Жанр: Электронное издание
ZEYIG_12612
...няков. Возникла необходимость
наполнить практическим содержанием абстрактные теоретические концепции Г.
Бейтсона и его группы. Требовались новые техники для работы с беднейшими слоями
населения. Возникла потребность в более энергичном вмешательстве в теорию и
практику семейной терапии. По всем этим вопросам он и разошелся во мнениях с
Бейтсоном. В этот же период у Джея появился интерес к совершенствованию приемов
обучения и желание изменить стратегию лечения не только на макро-, но и на
микроуровне.
Это было время, когда Браулио, Джей и я объединили усилия, чтобы выработать свой
стиль в терапии, но затем каждый пошел своим путем. С Джеем мы, в частности,
разошлись во взглядах на проблему развития, которой я придаю немалое значение,
поскольку начинал как детский психиатр. Кроме того, мой интерес к клиенту отнюдь не
заканчивается с преодолением симптома, меня не меньше заботят особенности семейной
структуры и весь контекст его жизни в семье. Движение во время сеанса - вот на что я
обращаю внимание в первую очередь, тогда как Джей сосредоточен на цели лечения и тех
задачах, которые должны быть выполнены вне сеанса. Для меня задача очерчивает
пространство взаимодействия с клиентом, границы этого пространства. Для Джея задача -
сама по себе значимая составляющая, позволяющая определить стратегию избавления от
симптома. Поэтому он четко формулирует ее, действуя в заранее определенном
направлении. Я же иду путем пробного зондирования и поиска. Его стратегические шаги
выглядят более согласованными, по сравнению с моими и отличаются
изобретательностью и разнообразием, которые позволяют в работе с каждым отдельным
симптомом действовать специфическим образом. У него симптом сам указывает путь к
желаемым переменам. Для меня же симптом - всего лишь побочный продукт, я хочу
скорее с ним разделаться, чтобы взяться за основное. Когда мне случается быть
супервизором, я в первую очередь обращаю внимание на личность терапевта, на его
манеру поведения, заинтересованность в пополнении своего профессионального багажа.
Джей, выполняя те же супервизорские функции, видит в коллеге орудие проведения
важного лечебного мероприятия.
И тем не менее, несмотря на все эти различия, я часто слышу голос Джея. Поначалу я
не принимал его методов, считая слишком искусственными некоторые из его приемов,
когда, например, симптом на известный срок "вменяется" клиенту в обязанность или
когда тот подвергается испытанию "предписанием" симптома. В такого рода техниках
мне виделось холодное дистанцирование, отстраненность терапевта от клиента и даже не
совсем честная игра по отношению к нему. Однако использование этих методик другими
терапевтами не вызывало у меня протеста. Постепенно я и сам стал пользоваться ими,
включив их в свой арсенал.
Одна из загадок Джея заключается в том, что, при всей задиристости и
воинственности, столь характерных для его печатных выступлений, в общении с
коллегами по клинике он предстает, скорее, даже застенчивым, деликатным человеком, с
глубочайшим уважением относящимся к пациентам и ученикам.
С Клу Маданес мы познакомились в 1973 году, когда она пришла работать в
филадельфийскую Детскую консультативную клинику. Вначале ее голос слышался мне
всякий раз, когда я вспоминал о Джее и его работе. Но мало-помалу он приобрел
самостоятельное звучание, привнося с собой веселье, понимание детской души,
способность фантазировать, которая ничуть не мешала высокой организованности
мышления Клу. Работая с детьми, я неизменно слышу ее голос.
С особой теплотой я отношусь к Карлу Витакеру, ведь мы дружим уже двадцать лет. Не
помню точно, когда мы встретились, но, кажется, на конференции в Сент-Луисе, где мы
оба получили приглашение работать в Вашингтонском Университете.
