Жанр: Электронное издание
sekir1-3
...ром ты Каина уже
назвал, такое у вас не прощается. Пойдем дальше. Напомни слова.
- "Ради служения тебе..." - буркнул Оська.
- "Служить тебе не собираюсь и заявляю прямо, что ни ты, Кровавый Кузнец,
ни кто иной из твоей банды не заставит меня отречься от родителей, пусть и
почивших уже, от родной земли и от всего хорошего, чему меня успели научить
добрые люди. Жизнь моя принадлежит только мне, и только я один волен
распоряжаться ею, но при этом я постараюсь никогда не наносить ущерба ближним
своим, а в особенности - беспомощным старикам и невинным детям. Я не верую в
тебя, братоубийца и лжец. Я проклинаю тебя на словах и в мыслях". Э-э-э...
помогай, Лева!
- "Клянусь до конца дней своих бороться с твоими последователями, как с
оружием в руках, так и словом. Клянусь также при каждом удобном случае
разъяснять несведущим людям всю пагубность и мерзость твоего учения. Если же я
нарушу вдруг эту клятву и пойду на попятную, пусть тогда меня судят по закону и
совести", - на диво гладко закончил Цыпф.
- Годится, - одобрил Зяблик. - А теперь с самого начала внятно и с
чувством.
На то, чтобы заставить Оську выдавить из себя весь этот текст, ушло не
менее получаса. Он пыхтел, запинался, мычал, а более или менее связно заговорил
лишь после того, как ему сунули под нос обсидиановую секиру. Для пущей
убедительности бывшего аггела заставили повторить клятву несколько раз подряд.
Но, как выяснилось, это было еще далеко не все.
- Что там у вас дальше по программе? - строго осведомился Зяблик.
- Кровь пили... - потупился Оська.
- Чью?
- Откуда я знаю... Чужую.
- Теплую?
- Нет, уже холодную... Там целое ведро стояло.
- Понятно: если действовать по принципу "наоборот", что у нас получается?
Пил ты кровь чужую и холодную, а харкать будешь своей и теплой. Согласен?
Удар был настолько неожиданным и стремительным, что никто, собственно, и
не уловил момента его нанесения - только зазвенели Оськины зубы да обильно
хлынула из его пухлых уст алая юшка.
- Ну это уже слишком! - воскликнула Верка. - Кулаки-то зачем в ход
пускать? От зоны своей родной не можешь отвыкнуть!
- Не лезь! - огрызнулся Зяблик, тон которого, выражение прищуренных глаз и
внезапная бледность не предвещали ничего хорошего. - Не твоего ума дело. У меня
свои планы. А поэтому, пока я из него всю дурь не выбью, не успокоюсь.
- И в самом деле, Вера Ивановна, попридержите свою бабью сердобольность, -
поддержал Зяблика Смыков. - Тут без сильных эмоций не обойдешься. Клин клином
вышибают. Макаренко, чтобы своих питомцев на истинный путь наставить, еще и не
такие расправы устраивал.
- Палач твой Макаренко! - возразила Верка. - И вы оба с ним заодно!
Между тем Зяблик продолжал обрабатывать Оську.
- С питьем крови, значит, закончено, - он подул на свой кулак. - Что там
дальше на вашем шабаше происходило? Всю программу рассказывай! И не врать! В
глаза мне смотри!
Оська заскулил, пуская одновременно ртом и носом розовые пузыри.
- Там... это самое... после крови... на теле клятву давали...
- На каком теле? Не хныч, ты же мужчина!
- Девственницы... Только мне она не девственницей досталась... Очередь
была... - он рыдал, уже не сдерживаясь.
- Где же вы, сволочи, девственницу раздобыли?
- Монашка кастильская...
- Молодая?
- Нет, старая... у-у-у...
- И ты на такое согласился? - с ужасом воскликнула Лилечка.
- Ага... Один не согласился, так его самого использовали... Ой, пожалейте!
- Догадливым стал, - произнес Зяблик зловеще. - Сам понимаешь, что тебе за
девственницу кастильскую положено. Понимаешь или нет?
- П-п-понимаю! - выл Оська.
- Опетушат тебя сейчас. Решение вполне справедливое. Нервных просим отойти
подальше.
- Не смей! - заорала Верка. - Да ты сам зверь похуже любого аггела!
Мужики, остановите вы его, в конце концов!
