Жанр: Электронное издание
Divov12
...я. Тысячу раз я
вполне
прозрачно намекал, что в гробу видел его наследство, мне гораздо важнее живой
отец. Но
папуля - хоть ему кол на голове теши. Система кондовая, апгрейду не поддается.
Ежегодно
раскручивает очередной "проект века", и каждый раз с превеликим трудом выходит
по
деньгам "в ноль", успев только украсть тысчонку-другую себе на зарплату. Он из
тех людей,
которым процесс важнее результата. Да и я в этом плане от родителя недалеко
ушел, только
малость поциничнее, отчего не веду себя так, будто собираюсь жить вечно. И
некоторая
сумма у меня на черный день отложена, и страховок опять-таки вагон. Кстати...
"Па, все
хотел узнать - ты коммерческие риски страхуешь?". Папуля сделал значительное
лицо и
сказал, что все под контролем. Понятненько. Ничего он не страхует, дорогое
удовольствие.
Да и не всякая компания возьмется обслуживать риски по авантюрным художественным
проектам. Или потребует бешеный процент. Ладно, мое дело - сторона. Я в
культурной
жизни родины не понимаю совершенно ничего. До сих пор не могу разобраться - то
ли мы
по части живописи и прочего впереди планеты всей, то ли наоборот, хуже не
придумаешь.
"Какие у тебя перспективы на конец сезона?". - "Нормальные. Боюсь сглазить,
но
подворачивается реальный шанс сделать наконец-то золото". Про себя думаю - и
последний.
К тому же не такой реальный, как хотелось бы. Нехорошо думать гадости о друзьях,
но будет
здорово, если Боян на самом деле упадет. Лишь бы не сломался, я тогда со стыда
удавлюсь.
"И сколько получишь?". - "Если золото? Двести. Конечно может быть еще дубль, но
это
химера, сам понимаешь. О дубле все мечтают, только не надеются. Глупо. А потом
намечаются показательные выступления в параллельном хард-слаломе, это тоже
прилично
оплачивается". - "А если все-таки дубль? Кто там у вас, эта Мария, как ее...". Я
отрезал, что
никак ее, ни так, ни этак, и полез из кровати. Что-то слишком папуля беспокоится
о моих
деньгах, которых я еще не выиграл. Золотой дубль, господа, это достойная сумма.
Ровненько
миллион юро на двоих: по триста на нос собственно за результат плюс еще двести
каждому -
спонсорская премия. Зачем отцу пятьсот тысяч? В чем дело? Может, он заболел чемнибудь
смертельно опасным? Вряд ли, мама сказала бы. "Па, если нужны средства... Могу
немного
подбросить". Улыбнулся, головой помотал. Но почему-то я ему не особенно поверил.
Хотелось слегка размяться - как всегда, с утра тело просило движения. За
последние
лет пятнадцать я так себя выдрессировал, что без зарядки мышцы толком не
просыпаются.
То есть, на самом-то деле одного моего пинка сейчас хватило бы, чтобы отправить
в
глубокий нокаут любого кикбоксера, но субъективно мне казалось, будто едва дышу.
Чисто
спортивное похмелье - эндорфиновая наркомания так проявляется. Легкая
наркомания, и
спрыгнуть с нее не проблема, но по молодости очень засасывает. Вроде бы мышцы
стосковались по нагрузке. А на самом деле это мозг дозу требует. Пришлось
немного
помахать руками и повисеть на турнике. Полегчало. Я умылся, натянул джинсы и
футболку и
пошел на кухню здороваться с мамой. После завтрака отец, естественно, принялся
зазывать
меня к себе в офис. Он любит сыном хвастаться. При всяком удобном случае шпыняет
и
учит жизни, а внутренне - гордится. Никогда в этом не признается вслух, но я-то
знаю.