Один из первопроходцев в нашей области, Карл вот уже лет тридцать твердит о том,
что теория препятствует свободе и творческому самовыражению в психотерапии. Сам он
только в последнее десятилетие предпринял попытку изложить свой взгляд на семью и ее
изменение в процессе психотерапии в работах, написанных в соавторстве с Дэвидом
Кейтом. В четырех-пяти случаях нам довелось вместе консультировать одни и те же
семьи. Именно во время этой совместной работы я научился у Карла тому приязненному
добродушию, с каким он относился к любой нелепости, даже абсурду, с которыми нас
сталкивает наша работа. Думаю, ко всем нам с годами приходит понимание того, что
Карлу, судя по всему, открылось смолоду: набираясь опыта, человек идет извилистым
путем, иногда даже не видя перед собой цели, а то, что называется "правильным"
направлением, нередко просто навязывается нам и, как правило, с ущербом для нашей
личности. Вот почему Карл всегда противостоит той неповоротливой непреклонности, с
которой семья отстаивает типичное и для многих других семей убеждение, что
единственная реальность - это конкретная жизнь данной семьи и лишь ее представителям
дано знать, какова она, эта истинная реальность, и существует единственный способ ее
понимания - их собственный. Взамен он предлагает семье гибкость многовариантной
перспективы. В то же время Карл требует, чтобы люди принимали правду о таких
незыблемых вещах, как, скажем, конечность нашего пребывания на земле, и таких
явлениях, как убийство или скрытые в каждом из нас инцестуозные побуждения. В
определенном смысле, научные взгляды Карла все еще несут отпечаток его раннего
психодинамического мышления, в то время как методы работы делают ее поистине
новаторской и смелой, с позиций именно семейной терапии.
Так же, как и Мюррей Боуэн, Карл полагает, что истинное представление о семье и ее
культурных традициях можно получить, познакомившись с представителями трех ее
поколений. Но в отличие от Боуэна, Карл и в своей практике настаивает на том, чтобы на
прием приходили непременно все три поколения. Пожалуй, среди семейных терапевтов,
по длительности своих сессий, он единственный представитель марафона, особенно когда
ему приходится работать с большими семьями. Здесь наиболее ярко проявляется его
благожелательная терпимость к любой человеческой глупости, слабости или
безрассудству и присущая ему способность принятия не только поведенческих, но и
инстинктивных граней в человеке и его многообразных проявлениях.
Лет пять тому назад в течение двух довольно длительных отрезков времени Карл
работал профессором-консультантом в филадельфийской Детской консультативной
клинике. Тогда обнаружилось, что его метод не всегда эффективен в работе с
малоимущими семьями, и он воспользовался некоторыми из наших методик, более
подходящих для работы с новым для него контингентом. Хотелось бы надеяться, что это
заимствование прижилось в его дальнейшей практике, а стало быть, и мой голос звучит
иногда для Карла.
Среди моих "голосов" слышится и итальянский язык. Надо сказать, что простота
подхода миланской школы сразу привлекла мое внимание, хотя и вызвала
настороженность именно этой своей чрезмерной простотой. Ведь, кажется, это так легко
- настроить клиента на позитивный лад, "предписать" симптом и работать в команде с
другими терапевтами.
Здесь, в Америке, мы пользовались видеозаписью для изучения работы терапевта с
семьей; миланцы же пошли дальше, впервые использовав видео для изучения
терапевтического процесса, который ведет единая команда терапевтов. Это
изобретательное и парадоксальное новшество имело целью выработку у терапевта
дистанцированного отношения к процессу лечения. Групповая работа вынуждает коллег
притираться друг к другу, действуя как единый организм и оставляя в стороне свои
индивидуальные пристрастия. Как и я в начале своей практики, они поставили перед
собой задачу выработать упрощенный комплекс терапевтических приемов, пригодных для
большого количества случаев. Что касается Мары Сельвини Палаззоли, то она в своих
поисках идет еще дальше, пытаясь сформулировать универсальную терапевтическую
стратегию.
В идеях старших миланцев (М. Палаззоли, Л. Босколо, Дж. Чеччин и Дж. Прата)
слышна комбинация голосов Г. Бейтсона и М. Эриксона, "озвученных" Джеем Хейли. В
разработанных ими системных методах, нашедших применение и доказавших свою
эффективность как в обучении, так и в терапии, чувствуется теоретический фундамент Г.
