Жанр: Электронное издание
ZEYIG_12612
...волический опыт одной женщины,
которая учила детишек рисованию. У нее была группа из десяти трех- и четырехлеток.
Как-то я провел пару часов у нее на занятиях. "Как вам это удается? Вы всего-то
расставили мольберты и раздали краски. Как вы их учите?" - "Я просто перехожу от
одного к другому. Если мне что-то нравится, я говорю: `Смотри-ка, как славно!'" - "И вы
не указываете им, как и что рисовать?" - "Никогда". - "Ну, может, хоть что-нибудь
советуете?" - "Ни в коем случае". - "А почему?" - "Но ведь они же только учатся!" И тут я
вспомнил о книге Тиллиха "Бытие - это становление". Несколько лет я ломал голову над
этим заглавием и, наконец, дошел до его второй половины: "Делание - это спасение от
бытия". Пока вы что-то делаете, пока вы одержимы, вам некогда вглядываться в свое
шизофреничное нутро.
Это верно в отношении нас всех. Удобно усевшись, я говорю: "Теперь ваша очередь
говорить".- "А мы не знаем, о чем". - "Вы подумайте, а я подожду". - "Как вы думаете, о
чем нам следует говорить?" - "Не знаю. На что хватит смелости, о том и говорите". - "Мы
не знаем, как это - быть пациентами". - "Не волнуйтесь, я подожду". - "Но вы же должны
нам помочь". - "Хорошо, я вот беспокоюсь о своей отставке - чем я буду потом
заниматься?"- "Причем тут ваша отставка?" - "Ну, я подумал, что неплохо поговорить и о
себе, если вы не против". Наконец, не выдерживает отец: "Чем так сидеть и пялиться друг
на друга, давайте-ка я вам расскажу о своей теще. Ну и мегера, скажу я вам!" - "Как бы тут
битва не началась, вряд ли ваша жена считает свою мать мегерой..." - "Считает, еще как
считает!" - "Жаль, что вы не взяли с собой тещу, уж мы бы с ней поговорили по душам". -
"А мне и в голову не пришло. Мы ее в следующий раз приведем, ладно?" - "Отлично.
Прихватите заодно и дедушку, он, верно, только что вышел на пенсию?" Так мало-помалу
возникает система. "Нет, старик сейчас в отъезде, в двух тысячах миль отсюда". - "Так
позвоните ему, он может с нами соединиться во время следующей беседы и примет в ней
участие по телефону".
Чем меньше нажим с вашей стороны и незаметнее желание заставить их раскрыть свои
семейные карты, тем спокойнее, шаг за шагом, овладевают они той тревогой, с которой
пришли на сессию. Постепенно члены семьи сами начинают разбираться в своих
неприятностях и тревогах, без вашего прямого вмешательства, но с вашей помощью.
Начинают происходить изменения, пока, правда, едва заметные.
Во время третьей встречи их активность заметно возрастает, конечно, не без вашего
поощрения. "Надо сказать, папаша, вы проявили изрядное мужество, высказав свое
мнение о теще в присутствии всех остальных. Думаю, вам достанется от жены, если не на
этой неделе, то на следующей наверняка. Верно я говорю?" - "А нашей хозяюшке не
хочется сказать, что ее свекровь все еще считает своего сына малолеткой?" - "Никакой я
не малолетка!" - "Я не с вами говорю. Вряд ли вы это осознаете. Вот вашей жене видней,
но я не хочу ее смущать, поэтому и спрашивать об этом не буду". Дайте свободу своей
фантазии, но так, чтобы не слишком бередить их боль и не выпячивать свои
предположения.
В течение третьего визита инициатива все еще в их руках. Вы можете сидеть и
выжидать до получаса и более, пока они соберутся с мозгами, делая то шаг вперед, то
назад, хмыкая и мямля, и пока не начнут двигаться. Иногда семейство не удается
раскачать и во время третьего визита, но если они активны и готовы что-то предпринять,
вы можете переходить к "игре на равных", призвав на помощь все свое воображение.
"Если все обстоит так, как вы рассказываете, я бы с ума спятил, живи я так. Либо в
психбольнице оказался, либо преступником стал. Такое мало кто выдержит!" Или: "Не
жизнь, а сплошная путаница!" Или: "Тут впору руки на себя наложить. Я и сам дважды
пытался. Первый раз был на самой грани, а второй - тоже чудом спасся. У вас, верно, то
же самое было?" При игре на равных, клиенту нет необходимости исповедоваться и вы не
вторгаетесь в его внутренний мир. Вы помогаете ему удержаться в его мире, позволяя
заглянуть и в свой собственный.