Отказался. Все-таки у меня выходной. Имею право забраться в свою любимую
комнату, полазить вволю по старым добрым полкам, битком набитыми любимыми
книжками
детства. Пройтись, руки в карманы, по родным улицам. Потоптаться у своего
детского
садика, возле школы повертеться, в которой целых три класса отучился. Мне это во
сто крат
дороже, чем отцовская арт-торговля, пусть он хоть всю Третьяковку продаст и
купит с
Лувром впридачу. Я тоже в какой-то степени э-э... художник. Творец. Настоящий
деятель
культуры - честный наемник, создающий духовные ценности. Какие ценности? А
вечные. Я
провокатор эмоциональных всплесков. Миллионы людей присасываются к экранам,
когда я
съезжаю с горы, и визжат от азарта. Это что, не творчество? Да идите вы!
Короче говоря, я папулю вежливо послал, а сам уселся за компьютер и
принялся
копаться в мыле. Первым делом нашел письмо от Кристи и убедился, что у нее все в
порядке. Решил позвонить, когда разберусь с остальной писаниной. Корреспонденции
набежало изрядно - в основном узкопрофессиональная реклама, кое-какие свежие
каталоги,
сводка последних новостей из штаб-квартиры Федерации хард-слалома и прочая муть,
которую нужно регулярно просматривать, дабы быть в курсе. Была и нормальная
почта.
Тренер прислал свою дежурную картинку в виде громадного волосатого кулака с
подписью
"Ты смотри там у меня!". Ему уже полагалось вовсю крутиться на месте, оценивая
трассу в
Кортина д'Ампеццо. Судя по отсутствию подробностей, трасса либо ерундовая, либо
такая,
что нет смысла пугать нас раньше времени, а то еще не приедем. Из-за этого
тренер
ненавидит давать нам короткие отпуска на пару дней. В периоды легких передышек у
хард-слаломиста начинается едва выраженный адреналиновый голод - не настолько
дикий,
чтобы захотелось прыгнуть вниз головой с Останкинской башни, забежать обратно и
снова
прыгнуть, - а как раз такой, от которого люди становятся трусоваты. Обычно нас
поддерживают в состоянии баланса на грани между откровенным стрессом и небольшим
привычным напрягом. Крошечную паузу в разгар сезона русской команде подарили не
от
хорошей жизни, а из полной безысходности. Мы плохо выступаем, нарушился
внутренний
климат, и старик решил нас хоть таким образом встряхнуть.
Илюха с Димоном сообщали, что они в воздухе, и стараются не открывать
глаза,
потому что мимо то и дело носят алкоголь. Я сбросил им короткое приветствие.
Фэн-клуб в
сотый раз умолял меня приехать свадебным генералом на какие-то любительские
соревнования. Пришлось витиевато извиниться. Две просьбы об интервью в двух
московских
газетах - это можно было сделать и по сети, но только после согласования с
менджером, так
что журналистов я оставил на потом.
Общаться с Крис через отцовский сетевой выход за папулины же деньги мне
показалось не очень корректным, поэтому я достал свой телефон. Интересно, ктонибудь
еще
кроме русских называет эту штуку телефоном? Сомневаюсь. Хотя тем же чехам,
полякам,
болгарам слово "хэнди" вряд ли ближе, чем нам. Я как-то об этом Попангелова
спросил, а он
мне в ответ: какая разница? Почему у вас, русских, лифт, а у нас асансьор? Хотя
это мы вам
кириллицу подбросили. Я говорю - при чем тут кириллица? Он - да при том, что не
Иван ее
придумал. Если вещь приходит из-за рубежа, она приносит название с собой. Откуда
пришла, оттуда и принесла. Я ему - то-то вы галстуки врътовръзками называете. Он
-
видишь, значит, мы не только азбуку изобрели...
Посмотрел я на свой хэнди - ну вылитый телефон. И позвонил Крис. Девочка
как раз
пришла со склона, взмыленная, злая, и жутко мне обрадовалась. Минут десять мы
очень
мило беседовали, обсуждая, как нам ловчее пересечься в Кортина, чтобы не вывести
из себя
тренеров. Получилось, что минимум одна ночь у нас будет, да еще и полдня
впридачу. При
вечной обоюдной занятости расклад просто царский. В Шамони мы, увы, не
стыкуемся,
потом короткая встреча в Валь д'Изере, затем поодиночке Шладминг, Гармишпатер...
тьфу!
