Жанр: Электронное издание
Elhaet16
...была рослая, с широкими плечами, большим количеством мяса на костях и куда
больше напоминала лошадь, чем наши кентавры. У нее были густо накрашенные синим
брови и высветленное особой пудрой лицо. Повсюду ее сопровождали резкий запах и
громкий голос. Я прятался от нее, и она мучила моих сестер, пытаясь подкупить их
сладостями с Вио. Но в конце концов она обнаружила и меня, выковыряла из щели между
шкафами, где я хоронился, и потащила к себе. Сестры мои, стирая с себя платками ее
липкие поцелуи, хмуро жевали в гостиной. Дед, сильно смущенный, держался бодрячком.
У лакея, прислуживающего за столом, был подчеркнуто сонный вид. Отец, по
обыкновению, скрывался в глубине дома, а Гатта, едва мелькнув, сразу уехал в город.
Завладев мною, родственница взревела (я с ужасом смотрел на ее обнажившиеся
зубы - такие же желтые, как и белки ее глаз):
- Бедняжка! Сиротка!
Жгучая вонь ее духов опалила мою носоглотку, слезы выступили у меня на глазах.
Она шумно всхлипнула и спросила, каково это - жить, зная, что убил собственную
мать?
Я не понял вопроса - поскольку он не имел ничего общего с тем миром, где я
доселе обитал, - и только попросил, чтобы она меня отпустила. В принципе, я мог ее
укусить или отдавить ей пальцы ног, но не хотел быть невежливым и проделывать все это
до того, как провалю мирные переговоры.
Она продолжала громогласно рассуждать о детях и их странных связях с
родителями, о том, что эти связи следует обрывать прежде, чем они превратят человека в
чудовище. Я уже приподнял ногу, чтобы исполнить задуманное, как вдруг родственница
пискнула и поперхнулась, как будто я был пирожным и застрял у нее в горле. Меня легко
отделили от этой женщины, и за ее плечом я заметил отца. Он был в своей любимой
заношенной домашней куртке со шнурами. Шнуры лежали на отцовской груди как-то
неправильно, образуя искаженный узор. Установив это, я начал искать причину опасному
нарушению исконного порядка. И только после этого обнаружил, что папа держит в
поднятой руке лучевик. Дуло упиралось родственнице в шею за ухом, как будто папа
собирался произвести какую-то медицинскую процедуру, вроде инъекции. Двоюродная
родственница сморщилась, пытаясь скосить глаза так, чтобы увидеть папино лицо, но ей
это никак не удавалось. Сестры и дед сидели за столом рядком и безучастно наблюдали за
происходящим.
- Я... - сдавленно произнесла гостья.
- Вон, - сказал папа и сильнее вдавил лучевик в ее упругий загривок.
- Я, - повторила она чуть увереннее, но папа не позволил ей продолжить. Он
оттеснил ее к лестнице и сильным толчком отправил вниз по ступеням. Она скатилась,
издавая ужасающий грохот, как будто была сделана из деревянных деталей, плохо
скрепленных между собой. Я подумал, что она, должно быть, убилась. Отец перегнулся
через перила и сказал двум лакеям и одному приживале, что с величавым недоумением
взирали на неподвижную женскую тушу:
- Подберите и отправьте на Вио!
Затем он вернулся в гостиную.
Дед мельком глянул на сына, взял из вазочки маринованную ягоду, деловито сунул в
рот и осведомился:
- А кстати - кто ее пригласил?
Папа пожал плечами и, не сказав ни слова, ушел к себе. По пути он задел меня и
легонько щелкнул по носу, даже не посмотрев в мою сторону. От обожания я впал в
своего рода каталепсию, и нянька, набежав с негромким медвежьим мычанием, унесла
меня, точно вырезанную из пластика фигуру.
После своего возвращения тетя Бугго начала играть главенствующую роль в моей
жизни, но преклонение мое перед отцом от этого не уменьшилось. Оно так и сохранялось
в неприкосновенности на глубине моего сердца.