Бейтсона. Мне кажутся полезными изменения, внесенные в эти техники Пегги Пэпп,
Ольгой Сильверштайн, Пегги Пенн, Гиллианом Уолкером и другими сотрудниками
Аккермановского Института, известных тем, что они в некотором смысле подорвали
изнутри понятие семьи, предложив ей на выбор три альтернативных способа
существования. Представляет интерес проводимое Карлом Томмом изучение
терапевтического процесса внутри самого сеанса. Ему удалось заметить столь тонкие
нюансы, которые часто теряются при упрощенном подходе к лечению. Вызывает
уважение замечание представителей новой миланской команды, что их терапевтические
техники нуждаются в серьезной переработке, чтобы их можно было эффективно
использовать в государственном секторе медицины для работы с малоимущими семьями.
Эта мысль высказана в книге "Alla Conquista del Territorio", написанной сыном Мары, с ее
предисловием.
Сама Мара внесла смятение в умы своих многочисленных последователейРодитель пытается силком вогнать живое дитя в "прокрустово ложе" своего идеала, не
воспринимая ребенка как самоценную личность.
Возможно, ребенку никогда не скажут прямо, в чем дело, но ему придется без конца
выслушивать упреки типа: "Неужели ты этого не можешь?"; "Почему ты все делаешь не
так?"; "Вечно у тебя ничего не получается", - пока, в конце концов, он сам не уверует в
абсолютную свою никчемность. Наш метод заключается в том, что мы даем возможность
родителям избавиться от надуманного образа с помощью психодрамы (без участия самого
ребенка). Родитель проигрывает различные сцены и ситуации, общаясь со своим идеалом,
что постепенно помогает ему по-новому увидеть и своего реально существующего
ребенка, понять и поверить в него, согласовать свои ожидания и требования с его
возможностями, а порой даже обнаружить, что на самом деле он не так уж и далек от
идеала, как это казалось вначале. Устанавливаются новые взаимоотношения. Внимания
требует как внутриличностный, так и межличностный момент, поскольку последний
может привести нас к первому и наоборот.
Могу признаться, что затронутая проблема коснулась и меня лично. Я мечтала о
дочери, которая так и не появилась на свет. Не могу сказать, что это как-то повлияло на
мое отношение к сыну. Но тоска по дочери не покидала меня, словно без нее семья не
была полной. Понадобилось два сеанса, чтобы избавиться от этой навязчивой мечты.
Образ дочери как бы реализовался в психодраме, но особенно помогло то, что я
поменялась с ней ролями, став своей идеальной дочерью.
Вот вам еще один требующий внимания параметр - невидимый мир фантазий, в
котором могут обитать герои семейной драмы и который препятствует их пониманию
друг другом. Именно благодаря своей действенной форме психодрама более полно
раскрывает все многообразие существующих в семье взаимоотношений.
Ролевые игры особенно эффективны в работе с бедными слоями населения. Этого
мнения придерживается и Фрэнк Ризман, выразив его в своей книге "Душевное здоровье
бедняков". Он отдает предпочтение ролевым играм перед другими методами работы на
том основании, что бедняки хуже владеют словом, чем средние слои, и действие вообще
органично для их среды обитания.
Семейные терапевты считают себя ориентированными на действие, и они правы. Но
приверженцы психодрамы идут несколько дальше, раздвигая границы действия с семьей:
перед глазами членов семьи и с их помощью, свободно смещая время жизни,
воссоздаются семейные сюжеты - в тех комнатах, где происходили реальные события, в
доме, где участники психодрамы обитают, в саду и т.д. Постепенно все больше вовлекаясь
в игру, члены семьи начинают верить в реальность драмы.
Другая техника, которой мы придаем большое значение, - смена ролей. Она помогает
членам семьи, несколько закосневшим в своих реальных ролях, освежить восприятие
окружающих и лучше их понять, а также и самих себя увидеть глазами близких им людей,
а тем самым - открыть перед собой возможность по-новому выстроить свои отношения с
ними.
Обобщая, хочу сказать, что доклад доктора С. Минухина во многом обогатил меня, как,
полагаю, и других семейных терапевтов, тем удивительным чувством свободы, которым
он отвечает на разного рода нелепости, неистощимым чувством юмора и неустанным
поиском путей к изменению, без оглядки на прошлое. Мы тоже считаем, что прошлое
надо принимать в расчет только тогда, когда его след обнаруживается в настоящем.
Сальвадор Минухин
ЕЩЕ РАЗ ОБ ИСТОРИИ
СЕМЕЙНОЙ ТЕРАПИИ
Однажды Милтон Эриксон получил от одного из своих студентов подарок, которым
очень дорожил. Это была небольшая диванная подушка с вышитыми на ней словами: "Бог
создал человека, потому что любил рассказывать истории" .
