничем ей помочь не могла...
Добрейшая, заботливая Кэтрин - ведь она не отходила от постели моей жены до самой ее
смерти. А после осталась с нами, найдя наше общество наиболее подходящим для своего
бунтарского характера... Господин надзиратель, а можно мне воды?
Я взял у него кружку и наполнил ее из своего графина, а не из арестантского бака, где,
по-моему, уже плавали стайки маленьких лягушат. "Пришлю завтра Энрико, пусть
вычистит", - наказал сам себе я.
- Благодарю вас, - Жан-Пьер приложился к кружке и, не допив, поставил ее рядом с
собой, после чего продолжил ностальгические воспоминания. - Когда мы сговорились с
русскими - ну не было это предательством, клянусь вам! - нам потребовалось место на
побережье, чтобы дождаться нанятого ими пирата. Настоятель Ла-Марвея дьякон Олаф был
моим хорошим знакомым и согласился приютить нас при условии, что мы не навлечем на
него беду. Я пообещал... И я солгал, господин надзиратель! Заботясь лишь о себе, я погубил
множество ни в чем не повинных людей: искатели, торговцы, служители приюта... Но как ни
горько признавать это, первой я подставил под удар свою семью...
- Вот здесь я с вами, Жан-Пьер, абсолютно солидарен, - мое любопытство достигло
апогея, и я наконец-то задал ему вопрос, который и не давал мне покоя долгое время. - И
чего вам не сиделось в Ватикане - на этой, так сказать, вершине мира? У вас ведь было все, о
чем только можно мечтать: положение, деньги, слуги, роскошный дом, слава, в конце
концов. Что за бзик тюкнул вас по вашему крещеному лбу?
Он зачем-то потрогал свой крестообразный шрам и уставился в пол, как будто бы я
застукал его за неким постыдным занятием.
- Не уверен, что смогу вам это объяснить, но постараюсь, - Жан-Пьер говорил
размеренно, обдумывая каждую последующую фразу. - В молодости я фанатично был
предан нашей религии и Вере. Предан настолько, что каждую ночь засыпал с мыслью, а не
нарушил ли я сегодня какую-нибудь из десяти божьих заповедей. Собственно говоря, я и до
самого верха-то смог добраться лишь потому, что никогда не сомневался в приказах
вышестоящих; искренне считал, будто исходят они от самого Господа Бога. Мое служебное
рвение той поры восхищало всех руководивших мной, и, если бы кому потребовался пример
для подражания, я бы мог как никто другой выполнить эту роль, честное слово... Первые
сомнения посетили меня, когда я дослужился до епископа и узнал, насколько то, о чем
проповедовали мои коллеги, отличается от поведения их же самих. Быть пастором проще -
сидишь в своей деревеньке, высунешь нос в центр округа пару раз в год и все, а вот епископ
- совсем иное. Уже высший свет как-никак. Однако несмотря ни на что я продолжал истово
служить Ватикану, считая, что это сам Дьявол очерняет в моих глазах всех моих соседей -
честнейших и преданейших Слуг Всевышнего. Так или иначе, но со временем я стал
архиепископом, а вскорости - вы, пожалуй, помните тот год, когда практически
одновременно скончались четверо Апостолов? - был избран Пророком и на свою последнюю
должность...
...Разумеется, я прекрасно помнил то, о чем упоминал Жан-Пьер. Пророк плакался
тогда народу: дескать, Господь забирает из рядов его приближенных лучших из лучших,
дабы на их освященные места пришли другие, более молодые, но не менее достойные
служители Веры. Страна очень долго пребывала в трауре...
- ...Те четверо скончались от некой жуткой формы сифилиса, так как сообща
пользовались услугами выловленной пограничниками на побережье Африки чернокожей
блудницы. Но это я выяснил гораздо позже... В общем, попал я в Ватикан довольно-таки
молодым. И уж тут-то, думаю, послужу небесному Отцу своему в полную силу! Но первое
тяжелейшее потрясение испытал сразу же на церемонии Введения В Избранные... Скажите,
господин надзиратель, вы верите в чудеса?
- Я, Жан-Пьер, верю в то, во что мне положено верить по службе, - уклончиво ответил
я.
- А я верил! Действительно верил, хотя за всю жизнь так и не увидал ни одного. Верил
скупым чернильным строкам: вознесение Илии, говорящая ослица, иерихонские трубы,
сверхсила Самсона, фокусы Моисея и Христа... Верил, а ведь живу за сотни и сотни лет от
той эпохи, в которую якобы все это происходило.
- Я не иллюзионист и за Моисея не отвечу, но с позиции командира отряда могу
сказать с полной уверенностью: истории о Самсоне уж больно попахивают детскими
сказками, - сам того не желая, поддакнул я Жан-Пьеру и поежился, вспомнив, как палка
наставника Семинарии хаживала по моей спине за такие своевольные комментарии Ветхого
Завета. - Есть у меня среди бойцов пара-тройка, которые уложат в одиночку пятерых
противников за раз, но тысячу!... Да Самсона бы просто затоптала эта толпа, и кастет из
ослиной челюсти не помог бы. И про возраст разорванного им льва говорится: "молодой".