Каково же было мое удивление, когда однажды рано утром папин грустный
камердинер разбудил меня и передал повеление немедленно явиться к господину Анео. Я
не поверил собственным ушам и, больше для того, чтобы проверить истинность
услышанного, спросил:
- А можно взять с собой няньку?
Я совсем не хотел тащить с собой няньку, но камердинер сказал:
- Можно, только побыстрее.
Тогда я выбрался из постели, а камердинер помог мне одеться. Раньше я всегда
одевался без посторонней помощи и был уверен, что все эти личные слуги только мешают
нормальным людям, но оказалось, что я ошибался: опытный камердинер затолкал меня в
одежду раза в три быстрее, чем это обычно делал я сам. Я даже поразился тому, как ловко
у него это получилось.
Нянька, вырванная из когтей какого-то из ее многочисленных ночных кошмаров,
зевнула с огромным облегчением и полезла в шкаф за одеждой, ужасая камердинера
своим необъятным пеньюаром.
- Рекомендую деловое платье, - сказал камердинер и вышел.
Нянька явилась вскорости. Она облепила себя тесным платьем, украшенным
многочисленными буклями в самых разнообразных местах пышной нянькиной фигуры.
Если не присматриваться к фасону, то казалось, будто нянька моя вся поросла крупными
бородавками.
Отец ждал нас, полностью готовый выйти за пределы дома. Машина тихо ворчала -
островок суверенного государства Анео во внешнем море, что беспорядочно плескалось
сразу за садовой оградой.
- Садись, - сказал мне отец вместо приветствия.
Мы с нянькой полезли вдвоем на заднее сиденье, а отец изящным движением занял
место водителя и сразу погнал вперед. Я ни о чем не спрашивал. И даже не пытался
угадать, куда мы мчимся - да еще так рано, что не все ночные призраки успели
попрятаться по шкафам и гробам.
Затем отец затормозил возле большого желто-серого здания. Оно было из тех
громоздких сооружений с раскормленными колоннами и ступенями, которые словно
мыши объели. Такие дома только проигрывают от любых попыток украшательства -
будь то лепнина, бетонное воспроизведение эскиза известного мастера, или просто
обычная покраска.
При виде этого дома я ощутил, что случилась неприятность.
- Идемте, - сказал отец. И добавил, морщась: - Я избавил бы тебя от этого, но
твой брат - на Вио, а дед слишком стар и может разволноваться. Необходимо
присутствие двух членов семьи приемлемого возраста.
- А я приемлемый? - забеспокоился я. - Может быть, стоило лучше взять Одило?
- Ни одна из моих дочерей, - отрезал отец, - не должна здесь появляться. Это
совершенно не место для особы женского пола.
И тогда я наконец понял: речь идет о тете Бугго. Но судя по тому, что папа был
очень зол, с ней ничего серьезного не случилось.
Нянька, двигаясь задом вперед, выкарабкалась из машины. А когда она
выпрямилась, то увидела, что на ступенях стоит человек в форме и смотрит на букольки
ее платья - так, словно примеривается каждую повертеть между подушечками пальцев.
Нянька смерила его презрительным взором.
Тут из машины одновременно появились мы с отцом, и всякий обмен взглядами
между моей нянькой и стражем в форме прекратился сам собою. Отец легкими, точными
шагами взбежал по ступенькам.
Мы поднялись следом - и почти тотчас оказались в небольшом помещении,
выкрашенном отвратительной блеклой краской. Половина комнаты была отгорожена
стальной решеткой, за которой угадывались смутные тени. На второй половине
находились стол, кресло и служебный стереовизор. В кресле помещался худенький
человечек неопределенного возраста суетливый и вместе с тем начальственно
малодоступный.
Стереовизор был включен, и пространство перед креслом начальственного
человечка заполнялось танцующими девушками в причудливых одеждах из программы
"Движение красоты" (на самом деле она рекламировала здоровое питание от одной из
фирм шестого сектора).
Время от времени в помещении мигало, девицы исчезали, и их место занимали
угрюмые оперативники и свидетели с исключительно невнятной дикцией. Звук, к тому же,
перекрывался металлическим голосом диспетчера: "Драка в районе Мясного рынка. Три
ножевых, один пострадавший скончался... Изнасилование в Сырятах... Малолетняя
проститутка из Хедео взята на краже, пятый квартал..."