Гар-миш-пар-тен-кир-хен! И наконец, закрытие "жесткого сезона" в Китсбюэле -
Крис через
сутки подъедет. "Вот там и поговорим всерьез, - подумал я. - Пусть лучшая часть
сна
непременно сбудется". И снова про себя отметил - Поль, дружище, хоть сломайся,
но золото
возьми. Именно в этом сезоне, потому что в следующем тебя зажмут. Попробуй! С
золотом
на шее тебе все пути открыты - и из спорта, и под венец. Появится наконец-то
моральное
право зачехлить лыжи и стать нормальным человеком. Иначе до конца своих дней
будешь
дрыгаться и локти кусать. Тебе это надо? Тебе надо, чтобы Крис мучилась - у нее
ведь
примерно та же проблема? А так будет победа, которой вполне хватит на двоих.
Может, все-таки поговорить с Бояном начистоту? Ох... Никого я так не боюсь,
как
этого славного парня и единственного моего по-настоящему опасного конкурента. К
любому
другому в такой ситуации я бы запросто подошел и сказал за пару минут до старта:
"Сдается
мне, что ты сегодня прекрасно съедешь и ни в коем случае не упадешь. Слышишь -
ни в
коем случае!". Хорошо, не подошел бы - тренеры не позволят, они этот фокус
знают. Но
пересечься еще в отеле как бы невзначай... Так, может, и лучше - дольше будет
нервничать,
а перегореть не успеет. В позапрошлом году примерно таким образом один француз
пытался
из-за бронзы Илюху завалить. Но во-первых, чересчур поспешил, с вечера ему на
мозги
капнул. Во-вторых, не учел, что он для Илюхи авторитет сомнительный. И втретьих,
переоценил способности жертвы к иностранным языкам. Илюха по-французски говорит
так
себе, а понимает на слух вообще одно слово из десяти. По чистой случайности эта
история
всплыла - Генка докопался.
А вот у нас с Бояном полный контакт - он при таком раскладе мгновенно
сообразил бы,
чего от него хотят. И если я выберу правильную интонацию... Да, он догадается.
Поймет,
что это не попытка завалить, а просьба. И не кинется к психологу, а всего лишь
сделает
выводы. Либо внять слезной мольбе, либо потерять друга.
К сожалению, друзья о таких вещах не просят. Даже глазами не намекают. И
вообще -
чего я, собственно говоря, разнервничался? Я приличный лыжник, меня даже на
улицах
иногда узнают - правда не здесь, а только в Европе, но все-таки... К тому же на
пике своей
формы. Впереди четыре старта, четыре возможности привезти золотишко. Если Мария
не
будет тормозить - сделаем и дубль. А уж коли Боян его все-таки разломает... Что
ж, буду
катать свою возлюбленную на дорогущем полноприводном аппарате, заряженном по
полному опциону. Делать красивые репортажи, иногда съезжать по легоньким трассам
просто так, для души. И ни о чем не сожалеть.
И ни о чем не сожалеть?
ГЛАВА ВТОРАЯ
Валь д'Изер - легендарное место для тех, кто знает и уважает французскую
горнолыжную школу середины двадцатого века. Здесь блистал Жан-Клод Килли, дед
моей
Кристин, будущий мэр Альбервилля, города белой Олимпиады. Знаменитые французские
"зимние" спортсмены почему-то обязательно становились градоначальниками на
склоне лет.