Заключение
Терапевтический союз священен. Прогресс в терапии на самом деле не столь важен.
Единственное, что там действительно важно, - это сам процесс, которым вы управляете.
Чем лучше вы подготовлены и чем больше знаете, тем процесс совершеннее.
Процесс символической экспериентальной психотерапии начинается с исполненного
тревогой движения к тому, чтобы собрать целиком все трехколенное семейство,
предложив им себя в качестве приемного родителя или тренера, у которого есть ключик к
ослаблению напряжения между двумя родительскими подсистемами.
После первых пробных шагов, когда испытывается готовность семьи к работе, терапевт
или терапевтическая команда побуждают ее заключить терапевтический союз. Пока этот
союз длится, члены семьи обретают новые силы, необходимые для установления здоровых
отношений и нормальной иерархии между всеми семейными подсистемами, а вы
исполняете роль катализатора в этом процессе.
Выступление Пола Вацлавика
Я выделю лишь несколько моментов из поражающего богатством идей доклада
доктора Витакера. Манера его изложения чрезвычайно личная, с трудом поддающаяся
описанию, а следовательно, и обсуждению.
Остановлюсь на его замечании, что врачующим может оказаться любой житейский
случай. Это, может быть, самое важное наблюдение, ибо оно приводит нас к пониманию
феномена изменения как такового. Мне кажется, исследователями мало сделано в этом
направлении. Ведь существуют бесчисленные примеры, когда жизнь человека резко
изменяется без всякого вмешательства психотерапевта. Как нам использовать в своей
работе подобную возможность? Здесь собрались те из представителей нашей профессии,
кто стремится систематизировать знание, кто видит смысл в теории. При таком подходе
кажется не столь уж важным, были или не были техники, которые мы используем,
причиной или следствием наших теорий. Думаю, это как раз тот случай, который доктор
Витакер обозначил как "мы-феномен" (We-ness). Но существуют и такие выдающиеся
люди, как Карл Витакер, которые "просто знают" или "просто делают" то, что приводит к
изменению. Смею предположить, что это очень близко к тому понятию, которое он
обозначил как "я-феномен" (I-ness). Взаимодействие этих двух типов терапевтов можно
охарактеризовать высказыванием знаменитого математика Гаусса, который, ломая голову
над сложной задачей, заметил: "Решение у меня уже есть, надо теперь выяснить, как я к
нему пришел".
Слушая доклад, я все время восхищался этой редкой и удивительной способностью
схватывать самую суть вещей. Таких людей в нашей профессии немного. Помимо Карла,
могу также назвать имя Джона Розена из Филадельфии. Розен как-то придумал понятие
"вхождение в психоз", но никогда не мог объяснить, что это значит. Я был абсолютно
зачарован, когда увидел, как он это делает. У него был один случай аутизма, когда
больной, сам доктор медицинских наук, не мог вымолвить ни слова в течение трех лет. Не
прошло и четверти часа, как между Розеном и пациентом завязалась оживленная беседа.
Объяснения у Розена, как я уже замечал, получались не столь впечатляющими. А
вспомните Милтона Эриксона и его фантастическую способность творить чудеса, внешне
предельно простые, но дающие потрясающий результат. Нельзя не вспомнить Дона
Джексона, основателя и первого директора Института психиатрических исследований. Он
исцелял больных через десять минут на первом же сеансе. Он сразу же видел систему в
целом и знал, как ее привести в норму. В течение долгого времени мы встречались по
средам и давали ему прослушивать записи структурированных, как я их тогда назвал,
семейных интервью. Мы разрабатывали тогда особую технику интервьюирования и
надеялись со временем подготовить пособие по диагностике семейных взаимоотношений,
но, к сожалению, идее не суждено было осуществиться.
Так, в соответствии с нашим планом, мы задавали семейным парам (в отсутствии их
детей) вопрос: "Как среди миллионов людей вы двое нашли друг друга?" Они кратко
рассказывали нам о своей первой встрече. Когда Дон Джексон слушал эти записи, ему
ничего не было известно о пациентах: кто они, сколько им лет, есть ли у них дети и
почему они обратились в Институт психиатрических исследований, но всякий раз
Джексон ставил совершенно точный диагноз или объяснял, в чем заключается проблема.