- Вы что, Вера Ивановна, Зяблика не знаете? - пожал плечами Смыков. - Да и
как остановишь, если у него топор в руке.
- Я тоже полагаю, что пора прекратить этот балаган. - Цыпф, наверное, был
смущен больше всех. - Пошутили и хватит... Всему есть пределы...
- Адвокатов, понимаешь, развелось! Даже кирпичу упасть негде! - Зяблик
ухватил обезумевшего от страха Оську за волосы. - Прочь с дороги! Если у самих
кишка тонка, так хоть под ногами не путайтесь!
Мальчишку он уволок в заросли так же легко, как волк уносит в свое логово
ягненка. С минуту из леса доносился удаляющийся хруст сокрушаемой
растительности, а потом там словно шрапнель разорвалась - так звонок и
интенсивен был человеческий взвизг, впрочем, почти сразу же захлебнувшийся, как
это бывает, когда кричащему резко зажимают рукой рот.
- Нет, вы как хотите, а с Зябликом определенно надо что-то решать, -
возмущенно сказала Верка. - Совсем распоясался!
- Как лицо, облеченное властью, пусть и временной, - начал Цыпф, - я со
своей стороны обещаю сделать все возможное...
- Какой еще властью? - удивился Смыков. - Власть ваша, братец мой,
закончилась в тот момент, когда мы на этом бережке якорь бросили. Выбирали ведь
вас лишь в силу особых обстоятельств, которые уже не имеют места быть.
- Слушая вас, у меня возникает ощущение, что вы работали не следователем
милиции, а преподавателем русского языка в школе для папуасов, - еще пару
недель назад Лева никогда бы не осмелился сказать такую дерзость Смыкову.
- Да, товарищ Цыпф, - тот сочувственно глянул на Леву. - Верно говорят,
что власть портит человека.
- Уж извините... - Лева развел руками.
В лесу снова затрещало, и на опушке появился Зяблик. С совершенно
будничным выражением лица он вытирал листьями руки.
- Вы, братец мой, и в самом деле его изнасиловали? - поинтересовался
Смыков.
- Ну ты что, в натуре! - возмутился Зяблик. - За кого меня принимаешь? Я
педрилой сроду не был.
- А почему он так верещал?
- Сунул ему для острастки сучок в задницу, вот и все. Пусть знает, каково
той кастильской монашке пришлось. С девственностью надо в пятнадцать лет
расставаться, а не в семьдесят. Всякому овощу свое время, как говорил царь
Соломон.
- А что это вы, братец мой, так старательно руки трете?
- Слабаком парень оказался. Уделался от страха, как медвежонок в овсах. Ну
ничего, урок ему на всю жизнь будет...
Урок, похоже, и в самом деле пошел Оське впрок, стал он на диво вежлив со
всеми, ласков, предупредителен и даже на имя Иавала (который, по словам Цыпфа,
был прямым потомком Каина в шестом, кажется, колене) уже не отзывался. Перед
каждой трапезой он на манер "Отче наш" твердил: "Гопник смердячий, рвань
подзаборная и зуктер ссученный, служить тебе я не собираюсь и заявляю прямо,
что..."
Эрикс все это время от них ни на шаг не отходил. И хотя проявить себя в
роли защитника ему, слава Богу, пока не представлялось случая, советчиком он
оказался старательным, терпеливым и доброжелательным.
Благодаря ему в первый же день ватага наелась от пуза - в райском лесу
обнаружилось множество вполне съедобных и даже весьма недурственных на вкус
растений, хотя по их внешнему виду сказать этого было никак нельзя. Эрикс
показал своим подопечным дупла с какой-то полужидкой субстанцией, про которую
Верка, помнившая совсем другие времена, сказала: "Ну прямо клубника со
сливками", и научил их раскапывать подземные норы, служившие убежищем для
странных шишкообразных существ - полурастений-полуживотных, - способных утолить
не только зверский голод, но и удовлетворить самого взыскательного гурмана.
Все это нужно было поедать на месте, без промедления, иначе спустя
каких-нибудь пять-шесть часов нежная сладость сменялась тошнотворной горечью, а
чудесный аромат - зловонием помойки.
Впрочем, уроки прикладной гастрономии были далеко не главными в том объеме
знаний, которые стремился передать им Эрикс.