В Шамони, где тот же Жан-Клод родился и встал на лыжи, одно время командовал
Морис
Эрцог. Вам что-нибудь говорит это имя? Хм-м, не очень-то и хотелось. К тому же,
Шамони
мы уже проехали - именно проехали, во всех смыслах. Позорно завалив итальянский
этап
чемпионата, во Франции русские лыжники уперлись и задрали гордое знамя
раздолбайства
просто-таки на недосягаемую высоту. Так погано мы давно не съезжали. В команде
шел
какой-то загадочный и явно деструктивный процесс. То ли все хором начали
взрослеть, то ли
не менее дружно задумались о вечном. Почти у каждого вдруг обнаружились тяжкие
личные
проблемы, и бедный Генка с ног сбился, психотерапируя направо и налево. Машка
ходила
смурная и опухшая, даже в мою сторону против обыкновения не глядела. Ленка, по
ее
собственному определению, "так втрескалась тут в одного, что почти
забеременела". Другая
на ее месте выдала бы от радости блестящее время, но Ленка, напротив, бесстыдно
привозила в своем коронном скоростном двадцатые места. Димон вдруг перестал со
мной
разговаривать, а Илюха по большому секрету выдал страшную тайну - у нашего
записного
лузера окончательно прорезался давно наточенный на меня зуб. Сам Илюха оставался
непоколебимо стабилен, то есть стабильно посредственен, и в ус не дул. Тренер с
каждым
днем все отчетливее багровел и обещал скорую раздачу оплеух. Менеджер напротив
выглядел крайне легкомысленно - похоже, нашел куда удрать, буде команда
окончательно
угробит сезон. Младший командный состав в виде помощников и заместителей
лавировал,
как мог, промеж двух огней. Массажисту Димон без видимой причины съездил по уху,
и тот
едва не уволился. Мне сразу пришло на ум, что неплохо бы поставить массажисту от
себя
бутылку - но тогда пришлось бы объяснять, в кого Димон целил на самом деле.
Среди этого всеобщего бардака один я старался как-то держать себя в руках и
более
или менее прилично выступать на трассе. Но когда такая атмосфера вокруг - сами
понимаете, особо не разъездишься. Тем более, что тоскливые флюиды и миазмы,
источаемые
русской командой, начали поражать и соперников. В Валь д'Изере с трассы вылетали
через
одного, а американец Фил, взявший золото, пересек финишный створ в положении
лежа.
Неожиданно засбоил Боян Влачек - застрял, как и я, в четвертых-пятых,
сопровождая это
пространными жалобами на какие-то свои загадочные "критические дни".
И все же в моей памяти эти дни, несмотря на дрянное катание, остались
удивительно
счастливыми. Пусть даже лучший наш с Машкой результат заключался в пятиминутном
удержании бронзового дубля на трассе Кортина д'Ампеццо. Зато там, в Кортина,
случилась
волшебная ночь с Кристин. А в Валь д'Изере получилось совсем трогательно: Боян
со
словами: "Ты привыкай, скоро он будет твой", вручил мне ключи от того самого
"Порша",
стоящего между нами на кону. И мы с Кристин спустились в долину, и сняли номер в
отеле
совсем как нормальные люди, не спортсмены какие-нибудь, и снова любили, и долго
разговаривали, и горечь предстоящего расставания на целых три этапа показалась
мне не
такой острой, как обычно, потому что в конце сезона что-то важное между нами
должно
было произойти... Именно тогда я узнал, насколько это серьезно для Крис. Даже не
узнал -
выяснил до конца. Она вдруг в меня вцепилась, прижалась лицом к моей груди и
сказала:
"Извини, Поль, некрасиво говорить такие вещи, но какое же счастье, что ты стал
медленее
ездить!". Кажется, у меня от неожиданности рот открылся. А Крис шепчет: "Ты не
представляешь, как я боялась все эти годы, что ты угробишься на одной из ваших
чертовых
трасс!". Насчет "чертовых" я перевожу как могу, ведь мы обычно говорим поанглийски,
и
она употребила гораздо более крепкое выражение. Все, для кого инглиш второй
язык,
запросто ругаются на нем как сапожники. Оно понятно - не родной ведь. Недаром
англичане
уважают русский мат и с удовольствием его практикуют.
"Я смотрела, как ты едешь, и каждый раз мне хотелось закрыть глаза.
Отвернуться от
монитора, и даже уши заткнуть. Но я не могла, я должна была оставаться с тобой,
рядом,
там, на вашей факин блади трассе, - сказала Крис. - Я люблю тебя, Поль. И
ненавижу
"Челлендж". Честное слово, я буду терпеть до конца, пока ты не зачехлишь лыжи. Я
счастлива уже тем, что ты не ходишь ваш сумасшедший, ненормальный скоростной. Но
каждая твоя новая хард-слаломная трасса... Знаешь, мне даже не так страшно, что
она может
искалечить тебя физически - прости, конечно. Есть вещи хуже. Ты никогда не
задумывался,
что хард-слалом - этот огромный риск, и эти большие деньги, за которые вы
рискуете, -
вытравляет из лыжника все человеческое? Погляди хоть раз со стороны, как вы
едете! Это
уже не спорт, это война. Я смотрю на расстановку флагов и ненавижу тех, кто ее
придумал.