Причем, это не были общие фразы типа: "Похоже на депрессию". Помню, как после
одного прослушивания Джексон произнес: "Если у них есть сын, он, вероятнее всего, -
правонарушитель, а если дочь, у нее, скорее всего, болезни психосоматического
характера". И каждый раз он попадал в точку. "Дон, как это у тебя получается? -
выпытывал я. - Как ты приходишь к таким выводам?" А в ответ звучало "разъяснение"
типа: "Потому что вот в этом месте мамаша просто засмеялась".
Когда мы стали заниматься краткосрочной терапией в нашем институте - а было это
двадцать четыре года тому назад - нас особенно заинтересовало явление внезапных
изменений. Собирая материал, мы беседовали с людьми, обладавшими талантом
улаживать конфликты. Например, бармены рассказывали о том, как они управляются с
беспокойными посетителями; летчикам приходится иметь дело с истеричными или
тревожными пассажирами; даже специалистам по финансовым делам частенько
приходится сталкиваться с весьма нерациональным поведением клиентов в денежных
делах. Помню одного офицера полиции, которому, благодаря исключительному чувству
юмора удавалось разрядить не одну взрывоопасную ситуацию. Однажды в участок
поступил звонок от жильцов одного дома о том, что их соседи на третьем этаже убивают
друг друга. Прибыв по указанному адресу, полицейский вышел из машины и тут прямо
ему под ноги грохнулся выброшенный из окна третьего этажа телевизор. Подобрав его
обломки, он поднялся и позвонил в дверь. Когда она открылась, он вошел со словами:
"Мастера по ремонту телевизоров вызывали?" Хозяева покатились со смеху. Если люди
смеются, вряд ли им захочется убивать друг друга.
Изрядная доля юмора присутствует и в работе Карла Витакера. В своей книге
"Символическая экспериентальная терапия" он замечает: "Цель всех техник - избавиться
от всякой техники". Для него жизнь - это нечто не поддающееся исчерпывающему
наблюдению, измерению и вычислению, чем так озабочена психология. Личность
терапевта важнее, чем его искусство. Мы, простые смертные, можем лишь почтительно
взирать на таких гигантов, как Карл, не переставая задавать про себя один и тот же
вопрос: "Так как же это все-таки у них получается?"
Вопросы и ответы
Вопрос: Меня привлекает интуитивная терапия, но, получив подготовку в качестве
исследователя, я, к сожалению, нередко чувствую потребность в большей строгости в
работе. Однако во время сессии мне иногда хочется дать волю своему подсознанию и,
фигурально выражаясь, "пальнуть с бедра". Доктор Витакер, а вы доверяете своим
студентам делать то, что делаете вы?
Витакер: Учитесь осторожности, а то следующий пациент может "пальнуть" в вас из
кольта 47-го калибра. Доверять не следует даже самому себе. Доверие - это выдумка.
Доверие подразумевает вмешательство еще какого-то фактора. Но если вы на что-то
решились, то чего-то третьего уже не будет. Или вы решаетесь, или отказываетесь.
Ситуация, в которой оказались пришедшие к вам люди, не зависит от вашего желания, так
сложилась их жизнь. Надо самому стать в значительной мере параноиком, чтобы их
понять.
Вопрос: Я все понял. Благодарю вас.
Витакер: Я вам сейчас расскажу об одном непрофессиональном терапевте, который
работал для департамента полиции Чикаго, принимая соответствующие своему профилю
звонки от горожан. В очередной раз подняв трубку, он услышал женский голос: "Моя
соседка закачивает электричество в мой дом, это невыносимо. Надо что-то делать!" Он
тут же примчался по вызову и, взяв с собой "пострадавшую", постучал в дверь соседнего
дома. Показав свой полицейский значок, он строго сказал: "Прекратите закачивать
электричество в дом этой леди, а то я посажу вас в тюрьму". Выздоровела.
Вопрос: Доктор Витакер, не могли бы вы ответить доктору Вацлавику? Неужели не
существует никакой методологии? И все держится только на сугубо личностной основе?
Есть ли у вас теория? Или какая-нибудь теоретическая модель?
Витакер: Моя модель возникла потому, что у меня не было возможности учиться
нашему ремеслу. Я получил подготовку хирурга, а потом началась вторая мировая война,
многие оказались за океаном. Приблизительно в это время я переключился на
психиатрию, а учить было некому. Мне сказали: "Давай-ка берись за преподавание, всетаки
ты профессиональный хирург". Поэтому моя теория выросла из опыта. Мне не у кого
было учиться теории; я сам, работая в отделении детской психиатрии, учил студентов. Так
шаг за шагом я нащупывал собственный путь. Как правило, я старался работать в паре с
таким же, как и я, профаном, и мы учились друг у друга. Как верно подметил Пол
Вацлавик, говоря о Гауссе, решение у меня было, теперь надо было выяснить, как я к нему
пришел.