Смысл его пространных лекций, длившихся почти все свободное ото сна и еды
время, сводился примерно к следующему. Человек как самодостаточная личность и
субъект истории появился в неком мире, очень напоминающем Эдем. Именно там
расцвела первая цивилизация, память о которой послужила основой легенд о так
называемом Золотом веке. Люди не знали болезней и голода, не нуждались в
одежде, жилье и оружии. Природные условия, свойственные только этому миру, не
позволяли копить что-либо, заготавливать впрок и строить нечто более
грандиозное, чем рассчитанный на пару суток шалаш. Следовательно, отсутствовали
имущественное расслоение, эксплуатация и распри. Были исключены даже конфликты
на бытовой почве - всем хватало всего, а стыда и ревности голые дети Эдема не
знали. Любовь была для них одновременно и искусством, и религией, и основным
способом времяпрепровождения. Впрочем, как признал Эрикс, здесь начиналась уже
область домыслов.
Людей, населявших Эдем в ту эпоху, можно условно назвать нефилимами
(Нефилимы- так называются потомки сынов Божьих и дочерей человеческих в
оригинальном еврейском тексте Библии. В православной традиции - "исполины".),
ибо именно под таким именем в Библии упоминается живший задолго до потопа народ
исполинов, славный своими героическими подвигами и деяниями духа.
О причине, заставившей людей покинуть земной рай, можно только
догадываться. Наивная библейская легенда ничего толком не объясняет. Не
исключено, что человеческую расу вытеснили более могущественные существа,
имевшие совершенно другую природу (что, по мнению Цыпфа, косвенно
подтверждается повышенным интересом к Эдему так называемых Незримых, или
Иносущих).
Люди, рассеявшиеся по всему свету и оказавшиеся в самых разнообразных
природных условиях, частью погибли, а частью приспособились к новой жизни,
далеко не такой сытной и легкой, как раньше. Они научились изготовлять одежду и
оружие, по примеру четвероногих хищников занялись охотой, а по собственной
инициативе - грабежом более удачливых или более трудолюбивых собратьев. Что из
этого получилось впоследствии, известно всем: войны, мятежи, расовая и
религиозная нетерпимость, зависть, раскол общества на богатых и бедных, половое
неравноправие, короче, все то, о чем Бог впоследствии сказал: "Велико
развращение человеков на Земле, а все мысли и помыслы их сердца есть зло".
Повсюду, грубо говоря, воцарился Железный век, продолжающийся и по сию пору.
На это Лева Цыпф, благодаря хорошему питанию и покою, обнаглевший до
крайности, возражал следующим образом. Именно этот распроклятый Железный век
породил великую философию и бессмертное искусство, помог человеку познать себя
и окружающий мир, поставил его над природой и стихиями, позволил добраться до
других планет и худо-бедно увеличил народонаселение не меньше чем в тысячи раз.
А вот чем, кроме любви, жратвы, строительства недолговечных шалашей и
созерцания собственных голых тел, занимались знаменитые нефилимы - абсолютно
неясно. Всеобщее благополучие, бесконфликтность и свойственный такому типу
общества застой не могут подвигнуть людей на героизм или на создание духовных
ценностей.
Контрдоводы Эрикса (как ни крути, а был он человеком довольно странным
даже на фоне остальных своих единомышленников: в одних вопросах демонстрировал
поразительную осведомленность, а в других - убийственную наивность) выглядели
приблизительно так. Человеку свойственно придавать исключительное значение
только своей культуре, близкой и понятной. О том, что известно всего лишь
понаслышке, он объективно судить не может. Тем более не может он судить о вещах
вообще неизвестных. К примеру, средний европеец единственно приемлемым считает
свой образ жизни, в чем с ним будет категорически не согласен ортодоксальный
мусульманин или буддийский монах. Было бы ошибкой утверждать, что цивилизации
шумеров, ацтеков или древних египтян были хуже нашей лишь на том основании, что
не покоряли космоса или не знали электричества. Тем более мы не можем сейчас
говорить что-либо конкретное о цивилизации нефилимов, основные принципы
существования которой стерлись в памяти деградировавших и разобщенных потомков.
Однако отголоски некоторых древнейших легенд, тайные знания, сохранившиеся у
первобытных народов, и кое-какие необъяснимые современной наукой
археологические находки наводят на мысль, что нефилимы в свое время достаточно
глубоко проникли в самые сокровенные тайны мироздания. Если же говорить об
искусстве, то у людей, даже обитающих в благословенной стране, всегда
существуют побудительные поводы для него - жизнь, смерть и любовь. Каждая из
этих тем неисчерпаема и может быть выражена какими угодно способами. В арсенале
искусства, несомненно, есть средства не менее выразительные и доходчивые, чем
письменные знаки, живописные образы, гармоничные звуки и грациозные
телодвижения. Вполне возможно, что чувственная любовь сама по себе может стать
высоким и вдохновенным искусством, по силе своего воздействия на общество ни в
чем не уступающим литературе или музыке.