Каждый флаг ненавижу. Мне иногда кажется, что если вместо флагов поставить живых
людей, вы и их посрубаете накорню. Как сшибают друг друга лыжники в "Ди
Челлендж".
Извини, Поль. Вырвалось. Я просто очень тебя люблю".
Пришлось закрыть рот, чтобы не выглядеть совсем уж ошарашенным.
Горнолыжники
люди дико суеверные, хуже нас в этом смысле только летчики и спасатели. Никогда
не
скажем "последний раз съедем", обязательно "еще разок, и все". Раз пошли
разговоры о том,
как я езжу, и как меняет человека хард-слалом (и ничего он меня не изменил, ни
капельки),
значит, у бедной Крис всерьез наболело. Самое приятное - любимая меня поняла.
"Ты не
волнуйся, - улыбнулась она. - С тобой ничего не случится. Я знаю. Просто знаю.
Ты вырос,
Поль. А это лучшая гарантия от любых неприятностей. Поэтому я буду спокойно
ждать тебя.
Ждать того дня, когда ты примешь решение. Сама еще поезжу немножко. А потом...
Будем
просто жить, правда? Жить как все нормальные люди живут. И получать от этого
дикое
удовольствие...".
"Вот оно, - подумал я. - То, что называется "момент истины". Решайся, Поль.
Дерзай.
Бери золото, и немедленно лыжи - в чехол, а Крис - под венец". С такими
конструктивными
мыслями я вышел на трассу - и поехал еще хуже, чем раньше, откатав Францию
заметно
ниже своего нормального "крейсерского" уровня. Однако меня не покидало ощущение,
что
это временный спад. Я накапливал силы для решающего броска на последних двух
этапах.
Обычно такого не бывает, да и не должно быть, нужно плавно наращивать темп, а
потом, на
пике физической и психической формы, выстреливать как из пушки. Но я чувствовал:
происходящее со мной естественно. Организм адекватно оценил свои возможности и
боялся
раньше времени перегореть. Мы с ним нацелились завершить сезон с золотой медалью
в
зубах и были полны уверенности не упустить свой шанс. Именно под занавес, когда
фавориты устанут рвать жилы, я поеду в полную силу. И либо в Гармишпатер...
уффф... -
Гармишпартенкирхене! - либо в Кице золото будет мое. Жаль только, что Машка
расклеилась. Красивее золотого дубля отходной для "челленджера" не придумаешь. А
я ведь
на самом деле собрался уходить. И очень хотелось, чтоб случился у меня на
прощание с
большим спортом круг почета. Будто в том самом ярком и красочном сне.
Проклятый сон! Я ведь знал, что он сбудется. Но мне и в голову, в дурацкую
мою
умную башку не приходило, насколько жесткой окажется стыковка с реальностью.
Сжатая до упора пружина начала раскручиваться в Шладминге. За пару дней до
старта
меня поймал Генка, совершенно затурканный и очень злой. То есть смотрел-то он
как всегда
молодцом, на то и психолог, работа такая, но меня ему не провести, слишком давно
знакомы.
Да и специалист он так себе. В противном случае команде не удалось бы его
разжевать и
проглотить, вобрать в себя, поставить на одну доску с лыжниками (это мое
тогдашнее
мнение, гораздо позже я сообразил, что именно из такого погруженного состояния
Генке
было сподручнее рулить нашими эмоциями). Короче говоря, он отловил меня в
спортзале,
где я блаженно разгружал позвоночник, болтаясь сосиской на турнике, и завел со
мной
нудную беседу на отвлеченные темы. Я висел и пытался сообразить, к чему мужик
клонит.