Кто теперь пояснит, насколько молодой, может, всего пару недель от роду...
- Да-да, вы, безусловно, правы, - согласно закивал Жан-Пьер. - Когда начинаешь
дотошно рыться в этих вещах, некоторые чудеса моментально перестают таковыми
являться!.. Но всерьез задумываться о подобном я стал, только заработав вот это, - он указал
на свою апостольскую метку над переносицей. - Вы небось читали про древний Иерусалим,
Гроб Господень, Благодатный Огонь?..
- Еще бы! Это есть во всех семинаристских хрестоматиях.
- А вы никогда не задумывались, почему процесс его появления окутан столь суровой
тайной? Ведь это же настоящее чудо; его должны наблюдать тысячи людей; от этого их Вера
бы только укрепилась!
- Чересчур задумываться, Жан-Пьер, в Братстве Охотников не принято, а вообще, - я
пожал плечами, - не знаю. Может быть, он не выходил при посторонних. Стеснялся
по-своему.
- Да чтобы Господь стеснялся являть чудеса своим рабам? - Жан-Пьер снисходительно
посмотрел мне в глаза. - Надеюсь, вы шутите? Нет, просто никакого чуда, господин
надзиратель, там не было, вот и вся причина тайны. Заходил Господний Служитель внутрь
гробницы, доставал из складок рясы коробок спичек и зажигал светоч, а мнение толп
собравшихся вокруг храма верующих превращало банальный светильник в благодатный
огонь!
- Так, значит, и ваш апостольский знак тоже никакое не чудо?
- Именно к этому я и веду! А знак мой, напротив, является символом того, что никаких
чудес не бывает. Любые чудеса, если изучить их со всех сторон, имеют под собой
прозаическую основу. Вот тогда-то, с церемонии Введения и началось мое, как бы это
магистр Аврелий назвал, падение в отступничество. Сейчас смешно вспоминать, а вот в тот
день... Ведут меня Апостолы по коридору, молитвы разные мне читают, а сами поглядывают
так хитро-хитро. Ну а я естественно, готовлюсь: сейчас разверзнутся небеса и длань
Создателя своим огненным перстом осенит мое чело! Благоговею перед Великим
Таинством... И что же вижу? Кузницу! Обыкновенную кузницу, где здоровенный амбал
накаливает в горниле бычье тавро в форме креста! И пока я допетрил, что к чему,
Апостолы-то похватали меня за руки - за ноги, а этот исполняющий обязанности господнего
перста живодер припечатал клеймо аккурат к моему лбу! Ужас: боль, крики, слезы, вонь...
Очнулся, а передо мной уже Пророк сидит. "Добро пожаловать, - говорит, - верный мой
слуга в наше высшее общество! Вы более чем славно послужили мне у себя в епархии, будем
надеяться, не ударите в грязь лицом и здесь. Но само собой, ни слова никому, что тут было, а
то вот этот херувим может так же легко затворить ваши уста посредством вырывания языка.
А это в отличие от Валаама никак не станет для вас временным неудобством...".
В принципе я не удивился тому, о чем рассказывал Жан-Пьер, но все равно, когда
слышишь такое от человека, еще недавно стоящего у руководства государством,
прикасавшегося к его секретам и видевшего святая святых ватиканской элиты,
волей-неволей ощущаешь сильное головокружение. Такое, которое всегда возникает от
соприкосновения с правдой; такое, какое должны были, по всей видимости, испытывать
Адам и Ева при вкушении запретного плода познания Добра и Зла.
Жан-Пьера же было не остановить. Человек знал, что вот-вот умрет мучительной
смертью, и взахлеб выговаривался первому (а точнее сказать - последнему), кто не стал
измываться над ним, а проявил лишь малую толику внимания и терпимости. Щеки его
раскраснелись, и даже в глазах появился некий жизнерадостный блеск. Вернее, там было
ровно столько блеска, сколько и оставалось ему радоваться в своей истекающей жизни...
- Делать нечего: работаю, по стране болтаюсь, проверяю приюты, школы и прочие
образовательные учреждения. А у самого все идеалы внутри рушатся, когда вижу, что
творится в новом моем окружении. Вы не поверите: все десять заповедей коту под хвост!
Среди Апостолов разврат, пьянство, забавы идиотские. Глумятся по-черному в подвалах
Главного магистрата. Представляете: даже "не убий" и ту не соблюдают - по живым
мишеням из оружия там упражняются! Гляжу я на это, а сам от такого Содома еле ноги
передвигаю, особняком держусь, все больше стараюсь по командировкам да по инспекциям.
На периферии нравы попроще, подобрее как-то... Ну и, понятное дело, прослыл среди своих
"белой вороной". Смеются мне в спину, смотрят косо. Даже Пророк на это внимание
обратил! "Не надо строить из себя архиправедника. Семья семьей, а служба с
...Закладка в соц.сетях