Это умозаключение очень заинтересовало Верку. Напустив на себя томный вид,
она поинтересовалась, тянет ли на искусство то, чем нынче занимаются обуянные
любострастием парочки. Эрикс, не задумываясь, ответил, что скорее всего - нет.
От истинного искусства любви существующая сексуальная практика отличается
примерно так же, как симфонии Моцарта и фуги Баха от камлания впавшего в экстаз
шамана. Между реализацией довольно-таки примитивного инстинкта и созданием на
его основе шедевров чувственности лежит дистанция огромного размера. Можно лишь
предполагать, какие новые способы соития, какие формы ласк, какие методы
обострения страсти, какие комбинации индивидуального и группового секса
создадут грядущие мастера плотских утех. Впрочем, не исключено, что уже в наше
время существуют люди, в силу своих редких врожденных качеств интуитивно
предвосхитившие некоторые основополагающие начала волшебного искусства любви.
(По этому поводу между Зябликом и Веркой состоялся обмен репликами. "Ты,
подруга, в этом деле на Моцарта не тянешь, - сказал он. - Ноты плохо знаешь, да
и скрипка твоя расстроена". "Не с твоим смычком на моей скрипке играть!" -
ответила она.)
Главная идея лекций Эрикса сводилась к тому, что зло и насилие не являются
непременными принадлежностями человеческой природы, как это следует из
большинства религиозных и философских учений, а являются лишь естественным
атрибутом борьбы за выживание в сложных и изменчивых условиях Железного века.
Стоит вернуть людей, пусть даже и не всех, а некоторую их часть, в прежние
условия, и великое племя нефилимов возродится вновь, тем более что этому
способствуют многие объективные факторы, присущие исключительно Эдему.
Во-первых, его природа способна удовлетворить все физиологические запросы
человека, освободив тем самым его энергию для самосовершенствования и познания
высших истин. Во-вторых, в Эдеме отсутствуют болезни и опасные живые существа,
погода всегда ровная, стихийных бедствий не наблюдается. В-третьих, местные
растения, употребляемые в пищу, влияют на организм человека самым благоприятным
образом. Сила, быстрота и физическое совершенство нефилимов проистекают именно
по этой причине. Кстати, бдолах они употребляют лишь в исключительных случаях,
считая его чересчур сильным и не до конца изученным средством, дающим зачастую
непредсказуемый эффект.
Естественно, что человек, выбравший для своего обитания Эдем, через
некоторое время будет заметно отличаться от своих соплеменников, продолжающих
вести прежний образ жизни. Но это отнюдь не регресс, а, наоборот, возвращение к
естественному состоянию тела и души. Впоследствии, когда Золотой век в
достаточной мере расцветет и окрепнет, появится возможность распространить его
и за пределы Эдема.
На вопрос Цыпфа, как согласуется декларируемая нефилимами добросердечность
и высокая нравственность с жестокостью, проявленной ими во время расправы над
аггелами, Эрикс безмятежно ответил, что никакой жестокости как раз и не было.
Существа, постоянно проникающие на территорию Эдема и именующие себя аггелами,
по многим принципиальным вопросам бытия придерживаются столь деструктивной
позиции, что их уже нельзя соотносить с представителями рода человеческого. Но
тем не менее все аггелы умерли быстро и почти безболезненно, что по отношению к
ним является единственно допустимой формой гуманизма. Вначале нефилимы
пробовали контактировать с аггелами и проповедовать среди них свои убеждения,
однако очень скоро все это закончилось кровавой бойней, в которой погибло
немало весьма достойных людей. С тех пор жители Эдема считают себя свободными
от каких-то моральных ограничений во всем, что касается аггелов. Конечной целью
нефилимов является их полное уничтожение, поскольку методы убеждения не
применимы к этим кровожадным и бесчестным существам (при этом Эрикс
многозначительно глянул на сжавшегося в комок Оську).
