uilson_robert_glaz_v_piramide
страница №5
...населения всего мира в иллюминатов. Очевидно, они ставили перед собой глобальную цель тотального преобразования человечества в духе концепции сверхчеловека Ницше или фильма «2001». По ходу этого заговора иллюминаты, как намекал Малик Питеру Джексону, методично убивали каждого популярного политического деятеля, который мог помешать выполнению их плана.Внезапно Сол подумал о Чарли Мэнсоне и о прославлении Мэнсона террористами «Уэзерменов» и «Моритури». Он подумал о популярности курения марихуаны и о лозунге современных радикальных молодежных организаций: «Любые средства хороши». И еще он вспомнил девиз Ницше: «Будь тверд... Все, что делается во имя любви, выше добра и зла... Человек выше обезьяны, а Сверхчеловек выше человека... Не забывай о своем превосходстве...» Несмотря на логику, которая доказывала, что теория Малика верна лишь частично, Сол Гудман, убежденный либерал, внезапно чувствует, что его сердце на миг сжалось от страха при мысли о современной молодежи, того самого страха, который обычно испытывают правые.
Он вспоминает предположение Малика о том, что нити заговора тянутся главным образом из Мэд Дога и что это вотчина «Божьей молнии». Но «Божья молния» определенно не питает пристрастия ни к марихуане, ни к молодежи, ни к философии иллюминатов с ее явно антихристианской окраской.
И, кроме того, источникам, которые информировали Малика, можно доверять лишь отчасти.
Были и другие возможности: к примеру, шрайнеры составляли часть масонского движения, в основном придерживались правой ориентации, совершали тайные ритуалы и использовали арабские атрибуты, которые вполне могли дойти до них еще со времен Хасана ибн Саббаха или афганских рошани. Кто знает, какие тайные планы замышлялись на конвентах шрайнеров?
Нет, это снова включился в работу прыгун с шестом из правого полушария — интуиция, а Сола сейчас интересует топтун логик из левого.
Ключ к тайне — в четком определении целей иллюминатов. Нужно понять, какие изменения они пытаются осуществить в человеке и в обществе, и только тогда можно строить более или менее правдоподобные догадки о том, кто они есть.
Сами они, если верить берчевцам, стипендиаты Родса, а их цель — британское господство над миром. Эта гипотеза, безусловно, хорошо вписывалась в представление Сола о всемирном заговоре шрайнеров. И что дальше? Итальянские иллюминаты под руководством Фра Дольчино хотели перераспределить богатство, но международные банкиры, упоминавшиеся в письме в «Плейбой», видимо, хотели сохранить его у себя. В статье из «Британской энциклопедии» говорится, что Вейсгаупт был «вольнодумцем», и такими же «вольнодумцами» были Вашингтон и Джефферсон. Но, с другой стороны, Саббах и Иоахим Флорский явно были еретиками мистиками исламской и католической традиций соответственно.
Сол взял девятую записку, решив узнать больше фактов (или так называемых фактов), прежде чем продолжать дальнейший анализ. И тут его осенило.
Какую бы задачу ни ставили перед собой иллюминаты, она не была выполнена. Доказательство: если бы они достигли цели, то перестали бы устраивать тайные заговоры.
Поскольку на протяжении человеческой истории почти все было опробовано, надо выяснить, что еще не опробовано (по крайней мере, в широких масштабах) — и это будет тем состоянием, к которому иллюминаты пытаются привести остальное человечество.
Капитализм опробован. Коммунизм опробован. В Австралии опробован даже единый налог Генри Джорджа. Фашизм, феодализм и мистицизм тоже опробованы.
Никогда не был опробован анархизм.
Анархизм часто ассоциируется с убийствами. Им увлекались такие вольнодумцы, как Кропоткин и Бакунин, а также религиозные идеалисты вроде Толстого и Дороти Дэй из Движения рабочих католиков. В основном анархисты, как и Иоахим Флорский, жаждали перераспределения богатств. Но однажды Ребекка рассказала ему о произведении, считавшемся классикой анархической литературы, — книге Макса Штирнера «Единственный и его собственность». Эту книгу называют «библией миллиардеров», поскольку в ней подчеркиваются преимущества, которые крепкий индивидуалист получит в лишенном государственности обществе. А ведь до того, как стать банкиром, Сесил Роде был всего лишь искателем приключений. Итак, иллюминаты были анархистами!
Все сходится: разрозненные узоры аккуратно вписываются в стройную систему.
Теперь Сол уверен.
И он ошибается.
— Мы просто выведем наши войска с Фернандо По, — сказал Председатель Коммунистической Партии Китая первого апреля. — Не имеет смысла развязывать мировую войну из за такой чепухи.
— Но наших войск там нет, — возразил ему помощник. — Там только русские.
— Вот как? — протянул Председатель и процитировал одну старинную китайскую поговорку. — Интересно, какого демона там надо русским? — добавил он задумчиво.