Вот вам пример. Лет десять назад мне позвонил Зейг и сказал: "Мы организуем
эриксоновскую конференцию. Главным докладчиком должен был быть сам Эриксон, но
он скончался. Другим основным докладчиком должен был быть Бейтсон, но и он умер".
Тогда они позвонили мне. "Совсем сбрендили",- подумал я. В гипнозе я ничего не
смыслю и никогда им не занимался. Но в ответ на все мои доводы Джефф лишь ответил:
"Нам показалось, что это неплохая идея". Я согласился. "Витакер, ты совсем с ума сошел,
- сказал я себе, положив трубку. - Чего ради ты согласился на такое дело?". Прошло три
недели, и меня осенило. Ведь все мы от рождения находимся под гипнозом своих матерей
и так и не можем из него выйти. Вот об этом единственном, что я знал о гипнозе, я и
говорил .
Вопрос: Доктор Витакер, мне нравится ваша работа. Пару раз я была на сеансах когда
вы работали с семьями перед аудиторией. Беспокоитесь ли вы о безопасности клиента?
Думаете ли о том, чтобы ни в коей мере не навредить ему своими действиями и
манипуляциями?
Витакер: Безусловно, да. Именно разделенная боль клиента дает мне решимость
рискнуть. Душевная боль, которую испытывает терапевт, является для клиента своего
рода анестезией перед началом лечения. Если вы не испытываете сострадания, если у вас
не болит душа, тогда надо прибегнуть к помощи кого-то третьего, чтобы расставить все по
местам, прежде чем вы возьметесь за дело. Боль дает вам больше свободы, а смелость
приходит с опытом. Сейчас я позволяю себе такое, о чем не мог и подумать пять, десять,
пятнадцать или двадцать лет назад.
Вопрос: Как студент я хотел бы у вас узнать, что вы думаете о различных формах
кураторства для студентов и начинающих врачей?
Витакер: Хороший вопрос. Вообще-то я мало работал со студентами, но если ко мне
обращались, я давал консультации. Позднее я привлекал студентов в качестве напарников
в моей частной практике, а клиентам объяснял, что таков мой метод работы. Если семья
возражала против присутствия практиканта, они были вольны найти себе другого
психотерапевта. Практикант, по возможности, присутствовал на каждой сессии.
Мой уважаемый коллега, доктор Дэвид Кейт, в настоящее время профессор
государственного университета в Сиракьюс, использует метод групповой супервизии. Я
пробовал заниматься сразу с двумя или тремя практикантами, но в течение часа наших
занятий они могли без конца препираться между собой и со мной тоже. Дэйв набирает
группу из пяти-шести человек и как-то управляется с ними. Он берет на себя роль
пациента и рассказывает о своих неудачах, ребята смелеют и начинают рассказывать о
своих. А потом все семеро воюют между собой, получается настоящая групповая терапия.
Сначала вы выступаете в роли матери, потом, когда дети подрастают, вы как бы
становитесь старшим из детей, а затем группа берет на себя роль терапевта, а самый
покладистый больной - это вы. Но такие занятия рассчитаны на пару лет. Думаю, это не
самый легкий путь научиться семейной терапии.
Вопрос: Что вы думаете о проницательности, интуиции в психотерапии и насколько
это качество терапевта способствует изменению?
Витакер: Полагаю, проницательность - это понимание, знание или обладание
необходимым объемом информации. Вот уже пятьдесят лет я собираю все это по
крупицам от кого только можно, в том числе и от нескольких тысяч моих пациентов, и
думаете, эти знания сделали меня намного мудрее? Если бы в интуиции и знаниях была
польза, все терапевты давно уже сделались бы до смешного совершенными. Только,
похоже, на практике этого не наблюдается. У нас такие же вывихнутые мозги, как и у всех
остальных.
Вопрос: Рискую показаться еретиком в ваших глазах, но должен заметить, что в вашем
"помешательстве" есть система. Ваша "игра на равных" - сильная вещь. Расскажите
подробнее о ее временном аспекте. Играя на равных, вы увлекаете своих клиентов в
прошлое или в будущее?