Для более подробных разъяснений места на подушечке не было, поэтому мы так и
остались в неведении, что же имелось в виду: то ли каждая человеческая жизнь - это
рассказанная Богом история, то ли люди были Ему нужны в качестве слушателей, то ли
Творец стал провозвестником движения социального конструктивизма, которому сегодня
отводится заметное место в литературе о семейной терапии и где для полноты меры
всегда присутствует хотя бы малая доля Творческого? А может, подарок был просто
данью уважения замечательному таланту, которым славился Милтон Эриксон, - таланту
рассказчика?
Во всяком случае в литературе по семейной терапии уделяется значительное внимание
владению этим даром. За последний год в журнале "Семейный процесс" появились три
статьи, в которых дается новый взгляд на историю семейной терапии. Как ни странно, из
поля зрения авторов выпал тот неоценимый вклад, который был сделан в нашей области
Аккерманом, Боуэном, Бозормени-Надем, Флетчем, Хейли, Лидзом, Минухиным, Сатир,
Витакером, Винном и рядом других ученых. Прямая связующая нить ведет от Бейтсона к
Миланской группе и далее - к современному конструктивисткому подходу. Я хочу
вернуться к нашей действительной истории и подсчитать тот урон, который нанесен
семейной терапии, прежде чем она станет официальной историей.
Автор первой статьи в мартовском номере - Линн Хоффман (1990). Взяв на себя роль
летописца семейной терапии, миссис Хоффман рассказывает о том, как 25 лет тому назад
она "подняла с пола Вселенной увеличительное стекло под названием 'кибернетика'". С
помощью этой "линзы" она увидела, что теория семейной терапии рассматривает
симптом как часть стабилизирующего семью гомеостатического цикла. Поскольку сама
семья и ведать ничего не ведает о циклах, терапевт выступает в роли того эксперта,
который призван разглядеть и подорвать эти циклы.
Далее, перескочив на двадцать лет вперед, миссис Хоффман повествует, как она
прямо-таки "влюбилась в конструктивизм".
Такие имена, как Матурана, Варела, Форстер, фон Глазерфилд, не сходят у автора с
языка; не менее любим ею также ряд семейных терапевтов, куда входят Брэд Кинли, Пол
Вацлавик и Пол Делл. Особенно по сердцу пришлись ей две идеи данного периода.
Первая - мысль Матураны о том, что человеческие существа представляют собой своего
рода замкнутые системы: в этом смысле два беседующих человека - это "взаимодействие
двух... информационно замкнутых нервных систем". Мысль особенно хороша тем, по
мнению автора, что разрушает представление о терапевте как "специалисте, который
знает, что всего лучше для другого человека"(с.3). Вторая полюбившаяся автору идея - это
уже упоминавшаяся "линза" "кибернетики второго порядка". Будучи частью системы,
которую он пытается изменить, терапевт более не воспринимает семью "как
программируемый извне объект", а видит в живой системе "самосозидающую
независимую сущность" (с. 5).
И, наконец, третье одобренное миссис Хоффман понятие - это "линза" рода, ставящая
под сомнение ряд теорий, негативно оценивающих воздействие патриархального уклада
на формирование семьи. Все три теоретические новинки являются для миссис Хоффман
достаточным основанием для отказа от всего, чему она научилась ранее, от тех
нормативных моделей, какими до сих пор руководствовалась семейная терапия.
Второй автор, Терри Реал (1990), озаглавила свою статью "Терапевтическое
использование "Я" в конструктивистско-системной терапии". Автор рассматривает
развитие понятия "системной школы семейной терапии", допуская, что развитие других
школ могло пойти в ином направлении. Ею предлагается интересная схема из трех фаз.
Первая, расширительная стратегическая фаза, относится ко времени написания
миланской группой (1978 год) труда "Парадокс и контрпарадокс". В этой -
инструментальной - фазе терапевт использует себя как орудие парадокса, имея в своем
распоряжении изобилие технических приемов: предписание в конце сессии, воздержание
от перемен, преобразование семейной системы и позитивная коннотация, структура и
распределение функций внутри команды. Вторая - бейтсоновская информационноориентированная
фаза относится к 1985 году, когда появилась статья "Построение
гипотезы - циркулярность - нейтральность", где терапии предлагалось опираться не
столько на "интервенцию", сколько на создание нового информационного поля. И,
наконец, последняя - конструктивистская или словесно-ориентированная фаза - в
качестве главного принципа предлагает искоренить всякое представление об
объективности. Человек - закрытая система и поэтому идея разговорной терапии
становится главной метафорой.