Догадался, спрыгнул вниз, и прямо спросил: "Геннадий, ты в своем уме?". - "То
есть?" -
очень натурально удивился Генка. "Ты же знаешь мои обстоятельства. Ну и какого
черта
тебе взбрело в голову выяснять, способен ли Поль, влюбленный по уши в другую
женщину,
переспать с Машкой?". Все-таки умный я. Генка немного подумал и сказал: "Только
по лицу
не надо, я им работаю". Мы вместе от души посмеялись. "Что, плохи дела? -
спросил я. - Ты
учти, Ген, мне эта красавица нужна позарез. Строго между нами, я могу на
ближайших
этапах довольно красиво выступить. Но чтобы получилось действительно красиво,
нужен
круг почета. Нужен дубль. Есть хоть малейший шанс как следует Марию
раскочегарить,
только без постельных сцен?" Глаза у командного психолога стали вовсе тоскливые.
"Понимаешь, она сейчас что-то решает для себя... Очень важное. Поэтому и ездит
плохо. Но
когда она все окончательно решит, то просто уйдет из команды. Вообще. Поль, она
ведь
здесь только из-за тебя. Ты для нее важнее лыж". Я не удержался и ляпнул: "До
сих пор?!".
Последние год-два мне казалось, что Машкина влюбленность несколько поослабла.
Стала
больше привычкой, нежели действительно острым желанием близости. Не мешала ей
хоть
как-то строить личную жизнь. "Она уйдет и погубит блестящую карьеру. В будущем
сезоне
ей для золота понадобился бы ящик". - "Это тренер говорит?" - "Это я говорю". -
"И что же
делать?". Генка принялся вздыхать и прятать глаза. По его словам выходило, что
он не
может снять Машкину зависимость от меня, это нечто на уровне влюбленности в
киноактера,
недосягаемого, но желанного - может пройти только само или перебиться более
сильным
чувством к реальному человеку. Такого человека в Машкиной жизни пока не
случилось, а
вот иллюзии уже начали рушиться...
Насчет человека я был в курсе. Марии исполнилось семнадцать, когда она
явилась на
сборы какая-то другая, не такая, как раньше. "Ага! - Илюха по-собачьи вывалил
язык и
тяжело задышал. - Наша Маша поломала-таки себе целку. Ну и дурак же ты, Поль!
Такой
случай упустил...". Я очень сильно дал ему по шее. Не за себя - за Машку. Ударил
гораздо
сильнее, чем хотел, даже сам удивился. После такого зачина обычно случается
титанический
мордобой. Вместо этого на наше счастье из-за угла случился тренер. "Чего на полу
валяешься? - спросил он Илюху, глядя куда-то мимо и думая о своем. - Пойдем-ка,
там на
разгрузке людей не хватает. И ты, Павел, не рассиживайся. Бери в мастерской
набор
торцевых ключей, надевай лыжи и дуй к нижней опоре подъемника. На всякий случай
захвати нормальную обувь". Тренер был еще молодой и очень заботливый, старался
все
предусмотреть. Не скажи он про обувь, мне бы пришлось тяжко - подъемник так и не
запустили, а карабкаться полтора километра вверх в профессиональных горнолыжных
ботинках то еще развлечение. Зато я с чистой совестью полдня болтался у нижней
опоры и
имел время подумать.
Вспомнить, например, как это было, когда мы с Машкой столкнулись на
безлюдном
вещевом складе и принялись яростно, до одури целоваться. Стоило мне только
захотеть, я
взял бы ее прямо там, на сваленных в кучу матрасах, и она, а не другая, была бы
у меня
первой... И конец. Гроб. Вся распахнутая мне навстречу, радостно отдающаяся и
требующая
взамен меня без остатка, Мария застряла бы в моей жизни как кость в горле на
долгие годы.
Я просто не смог бы выпутаться - благодарный за любовь, но не любящий понастоящему
сам. Это страшное дело, когда девушка тебя всерьез, от души хочет, безо всяких
обиняков.
Это вам не "может быть надо бы и хорошо бы вроде бы... ой, мама!" - то, от чего
я, честно
отыграв свою роль в течение двух летних месяцев, сбежал и был на прощанье без
особого
сожаления поцелован в щечку. Нет, увы, на молодое искреннее чувство невозможно
хотя бы
не попытаться ответить. Это чувство прет изо всех дыр, обтекает тебя и
захватывает, и на
какое-то время ты даже можешь вообразить, что тоже действительно любишь. А
потом? Я
откуда-то знал, что будет после. Если выражаться по-мужски скупо и конкретно,
понимал,
что Мария с меня очень долго не слезет. А я ведь ее обожал. Машка уже тогда была
мой
верный боевой товарищ - она съезжала лучше всех девчонок, я - лучше всех парней.