Витакер: Когда я мысленно начинаю свою игру на равных, я возвращаюсь в детство,
отрочество, свою юность, когда бегал на свидания. Играя в своем воображаемом мире, я
подсказываю своим пациентам, что лучше играть в своем мире, чем прятаться от него, как
от страшного привидения. Стоящий вопрос. Действительно, проблема времени
обсуждается редко. Для пациентов игра моего воображения - вне времени.
Пол Вацлавик
"ХОЧЕШЬ ВИДЕТЬ -
УЧИСЬ ДЕЙСТВОВАТЬ"
Пол Вацлавик получил докторскую степень в 1949 году в Университете Венеции. У
него также имеется диплом аналитика, выданный Цюрихским Институтом аналитической
психологии имени К.Г. Юнга.
Прошло более тридцати лет с тех пор, как П. Вацлавик посвятил себя психотерапии.
Сейчас он руководит научной работой в Институте психиатрических исследований. Он
также является профессором отделения психиатрии и поведенческих наук медицинского
центра Стэнфордского Университета.
Вацлавик - известный семейный терапевт; за выдающиеся заслуги в этой области
получил награду Американской ассоциации семейной терапии. Он - автор, соавтор и
редактор восьми книг, посвященных психотерапии взаимодействия, межличностного
общения и конструктивистской философии.
П. Вацлавик критически оценивает принцип "линейной причинности", блестяще
демонстрируя при этом свою эрудицию, обаяние и острый ум. С его точки зрения, для
того чтобы достичь эффективного изменения человеческих систем, следует
руководствоваться принципом так называемой циркулярной, или круговой причинности.
Заголовок для доклада я взял из статьи знаменитого кибернетика Хайнца фон
Форстера. Процитированную мной формулу он назвал своим "эстетическим
императивом". Хотя исходно идея звучит в другом контексте, тем не менее она отражает
один из важных аспектов в эволюции терапии, о котором я собираюсь говорить (опускаю
первую часть слова "психотерапия", и это не случайно, как я позже постараюсь
объяснить).
Не знаю, каким точно образом произошла инверсия форстеровского императива, но в
новом звучании высказанная им идея приобрела следующий вид: хочешь по-иному
действовать - научись прежде по-иному видеть мир. Именно в такой перевернутой форме
она пришла в нашу область и утвердила там свою догматическую власть. Невзирая на
различия и даже противоречия, наличествующие между классическими школами в
психотерапии, а также их философскими обоснованиями, все они единодушно сходятся в
одном: понимание корней возникновения проблемы и факторов, детерминировавших ее
развитие в прошлом, - условие решения этой проблемы в настоящем. Одна из причин
такого видения состоит в следовании модели линейного научного мышления, которой,
надо признать, на протяжении последних трехсот лет наука обязана своим
головокружительным успехом. До середины нашего столетия мало кому приходило в
голову оспорить обоснованность подобного видения мира и детерминистского постулата,
на котором оно покоится, - линейной причинности. З. Фрейд, например, ни на минуту не
сомневался в его истинности. Вот одно из его утверждений: "По крайней мере, более
развитые и зрелые науки располагают сегодня солидной основой, которую можно только
подправлять и улучшать, но ни в коем случае не разрушать" (Freud, 1964). Эта мысль
представляет не только исторический интерес. Сейчас, в 1985 году, с наших в каком-то
смысле более продвинутых позиций, мы отчетливо осознаем, даже и не читая Т. Куна
(1970), насколько коротка жизнь научных парадигм.
Наивно рассчитывать, что уже сама история двадцатого века не позволит усомниться в
тех ужасающих последствиях, к которым привела иллюзия обретения конечной истины, а
следовательно, и возможности неких окончательных в своей завершенности решений. Во
всяком случае, до нашей области это прозрение еще не дошло,- запаздывает этак лет на
тридцать. Десятки тысяч часов и такое же количество печатных страниц изводятся в
дебатах с единственной целью - доказать, что только мое видение мира справедливо и
истинно, и всякий, кто видит мир по-другому, - неправ. В качестве примера подобного
заблуждения можно привести книгу Эдварда Гловера "Фрейд или Юнг?" (1956), где
досточтимый автор на протяжении двухсот страниц пережевывает то, что можно сказать
одной фразой, принадлежащей между прочим, ему самому (с. 190): "Как мы видим,
наиболее последовательное направление юнгианской психологии являет собой отрицание
всех важнейших аспектов фрейдовской теории". Само собой разумеется, что автор не стал
бы транжирить свое время на написание этой книги, если бы, вкупе со своими
читателями, не был убежден, что истина - на его стороне и что всякая другая точка зрения
поэтому ошибочна.