Дежурный безрадостно щурился на эти возникающие перед ним дергающиеся
образы и делал короткие записи у себя в планшетке. Затем, ко всеобщему облегчению,
возвращались легкомысленные особы, пляшущие босиком на синтетической траве. После
очередной сводки с места происшествия хотелось позвать дюжину слуг и приказать им
проветрить комнату и вымыть пол.
- Э? - сказал наконец человечек, нехотя поворачиваясь в нашу сторону. Он сунул
в рот пару хрустящих энергетических орешков и захрумкал ими, одновременно с тем, не
глядя, что-то опять отметил в своей планшетке. - Вы по поводу?..
Он сунул руку под стол и пошарил там. На отгороженной половине комнаты
вспыхнул ослепляющий белый свет, как бы отрезая от пространства лакомый ломоть.
Тени, угадываемые за решеткой, сделались плоскими и чересчур яркими. Словно их
там нарисовали. Двое лежали на узкой скамье; один, с неподвижным, искаженным лицом,
обвисал у стены, прикованный к ней наручниками. На полу благодушествовал толстяк с
подбитым глазом и вырванным из одежды клоком. Две блеклые женщины вертелись в
углу, почему-то злобно поглядывая на моего отца.
- Шлюхи, - весело сказал мне дежурный и подмигнул. - При ярком свете -
просто жуть, верно, малец?
Мой отец слегка потемнел лицом, а я так и ахнул. По рассказам тети Бугго,
проститутки - наглы и ярки, как птицы на богатом пляже. А эти выглядели так, словно
их перед тем долго варили.
Женщины за решеткой зашипели. Дежурный хмыкнул и выключил стереовизор. В
комнате сразу установилась тишина, и голос моего отца прозвучал изумительно твердо:
- Анео.
- А, была такая, - непонятно обрадовался дежурный.
- Где она?
- А здесь.
Он встал и подошел к решетке. Поводил глазами.
Мы трое тоже приблизились. Мне казалось, что если тетя Бугго и здесь, то я ее
попросту не узнаю. Ни один из Анео - так мне думалось тогда - не способен на
полноценное существование вне дома, сада, корабля или завода, принадлежащих семье.
Без надлежащего обрамления, без достойного вместилища.
Однако затем, увидев наконец Бугго, я сразу ее узнал. Оказавшись в этом месте, она
ничуть не изменилась. Она сидела в углу, подальше от шлюх, и играла в кругляши с
каким-то громилой. Громила и загораживал ее от нас. У него была перевязана голова
тряпкой, жесткой от засохшей крови.
- Бугго, - негромко окликнул тетку ее брат.
Она тотчас подняла голову и встретилась с ним глазами.
- Я сейчас, - молвила она как ни в чем не бывало. Затем бросила кругляши и
подошла к решетке. С ее плеч свисал длинный, просторный черный плащ, небрежно
волочившийся за ней по заплеванному полу. - Спасибо, что пришли.
Громила медленно повернулся и проводил ее тоскливым взглядом.
- Вы подтверждаете, что это Анео? - спросил отца дежурный, опять жуя.
- Да, - сказал отец, не сводя глаз со своей сестры. Не то пристыдить ее хотел, не
то - убедиться, что с ней все в порядке.
- А вы? - повернулся дежурный к моей няньке, и тотчас его глазки запрыгали по
"бородавкам" на ее платье.
Нянька негромко, с некоторым достоинством промычала, а я подошел ближе к тете и
произнес:
- Второй член семьи - я. Да, я подтверждаю, что это - Бугго Анео.
- А, - сказал дежурный, - а я-то думаю, зачем господин паренька с собой привел.
Тут внутреннее радио неожиданно захрипело на стене и, невнятно ругаясь,
крикнуло:
- Заснул, что ли? Два скафандра в "Отрыжке"! Подтверди, как слышишь! Два
скафандра, сильно мятые!