- Кстати, - продолжал он, - если проводить аналогии между нынешними
обстоятельствами и, скажем, теми же библейскими сказаниями, становится ясно,
что Бог-вседержитель и его светлое воинство отнюдь не отличались всепрощением,
пацифизмом и ангельской кротостью. Чего стоят, к примеру, истории об изгнании
из Эдема наших несчастных прародителей, всемирном потопе, разрушении Содома и
Гоморры, Вавилонской башне, а также о намечающемся в неопределенном будущем
грандиозном сражении между сыновьями Божьими и сатанинским воинством, в ходе
которого привычный для нас мир неминуемо погибнет.
Когда вопрос коснулся численной и национальной принадлежности новоявленных
нефилимов (на это особенно упирал Смыков), Эрикс отвечал уклончиво, упомянул
лишь, что среди них есть выходцы из Отчины (таких большинство), из Кастилии, из
Трехградья и целого ряда других стран, лежащих по противоположную сторону от
Эдема и поэтому широкой публике почти неизвестных.
Родная страна Эрикса, если судить по его довольно скупым упоминаниям о
ней, в момент катастрофы находилась на несколько веков впереди того мира,
осколок которого впоследствии стал называться Отчиной. Она располагалась где-то
в Южном полушарии и носила столь труднопроизносимое название, что Лева Цыпф, в
свое время ознакомившийся с опусами Велимира Хлебникова, заочно окрестил ее
Будетляндией.
Сам Эрикс специализировался на загадочной науке эгидистике (никто из
слушателей так и не понял, что конкретно она изучает) и по долгу службы был
обязан владеть всеми языками международного общения, в том числе и русским.
Последствия Великого Затмения для его мира, целиком зависящего от
бесперебойного функционирования различных электронных систем, были так
трагичны, что выжить удалось едва ли каждому десятому. Разгром продолжили
воинственные аборигены Гиблой Дыры, сами почти полностью погибшие при этом, а
завершили аггелы, основавшие в разоренной стране несколько своих баз и
лабораторий по переработке бдолаха.
Ненависть аггелов и будетлян усугублялась и тем фактом, что все попытки
обратить их в каинизм окончились провалом в силу некоторых весьма специфических
причин - психология людей будущего была искусственно модифицирована на
генетическом уровне, что не позволяло им творить безоглядное насилие.
В конце концов всем членам ватаги, включая женщин, было ненавязчиво
предложено влиться в ряды нефилимов. Отпустить их восвояси, по словам Эрикса,
не представлялось возможным по соображениям гуманного порядка - вокруг рыскали
озлобленные последними потерями банды аггелов, а в Нейтральной зоне всех подряд
косила невидимая смерть. Бороться с ней можно было только с помощью бдолаха,
плантации которого в настоящий момент контролировались все теми же аггелами.
Таким образом, получался некий заколдованный круг, из которого был только один
выход - принять условия Эрикса. Время работало против Смыкова и его друзей.
Каждый кусок пищи, каждый глоток питья малу-помалу превращали их совсем в
других существ. Как выразился Зяблик: "Захочешь - станешь нефилимом, и не
захочешь - тоже им станешь. Что в лоб, что по лбу!"
Такого рода обработка шла постоянно. В основном ее вел Эрикс, но иногда к
нему присоединялся Рукосуев или кто-то еще из их молодецкой компании. Однажды
даже пришла женщина, которую звали Майрой, - блондинка с кожей цвета персика и
фигурой юной амазонки. Увидев ее, все просто рты пораскрывали. На пути
превращения из человека в нефилима она ушла гораздо дальше, чем Эрикс, и это
сквозило во всем ее поведении, а особенно в речи - завораживающей, как пение
сирены, но почти невразумительной. Впрочем, задачей прекрасной Майры было
отнюдь не чтение лекций, а демонстрация стати, по словам Рукосуева,
благоприобретенной в Эдеме. У мужчин зародилось подозрение, что делалось это
все исключительно в целях обработки Верки и Лилечки. Ну какая женщина не
мечтает, как по волшебству, превратиться из дурнушки в красавицу?
Воспользовавшись одной из отлучек Эрикса, ватага провела совещание.
Председательствовал, как всегда, Смыков. На обсуждение выносился
один-единственный вопрос - оставаться ли на вечное поселение в Эдеме или любыми
способами пробираться на родину.