В третьей статье, "Еще раз о семейной терапии второго порядка - теперь личностной",
авторы Брент Аткинсон и Энтони Хит (1990) утверждают, что "кибернетика второго
порядка ни в коей мере не подменяет собой действенность кибернетики первого порядка"
(с. 145). Они, скорее, дополняют друг друга. Авторы предлагают психотерапевтам
переосмыслить свои задачи и не упорствовать в намерении переделывать мир в
соответствии со своими личными замыслами. В своем отклике на эту статью Харлин
Андерсон и Гарольд Гулишэн (1990) сожалеют, что авторы не пошли еще дальше, - "пора
отказаться от основополагающего принципа кибернетики", поскольку вопросы власти и
контроля, вешательства и излечения "заложены в кибернетической эпистемологии" (с.
160). Сами они движутся в направлении, которое называют посткибернетическим
интересом к смыслу человеческого существования, повествованию и истории. "Изменение
- это возникновение нового смысла посредством повествования и рассказов, которые
создаются во время терапевтических бесед и диалогов" (с. 161).
Не проглядывает ли в этих статьях некий ученый монстр, вгоняющий пациентов в
прокрустово ложе своих пристрастий, которые выдаются за универсальные нормы?
Похоже, новая модальность семейной терапии должна быть направлена на то, чтобы
оградить семью от вмешательства такого рода знатоков, наделенных определенной
властью.
Я осознаю, что мой рассказ построен на тенденциозно подобранном материале и
отражает мои собственные пристрастия и предубеждения. Даже если оставить в стороне
разговоры о том, что объективности вообще не существует, в чем суть тех вопросов, о
которых так азартно спорят наши коллеги? Можно объединить их в две обобщенные
категории: природа объективности в психотерапии и право специалиста на
вмешательство.
Эти категории охватывают широчайшее множество проблем. Существуют ли нормы
или критерии, позволяющие группировать семьи и отдельные личности сообразно их
природе? Являются ли эти критерии универсальными или они сформировались как
искусственный продукт идеологических и политических ограничений? Возможно ли, что,
став специалистами, мы сами создаем поля, которые затем открываем? Возможно ли
вообще воздействовать на людей? И, что еще опаснее, можно ли не воздействовать на
них? Как определить, не являемся ли мы всего лишь орудием социального контроля? Есть
ли у нас право посягать на инакомыслие, навязывая людям стандартный образ мыслей?
Отчасти я согласен с тем, как отвечают на эти вопросы теория и практика семейной
терапии. Но у меня есть и возражения. Позвольте мне их высказать, поскольку я
обеспокоен наступлением конструктивистского строя мышления на наши теоретические
устои.
Для контраста хочу представить вам другую, менее заметную группу семейных
терапевтов. В течение последнего десятилетия в разных концах Соединенных Штатов
терапевты начали искать новые подходы в работе с бедными слоями населения. Как
правило, это были социальные работники, которым приходилось иметь дело с семьями,
существовавшими на пособие. Эта группа стоит как бы особняком и от традиционной
социально-бытовой службы, которая обезличивает бедняков, и от института семейных
терапевтов, которые занимаются внутрисемейными реалиями. Она представляет собой
новую формацию терапевтов/адвокатов.
Эти защитники бедноты чутко реагируют на проявления социального контроля и
терапевтического патернализма, избегая термина "семейный терапевт" и предпочитая
называться "семейно-ориентированной службой". Понимая, что одними байками, даже
весьма хитроумными, не справиться с теми масштабами бедности, которых она достигла в
девяностые годы, эта группа коллег выработала новые формы клинического
вмешательства. Они отдают предпочтение работе (1) по месту жительства конкретной
семьи; (2) в кризисные периоды ее жизни; (3) с интенсивной временной отдачей:
небольшая нагрузка позволяет терапевту посвящать семье столько времени, сколько
требуется; постоянная связь обеспечивается с помощью электронного устройства; и (4) в
течение достаточно длительного времени - от двух до шести-девяти месяцев.