Дежурный подбежал к столу, надавил там невидимую кнопку и, низко
наклонившись к столешнице, заорал что есть мочи:
- Я оформляю!! !
Затем отпустил кнопку и расслабленно приблизился к нам.
- Учитывая пол и обстоятельства - штраф шестьсот экю. Вот бумажная квитанция
и подлинник протокола. Протокол - мне, остальное - вам.
Он сунул отцу листки. Отец взял не глядя и спросил:
- Не много ли - шестьсот? Разве вы не сообщили мне, что оформили
самооборону?
- А также имелось место сопротивление при задержании. Да и вообще. -
Дежурный надавил на пульт, который все это время мусолил в руке, и в дальнем конце
комнаты появилась вторая Бугго Анео. На ней было платье с очень пышной юбкой,
скрывавшей тяжелые прочные башмаки. Это платье было густо измазано грязью и висело
на Бугго клочьями. Действие развивалось в полном безмолвии. Один человек рядом с
Бугго хватался за кусок стены, попавшей в поле зрения оперативной съемки. Другой
лежал на земле - видна была только верхняя половина его туловища с оскаленной
челюстью.
Внезапно Бугго сделала резкий, птичий скачок в сторону, взмахнула рукой и
располосовала лицо стоящему у стены. Тот беззвучно взвыл - на самом деле, должно
быть, орал он очень громко, потому что бесплотная Бугго сильно сморщилась, - упал и
исчез.
Бугго вздернула платье и, выставив башмак, метко попала по носу лежащему. В
следующий миг на нее набросились оперативники. Они смяли Бугго и погребли ее под
собой. На мгновение она вынырнула вновь - изгибаясь всем телом, она висела на крепко
держащих ее руках, - а затем изображение пошло крупной рябью и исчезло.
Дежурный с очевидной неохотой повернулся к нам.
- Во дает, - сказал громила за решеткой.
- Сука! - сказали шлюхи оскорбленно.
Человек, прикованный к стене, плюнул и с презрением отвернулся, а толстяк
счастливо засмеялся.
Один из лежавших на скамье заметил другому:
- Так это Бугго Анео.
Бугго сказала моему отцу:
- Меня оклеветали!
А отец вынул планшетку, вбил в нее номера протокола и бумажной квитанции на
штраф, затем расписался на документах и вручил их дежурному со словами:
- Убедили.
Бугго опять отошла от решетки и стала снимать свой бесформенный плащ
полувоенного образца. Громила пытался ее остановить, но она силком набросила плащ
ему на плечи и закутала:
- Это ведь твое.
- Ты выиграла! - возразил он. - Я честный!
- Конечно, ты честный. Но я ведь возвращаюсь домой, а ты - нет.
- Все равно, это твое, - ворчал он.
- Если бы за мной не пришли, я бы нипочем тебе не отдала, - заверила Бугго.
- У, - сказал громила. - Слушай, пусть твой малец моей позвонит.
- Теода, иди сюда, - позвала меня Бугго.
Я приблизился к клетке вплотную. Там пахло пылью, мочой и немытой плотью. Но
пыль перешибала все. Громила начал рассказывать, то и дело касаясь повязки у себя на
голове:
- Видишь, как вышло. Мамаша послала меня за араком...
- Вы мне лучше скажите имя и номер, по которому послать сообщение, -
попросил я, вынимая свою планшетку.
- Да погоди ты, сперва выслушай, - он сердито махнул рукой. - Меня мамаша
послала за араком...
- Готово! - празднично выкрикнул дежурный. - Забирайте!
Он опять прибег к кнопке на столешнице. Решетка загудела, как будто по ней
прошел ток высокого напряжения, и сама собой, рывком, распахнулась маленькая дверца.
Тетя Бугго, придерживая на себе распадающееся платье, нырнула туда.
- Вот ведь геккон, - вздохнул толстяк. - А меня сюда двое запихивали.
Я быстро сунул громиле планшетку.
- Вбейте номер и имя. Я все передам.
Он взял и принялся, с трудом попадая по кнопочкам, что-то писать.