Мы
целили во взрослую сборную, наша генетически заложенная тормознутость еще не
вылезла
наружу так явно, до поры до времени перевешенная молодостью лыжников и амбициями
тренеров. Это потом будет все плохое - и ощущение своей второсортности, и отбор
в
"челленджеры", и один долгий-предолгий вечер, когда мы с Машкой танцевали на
открытой
веранде, и с моря дул легкий бриз, и я почувствовал: теперь - можно. Но совсем
не нужно.
Кретин! Урод! Обожает он ее, видите ли! До чего же глуп бывает человек в
двадцать
лет! Ну переспали бы несколько раз, а потом я, почти в слезах, объяснил бы - все
хорошо,
Маша, но не могу я с нелюбимой женщиной, не могу и не буду, у меня такое
ощущение,
словно я и тебя, и себя предаю, обманываю, продаю по дешевке. Она бы поплакала,
я бы
совестью помучился - и все. Была проблема - нет проблемы. Наверняка остались бы
друзьями. Но я был жутко принципиальный тогда. Индюк. И спихнул ее Илюхе. А тот
сбежал, не мог больше, и она ушла с кем-то из немцев, как уходила до этого с
нашими тыщу
раз и с ненашими две тыщи. В том самом году, когда я бил Илюху по шее, защищая
Машкину честь, ее прозвали "Машка-Сексопилка". За какие-то полсезона она
методично и
целенаправленно перетрахала большую часть мужской команды, причем каждому из
своих
кавалеров если и не разбила сердце, то основательно его помяла. Машка ведь на
самом деле
вещь, это не та женщина, которой вслед швыряют грязью. Ее совершенно невозможно
представить жертвой сексуального насилия или вообще хоть как-то подавленной кемто.
Сама кого хочешь подавит - тем же Димону и Илюхе досталось по первое число. Но
это был
и их выбор тоже. Забавная оказалась последующая реакция в мой адрес - Димон меня
возненавидел, Илюха только больше зауважал.
Как странно, уже десять лет прошло! Мне было семнадцать, и я - глаза в
кучку, язык на
плече, - взобрался на гору и потопал к базе. Илюха ждал меня во дворе. Человек с
горными
лыжами в руках - смертельно опасный противник, мы оба это знали, и я деликатно
поставил
лыжи к стенке. Рюкзак с ботинками пристроил рядом. Повернулся лицом. А он сказал
только: "Поль, извини, я ничего такого не хотел". Мы разве что не обнялись. Но
руки жали
крепко. "Поль, скажи, ну почему?!" - "Что почему?" - "Я вас случайно видел один
раз. На
складе. Почему не ты? Она же такая... такая... И с каким-то ненашим козлом черт
знает с
каким...". - "Илья, дружище, поверь, тот раз на складе был единственный. Ну не
люблю я
ее, и все тут. Если бы любил - никому не отдал бы". Вот такой получился
разговор.
Семнадцать лет, врать еще не научились. И до сих пор, кажется, не умеем. И слава
тебе,
Господи, что не умеем. "А у тебя уже... было?" - спросил он. "Этим летом". - "И
как?" -
"М-м... Э-э... Интересно. Здорово. Но, в общем, ничего особенного". В целом
верный ответ.
Тоже честный. Сейчас оглядываюсь назад и вижу - я уже тогда мечтал о настоящей
любви,
которая затмит все предыдущие увлечения. Можно сколько угодно влюбляться по
мелочи,
это даже хорошо: удобно и ничего не меняет в твоей жизни. Танцуй, пока молодой.
Потому
что вслед за большим чувством крадутся на мягких лапах огромная зависимость,
громадная
озабоченность и здоровенная ответственность. Ка-ак набросятся, ка-ак скрутят - и
уже
надолго.
А потом мне было двадцать, и мы танцевали. Машка выросла в настоящую
красавицу,
я привычно раздевал ее взглядом и думал - вот стоит только крохотной искорке
проскочить,
и уведу Марию отсюда. А она глядела на
...Закладка в соц.сетях