Работая с большими системами, эта группа терапевтов хорошо осведомлена, как
действовать, добиваясь благосостояния семей, живущих на пособие. Будучи постоянно в
курсе последних политических и финансовых событий, происходящих на государственном
уровне, они лоббируют государственное законотворчество. Через сеть своих организаций
терапевты воздействуют на те учреждения, куда стекаются средства, предназначенные для
финансирования социальных служб. Им хорошо знакомы культурные и этнические
особенности подопечных семей, и они остро реагируют на любое проявление
несправедливости по отношению к ним со стороны учреждений, призванных оказывать
помощь этим слоям населения. Теория и практика данных терапевтов представляет собою
сплав информационных подходов, системной теории, методов поведенческой, личностноцентрированной
и структурной семейной терапии, а также не в последнюю очередь -
активной гражданской позиции. Может показаться странным, что столь близкие
направления - семейно-ориентированная служба и семейная терапия - существуют
независимо друг от друга. Но все становится на свои места, если вспомнить, что у
психиатрического здравоохранения и у служб социального обеспечения - разные
источники финансирования, и поэтому самостоятельные прочие структуры.
Объективность и право на вмешательство
Итак, мы имеем два вида семейной терапии. При общности проблем, они разительно
различаются по стилю работы. Терапевт для бедняков находится в очень близком
контакте со своими подопечными. Он становится членом семейной системы, узнает ее
нравы, культурные и языковые особенности. Его роль многолика: он и целитель, и
помощник, и наставник. В беседах с членами семьи он выступает одновременно
источником и собирателем информации; он делит с ними их общие невзгоды, страдания и
принимает на себя тяжкий труд восстановления разумного начала в их семье. Терапевты,
имеющие дело с другой частью населения, занимают вальяжно-отстраненную позицию.
Терапевт данного типа не вникает в особенности культурной среды своих пациентов, но в
совершенстве владеет искусством диалога, умеет точно соотнести с целью смысл
терапевтических историй, знает, как избежать нарочитости или навязывания своего
мнения. Терапевт для бедняков, воспринимая семью как частицу общества, в первую
очередь обращает внимание на конкретные реалии жизни. Социально-отстраненный
терапевт, понимая, что реальность - явление труднопостижимое, оперирует
универсальными понятиями. Терапевт-конструктивист способствует все большему
усложнению внутреннего мира семьи. Терапевт для бедняков, имея дело непосредственно
с реалиями семьи, фигурально выражаясь, берет быка за рога, заставляя работать в
интересах семьи те общественные институты, которые обязаны этим заниматься по долгу
службы.
Думаю, эти два подхода отражают не только различные цели различных слоев
населения, но также и различные социополитические движения, в атмосфере которых
возникли теоретические предпосылки данных подходов. На своем начальном этапе, в
конце пятидесятых и начале шестидесятых годов, семейная терапия, преисполненная
оптимизма, смело определяла цели своих "интервенций" и добивалась результатов. Было
уже ясно, что диагноз сам по себе не может быть завершением работы; помощь, поиск
оптимального решения переживаемых проблем - вот в чем виделась цель терапии.
Именно на почве шестидесятых возникли структурная, стратегическая и
экспериентальная школы семейной терапии, терапия Боуэна и Вирджинии Сатир и
многие другие направления. В фокусе интересов структурной семейной терапии в то
время были виды семей и присущие им нормы поведения и характер взаимодействия. Мы
составляли "карты". Свойственный им схематизм, конечно, существенно упрощал
сложность человеческого поведения. Но все же они послужили терапевтам чем-то вроде
нити Ариадны, позволяющей благополучно выбраться из тупиков семейных лабиринтов.
На фоне оптимизма тех лет мы временами ошибались, принимая карту за самую
территорию. И все же я верю, что идеи того времени не исчерпали себя и все так же
определяют практику семейной терапии. То же самое может быть сказано и о
стадиальности семейного развития, идею которой мы заимствовали из теорий
формирования психики ребенка.
Нам всегда был по душе терапевт, вникавший в корень дела, преданный ему,
изобретательный, ищущий
...Закладка в соц.сетях