Бугго вылупилась на свободу, встряхнулась всеми своими лохмотьями, точно
перьями, и смешливо сощурилась на няньку:
- Ну и разжирела ты, оказывается, Тагле! - сказала она.
Нянька надвинулась на Бугго, обхватила ее за острые плечи и прижала к себе -
точно намереваясь погрузить угловатое тело Бугго в свои могучие телеса.
Громила ткнул меня через решетку планшеткой в бок и поплелся на свое прежнее
место, где валялись ненужные кругляши. Отец расписался на прощание в гигантском
гроссбухе, я черкнул подпись вслед за ним, и мы вчетвером покинули помещение.
Теперь я сидел в машине рядом с отцом, а Бугго и нянька устроились сзади. Отец
стремительно гнал прочь от следственной тюрьмы, а я тем временем вынул из кармана
планшетку, чтобы выключить ее, - иначе можно случайно испортить последние данные.
В окошечке тускло светилось: "Мамаша послала за араком". Никаких других сведений
там не содержалось.
- Втемяшилась ему эта мамаша с араком! - сказал я.
Бугго хихикнула с заднего сиденья.
- Хороший парень, кстати. Даже не заметил, что я передергиваю в кругляши. Я его
завтра сама выкуплю.
- Нет, - не оборачиваясь, сказал отец.
Бугго фальшиво просвистела какой-то куплетик.
- Ты больше шагу из дома не ступишь без надлежащей охраны, - продолжал папа.
- Шестьсот экю жалко? - осведомилась Бугго.
- Нет, - сказал отец.
- Может быть, тебе этих гадов жалко, которых я порезала? - Бугго подалась
вперед, напряглась, нацелила плечо папе в спину. - Знаешь, что они сделали?
- Бугго, - сказал отец, - все будет по-моему. Закончим на этом, хорошо?
Бугго сжала губы и замолчала.
Проснувшись, я прислушался к своей комнате и понял, что оттуда исчез звук, без
которого я не представлял моей жизни: нянькино сонное сопение. Было еще очень рано -
судя по бледности неуверенного света в окне. Рассвет только-только надрезал горизонт за
нашим садом, и солнце колебалось под лезвием, словно опасаясь поранить круглые края.
Но нянька куда-то уже ушла.
Я выбрался из постели, завернулся в одеяло и потерянно побрел по коридору. Сам не
знаю, почему я ощутил в тот миг такое невероятное одиночество. Нянькино отсутствие
предательски явило мою отдельность от всего, что представлялось доселе частью
Великого Меня: дом и сад, приживалы и родственники, кентавры и собаки, предки и
книги... Теоретически я знал, конечно, что любой из них обладает самостоятельным
бытием, но на практике никто из них в полной мере не осуществлял этой свободы. Они
послушно оставались составляющими моей жизни.
Я тащился, туго кутаясь в одеяло, как будто боялся окончательно развалиться на
куски и только таким способом мог еще хоть как-то уберечь остатки былой цельности.
Все, конечно, в доме спали.
Кроме тетки. Я увидел полоску света в щель под ее дверью и побежал скорее туда.
После вчерашнего происшествия мне почему-то представлялась Бугго в арестантской
рубахе. Оскалив зубы, она яростно перепиливает тюремную решетку.
Я подбежал и подергал дверь. После некоторого колебания она открылась. Бугго,
вполне мирная, в пушистом ночном одеянии, которое заканчивалось беленькой опушкой
над ее коленками, босая, стояла передо мной и весело щурилась.
- Тетя Бугго, - выпалил я, - а ты не знаешь, куда подевалась моя нянька?
- Я так и знала, что без ее храпа ты проснешься, - она сморщила нос. - Ничего не
поделаешь. Я отправила ее с поручением.
- Какая ты все-таки! - сказал я по-девчонски, чтобы тетя лучше осознала всю
глубину моей обиды. Я не раз слышал, как мои сестры подобным образом выражают свое
полное разочарование друг в друге.
Тетя сказала:
- Раз уж ты здесь, выпьем молока с сахаром!
И взялась за липкий молочник, стоявший на ее рабочем столе в опасной близости к
планшеткам и бумагам, связанным в пачки посередине - точно пойманные зверьки с
ленточкой поперек живота.