Наша профессиональная эволюция не позволяет упускать из виду еще один момент.
Догматически повторяя, что установление истинных причин существующей проблемы -
это conditio sine qua non ее изменения, мы создаем то, что философ Карл Поппер назвал
самоподтверждающимся утверждением, то есть некую неуязвимую гипотезу, истинность
которой подтверждается в случае как успеха, так и неудачи. На языке практики это
означает, что если пациенту становится лучше в результате того, что в классической
теории называется "инсайтом", то это служит подтверждением гипотезы о необходимости
извлечения из подсознания и переводе на уровень сознания забытых, подавленных
психических содержаний. Если же состояние пациента остается без изменений, то это
только доказывает, что ему не удалось достаточно глубоко проникнуть в прошлое.
Беспроигрышная гипотеза, как ее ни поверни.
Вера в обладание конечной истиной приводит также к тому, что все доказательства от
противного отбрасываются с необыкновенной легкостью. Ярким примером может
служить рецензия на книгу, посвященную поведенческой терапии фобий. Рецензент
завершает свой опус утверждением, что определение фобий у автора "не отвечает
критериям психиатрического определения данного нарушения и может быть принято
только теоретиками, изучающими психические состояния. Поэтому положения, которые
развивает автор, применимы не к фобиям, но к каким-либо другим состояниям" (Salzman,
1968, p. 476).
Отсюда следует неизбежный вывод: если в результате поведенческой терапии
состояние больного фобией улучшается, то именно по этой причине оно не является
фобией. Иногда создается впечатление, что важнее спасти теорию, чем пациента. Как тут
не вспомнить знаменитое изречение Гегеля: "Если факты противоречат теории, тем хуже
для фактов" (думаю, это была всего лишь шутка великого мыслителя, хотя, возможно, я и
ошибаюсь, поскольку гегельянские марксисты относятся к этому афоризму с похоронной
серьезностью, - я не оговорился, употребив такое определение).
Наконец, мы не можем дальше оставаться слепыми относительно еще одной
эпистемологической ошибки, как мог бы назвать ее Грегори Бейтсон. Слишком уж часто
мы обнаруживаем, что ограниченность, присущая той или иной гипотезе, приписывается
самим явлениям, которые она берется прояснить. Например, в контексте
психодинамической теории считается, что устранение симптома влечет за собой его
замену другим с последующим обострением, но не потому, что это следует из природы
человеческой психики, а потому, что подобное заключение с логической необходимостью
вытекает из предпосылок самой теории.
Будучи поверженными в замешательство столь хитроумными рассуждениями,
позволим себе такую фантазию: а что если бы к нам заявился зелененький человечек с
Марса с просьбой разъяснить техники, с помощью которых мы пытаемся изменять
человеческую природу? Услышав ответ, не почесал бы он изумленно в затылке (или в том,
что является его эквивалентом): дескать, каким это образом нам удалось создать такие
сложные, неудобоваримые и надуманные теории, вместо того чтобы непосредственно
изучить, как именно эти самые человеческие изменения происходят естественно,
спонтанно и на повседневной основе? Что до меня, то я постарался бы объяснить
достопочтенному коллеге с Марса, что и у нас в прошлом были сторонники столь
разумного взгляда, который так удачно изложил в своем "Эстетическом императиве"
Хайнц фон Форстер.
Одним из них был Франц Александер, которому мы обязаны понятием коррективного
эмоционального опыта. Он поясняет (Alexander & French, 1946, p. 22):
"Во время лечения нет необходимости, да и просто невозможно, вспоминать все
подавленные чувства. Терапевтический результат можно получить, не побуждая пациента
к воспоминанию всех значительных подробностей его прошлой жизни; в самом деле,
хороший терапевтический эффект достигается и в тех случаях, когда ни одно преданное
забвению событие прошлого не приходится извлекать на поверхность. Первыми, кто
признал этот принцип и применил его на практике, были Ференци и Ранк. Однако старая
вера в то, что пациент "страдает от воспоминаний", так глубоко укоренилась в умах
аналитиков, что многим и сейчас трудно поверить, что он страдает не столько от
воспоминаний, сколько от своей неспособности справиться с актуальными проблемами
текущего дня. События прошлого, конечно, подготовили характер его
...Закладка в соц.сетях