Начал Зяблик:
- Я никого здесь агитировать не собираюсь. У всех свои мозги имеются,
пусть даже кое у кого слегка набекрень. О том, что нас ждет в Отчине, мы
прекрасно знаем. О том, что нас ждет здесь, - наслышаны. Выбирайте. Но хочу
лично от себя сделать заявление. Нам опять обещают рай. На этот раз, правда, не
на земле, а в раю. Рай в раю! Звучит. Вроде как "Миру - мир". Только я эти
сказки уже сто раз слышал, и папаня мой слышал, и даже, наверное, дед. Кто
только нам, дуракам, этого рая не обещал. Про попов я даже не говорю. Это их
хлеб - обещать бычка вместо тычка. Народовольцы обещали, которые
царя-освободителя рванули. Потом Володька Ульянов обещал при условии
электрификации и советской власти. Таракан усатый, правда, ничего особо не
обещал, ведь и так подразумевалось, что все мы в раю обретаемся. Зато уж
Кукурузник лысый обещал, так обещал! Вот у кого язык без костей был. Аж через
двадцать лет ожидался приход распрекрасной жизни. А его самого через два года
на пенсию поперли. Те, кто потом верховодил, тоже обещали, хотя и не так скоро.
Дулю в нос вы дождались, больше ничего! Мало вам? Вспомните тогда осла
Коломийцева и суку Плешакова. Тоже ведь обещали! И аггелы в стороне не
остались, хотя рай у них особый, с кровавыми реками и человеческим мясом.
Теперь, видите ли, какой-то Рукосуев со своей шоблой за обещания взялся! Рай
прямо сейчас и на вечные времена! Ходи нагишом и жри, как козел, веточки. Ни
газетки почитать, ни бормотухи выпить. Зато великое искусство любви намечается.
Правильно, а что еще голому человеку остается делать! В гробу я эту неземную
любовь видал! Да раньше любая шалашовка могла за четвертак такое искусство
показать, что и в Большой театр ходить не надо. Я - человек! - Зяблик саданул
себя кулаком в грудь. - И сдохнуть хочу по-человечески, пусть даже в канаве! Да
вы на этих нефилимов зачуханных повнимательней гляньте! Эрикс еще туда-сюда,
видно, недавно здесь. Зато Рукосуев уже в чудо-юдо какое-то превратился. Глаза,
как у кота, который нагадить хочет. Про девку я вообще не хочу говорить, она
уже и языком ворочать не может. Такую даже драть противно, хотя у нее сиськи по
пуду и жопа как орех. Это то же самое, что с умалишенной связаться. Домой надо
отчаливать! Забыли разве, кто мы такие и за что нам сиволапые последний кусок
хлеба отдают? Дела там, чувствую, неважные. Людей надо мирных спасать, аггелов
душить, с варнаками попробовать столковаться! Бдолаха бы побольше с собой
захватить, сколько жизней тогда спасем! Но об этом потом отдельный разговор
будет. А теперь пусть каждый сам за себя решает. Эх, жаль Чмыхало нет, он бы
меня понял!
- Вам бы, братец мой, в ведомстве Геббельса работать, - поморщился Смыков.
- Что ни слово, то наглый оппортунизм. Зачем же коммунизм, светлое будущее
всего человечества, путать с каким-то мифическим раем, выдуманным церковниками
для одурачивания трудящихся?
- Да ты что! - взорвался в ответ и без того перенервничавший Зяблик. -
Забыл, где мы находимся и про что толкуем? Дома будешь свою пропаганду вести! А
тут разговор короткий! Или ты остаешься здесь, или возвращаешься вместе со мной
в Отчину.
- Нет, такая жизнь не по мне, - покачал головой Смыков. - Старого мерина
новым штукам поздно учить. Какая-то уж больно скользкая идеология у этих
нефилимов. Сплошной эгоизм, аполитичность и тунеядство. Да и все остальное...
Приличный человек и одеваться должен соответствующе. Это только бабе голым
задом крутить нравится.
- Ты за всех не говори! - накинулась на него Верка. - Тоже мне, ревнитель
нравственности! Слыхали... Пригодился бы здесь вместо инструктора по искусству
любви! Заметила я, как ты, кот помойный, на эту Майру облизывался! Конечно,
полное неглиже мне и самой не нравится. У женщины тайна должна быть. Но, с
другой стороны, есть в их словах смысл. Что, если мы и взаправду тысячи лет не
тем путем шли? Так, может, попробуем все сначала? Лучше позже, чем никогда.
Вспомните, какие они красивые, сильные, здоровые? Что толку от нашего Левушки?
Болтать может, как
...Поділитися у соцмережах