- Отец ведь предлагал тебе взять собственную прислугу! - сказал я, хлебая
горячее сладкое молоко. Ощущение цельности постепенно восстанавливалось во мне -
как будто все дело заключалось именно в горячем молоке.
- Собственная прислуга, которую он мне подсунул, - это кошмар, - объявила
Бугго. - Глупая болтливая девка. Я надавала ей по щекам и выставила вон.
- Это потому, что ты офицер, - сказал я. - И привыкла к денщикам.
- Отродясь не имела! - объявила Бугго.
- Почему бы тебе не взять в услужение какого-нибудь из дедушкиных старичков?
- продолжал я вдохновенно. Мне представлялось, что я нашел решение очень важной
проблемы.
- Все ветераны - невыносимые зануды, - объявила тетя Бугго. - Нет хуже
денщика-резонера. Лучше я время от времени буду одалживать у тебя няньку. Все-таки
она - мой боевой товарищ.
Я вдруг зевнул и понял, что окончательно успокоился.
- А куда ты ее отправила?
- В следственную тюрьму, куда же еще, - Бугго удивилась моей недогадливости.
- С письмом, взяткой и суммой штрафа. Нужно же выручать этого... которого мамаша
послала за араком.
Мы переглянулись и расхохотались. Теперь мир вокруг меня восстановился, и
самым близким, самым чудесным человеком в этом мире по-прежнему была моя тетя
Бугго.
- Я так и не понял, - сказал я, блаженно потягиваясь (горячее молоко звонко
булькнуло у меня в животе). - Как ты там оказалась?
- За поножовщину, ты же видел.
- Да, но...
Бугго сжала губы.
- Один в лазарете, в тяжелом состоянии. Второй, к несчастью, почти цел.
- Это которого ты башмаком ударила?
Она кивнула. Помолчав (о, какое это было густое молчание!) добавила:
- Они предатели. - И пожаловалась, точно кукла, беспомощно: - Знаешь, как это
больно, как обидно!
- Но почему они тебя предали?
Она вздохнула:
- Из-за денег. Им нужны были деньги! Они ничего не могли, ничего из себя не
представляли, а я им поверила...
- Я все равно не понял, - сказал я, вмешиваясь в неистовый поток чувств,
захлестнувших мою тетку. - А что они тебе обещали за твои деньги?
Она посмотрела на меня так, словно я был изъяном в атомном генераторе.
- Выкрасть кое-какие улики, что же еще, - сказала наконец Бугго. - Не
догадался? (Я помотал головой). Выпустили только меня! Меня одну! Моя команда
арестована, "Ласточку" попытаются конфисковать...
- За что? - спросил я как человек, которому терять уже нечего.
- За контрабанду оружия, - ответила Бугго точно таким же тоном.
Сойдя со старой орбиты "Эльбея - Хедео - Лагиди" (древесина - медь -
сахарная свекла), "Ласточка" превратилась в блуждающую звезду, и это странным
образом пошло ей на пользу. Особенно после того, как в ее брюхе завелся Охта Малек.
Его влияние на корабль внешне было почти незаметно, однако мутации происходили
постоянно. Изредка Малек возникал в рубке или прямо в каюте Бугго - шерсть заляпана,
глазки счастливо блуждают - и докладывал о новшествах, успешно им введенных. После
чего исчезал.
А "Ласточка" гудела все увереннее и все шибче бегала по исхоженному вдоль и
поперек космосу, притыкаясь то к одной знакомой планете, то к другой. Ее трудолюбивое
чрево наполнялось то посудой и мебелью, то бумагой, то естественными продуктами
питания, а изредка - и пассажирами.
Капитана "Ласточки" знали в десятках фрахтовых контор. Ее любили в портовых
кабачках, и встречные корабли весело салютовали ей в знак приветствия.
"Человек - существо безнадежно провинциальное, - сказал однажды Хугебурка
своему капитану, уводя ее из очередного бара на корабль. Каблуки ее туфель счастливо
сплетались при каждом шаге. - Он будет выстраивать себе провинцию даже посреди
галактики. И всегда ему необходим свой собственный, маленький, насквозь обжитой
мирок. Мой кабатчик, мой бригадир портовых грузчиков, знакомые громилы в знакомом
переулке и личный приятель из числа белых карликов в черной дыре. Чтоб непременно
все свое".
"Ага, - подтвердила Бугго. - Именно. Свой космос. Весь!"
"Думаете - всё, обжили? Везде расставили метки, вешки и фишки?" - спросил ее
Хугебурка, многоопытный.
"Именно, - отозвалась Бугго и посмотрела на него с вызовом. - Куда это вы
клоните?"
"Ощущение безопасности - опасно", - сказал Хугебурка.
"Вы - трупная птица", - фыркнула Бугго.
"Когда дорога становится слишком накатанной, она обрывается".
Тут Бугго оступилась, схватилась обеими руками за Хугебурку в попытках удержать
равновесие, и оба полетели в грязь.
"Я отказываюсь считать, что это символично!" - объявила Бугго, сидя на земле.
В портах принято было демонстративно удивляться тому, что Бугго не стареет. Но в
ее "вечной молодости" как раз не было ничего удивительного: у эльбейцев признаки
возраста начинают проявляться после шестидесяти по счету Земли Спасения.
Немного сдал Хугебурка, сделался еще более сухим и унылым. У него имелся теперь
свой счет в том же банке, что и у Бугго, но идея спокойной старости по-прежнему
оставалась для него чистой абстракцией: пока не угомонится Бугго Анео, об отставке
нечего и думать. И он об этом не думал. Имелись у старшего офицера "Ласточки" заботы
поважнее: сопровождать капитана в конторы и с кислым видом маячить поблизости, пока
она обсуждает условия контракта и торгуется, отчаянно ругаясь; разыскивать ее по
кабакам и вытаскивать из дурацких историй; часами обсуждать с ней то или иное
предложение для "Ласточки" - и перемещаться по космосу, где за минувшие годы они
прогрызли столько нор и ходов.
Несколько раз им с Бугго приходилось отбивать Антиквара от разъяренных врагов
- Калмине время от времени попадал в трудные ситуации, но обычно все заканчивалось
вполне благополучно. Случалось, пускался в необъяснимые странствия Охта Малек - как
и все люди, механик был не чужд слабостей. Он был предан кораблю и капитану почти
болезненно - так, как чуткая душа бывает предана телу и никак не меньше; но не всегда
хорошо ориентировался во времени и пространстве.
После тяжелого ранения Бугго осталась хромой, но даже увечье не приблизило к ней
старость и не уменьшило ее женской притягательности. Хугебурка с неподкупной
свирепостью продолжал охранять ее - от хитрых людей и дурных обстоятельств, как
будто был пожилой дамой, приставленной к юной, легкомысленной особе. И, как правило,
старшему офицеру очень не нравилась компания, в которой он обнаруживал в конце дня
своего капитана.
Они привезли на Варидотэ большую партию сверхпрочной сверхпрозрачной посуды
- как бы несуществующей. В страшной моде был эффект заполнения "пустого
пространства" яствами: над столом словно бы висели в воздухе куски мяса и изящно
нарезанные фрукты; тушеные овощи приподнимались над пустотой в невидимых
тарелках, разложенные пестрыми горками; на расстоянии ладони от скатерти подлива
принимала причудливые формы...
Это были хорошие дни. Антиквар, пышный, чуть располневший за годы
благополучия, тонул в море местных красавиц и осыпал их подарками, советами и
любовью. Бугго, в роскошных нарядах, скрадывающих своей нелепостью изъяны ее
фигуры, расхаживала по конторам, бесстрашно глотала там крепкие напитки и
критиковала контракты, а вечерами - в том же платье, несколько уже чумазом, -
отплясывала в барах на краю летного поля. Она знала, что поблизости спит в темноте ее
"Ласточка", и от этого на душе делалось тепло, точно всю ее окутывало меховым
палантином.
В тот вечер у капитана "Ласточки" б
...Закладка в соц.сетях