Он был раздражен, но в голосе его слышались стальные властные нотки. В сущности, это был прекрасный образец доминантного самца нынешней эпохи. Пятидесятипятилетний, жесткий, практичный и не обремененный сложными этическими комплексами, которые приводят в затруднение интеллектуалов, он давно понял, что мир — это сучье место, в котором могут выжить только самые коварные и безжалостные. Он был настолько добр, насколько это возможно для сторонника философии крайнего дарвинизма. По крайней мере, он искренне любил детей и собак, если только они не находились на территории, которую, исходя из Национальных Интересов, следовало подвергнуть бомбардировке. Несмотря на чуть ли не небесный статус, у него по прежнему сохранилось чувство юмора и, хотя вот уже почти десять лет со своей женой он был импотентом, ему удавалось за полторы минуты достичь оргазма во рту опытной проститутки. Он принимал амфетаминовые стимуляторы, чтобы выдержать рабочий день, который длился по двадцать четыре часа в сутки, поэтому в его мировосприятии со временем появился параноидальный уклон. Чтобы унять постоянное беспокойство, ему приходилось глотать транквилизаторы, и поэтому его отрешенность иногда граничила с шизофренией. Но основную часть времени внутренняя практичность позволяла ему цепко держаться за реальность. Короче говоря, он был очень похож на правителей Америки и России.
(«Это не только грех перед Богом, — кричит мистер Мочениго, — это еще и микробы». Дело происходит ранней весной 1950 года на Малберри стрит, и молодой Чарли Мочениго испуганно смотрит на отца. «Смотри, смотри сюда, — сердито продолжает мистер Мочениго старший, — если ты не веришь родному отцу. Смотри, что сказано в словаре. Вот, видишь статью на этой странице. Читай. „Мастурбация: стимуляция поллюции“. Ты знаешь, что значит слово „поллюция“? Загрязнение. А ты знаешь, сколько живут эти грязные микробы?» Но вот наступает весна 1955 года, и бледный тощий гениальный интроверт Чарльз Мочениго записывается на первый семестр в Массачусетский технологический, где, заполняя анкету, пишет в графе «Религия» аккуратными печатными буквами «АТЕИСТ». К тому времени он уже прочел Кинси, Хиршфельда и чуть ли не все существующие трактаты по биологической сексологии, старательно избегая психоаналитиков и прочих шарлатанов. Единственным отголоском того раннего подросткового ужаса осталась привычка в состоянии стресса часто мыть руки, из за которой он получил кличку «Мыльный».)
Генерал Толбот с жалостью смотрит на Мочениго и наводит пистолет на голову ученого...
Шестого августа 1902 года в мире появилось обычное количество новорожденных детей, которые были запрограммированы более или менее одинаково действовать и содержали одну и ту же, хотя и с небольшими отклонениями, базисную матрицу ДНК. Из общего числа родившихся детей примерно 51000 составляли девочки и 50000 — мальчики. Причем двум мальчикам, родившимся в одну и ту же секунду, было суждено сыграть большую роль в нашей истории, выбрав, в некотором смысле, одинаково звездные карьеры. Первый, родившийся на дешевом извозчичьем дворе в Бронксе и названный Артуром Флегенхеймером, в конце жизни с большой теплотой отзывался о своей матери (впрочем, как и о медведях, обочинах и свежей бобовой похлебке). Второй, родившийся в одном из лучших старинных особняков на Бикон Хилл в Бостоне и названный Робертом Патни Дрейком, в конце жизни отзывался о своей матери довольно резко... Но когда в 1935 году пути мистера Флегенхеймера и мистера Дрейка пересеклись, одним из отголосков их встречи стал инцидент в Фернандо По.
Примерно в это же время в управление одного из отделов британской разведки на встречу с W. вызвали агента 00005. Хотя это происходит 17 марта, агент 00005 и W., будучи англичанами, конечно же, и не вспоминают о святом Патрике; они говорят о Фернандо По.
— Янки располагают сведениями, — решительно начал W., — что за этой свиньей Текилья и Мотой стоят русские или китайцы, а может быть, и те, и другие. Конечно, даже если бы это было правдой, правительству Ее Величества нет до этого никакого дела: стоит ли беспокоиться, если эдакий островишко станет красным? Но ты же знаешь этих янки, 00005. Они готовы начать из за этого войну, хотя открыто пока еще об этом не объявили.
— Означает ли это, — спросил 00005, растянув вяловато жестокое лицо в обаятельной улыбке, — что я должен слетать в Фернандо По, выяснить реальную политику этого парня, Текилья и Моты, и, если выяснится, что он красный, свергнуть его, пока янки не взорвали весь мир?
— Да, таково задание. Мы не можем допустить ядерной войны сейчас, когда платежный баланс почти выровнялся и наконец то заработал Общий рынок. Так что отправляйся туда немедленно. Естественно, если тебя схватят, правительство Ее Величества заявит, что ничего не знало о твоих действиях.
— Как обычно, — иронично прокомментировал 00005. — Хоть бы раз мне поручили такую миссию, в которой чуткое и сострадательное правительство Ее Величества стояло бы за моей спиной всей своей мощью!
Но 00005, конечно же, просто умничает. Как настоящий патриот, он выполнит любой приказ при любых обстоятельствах, даже если ради этого понадобится погубить всех жителей Фернандо По и себя вместе с ними. Он поднялся и, кивнув шефу со свойственной ему обходительностью, направился в свой кабинет, где начал готовиться к миссии на Фернандо По. Сначала он заглянул в личный путевой блокнот, выясняя, в каком баре Санта Исабель можно найти приемлемый мартини и в каком ресторане могут сносно приготовить омара «Ньюберг». К своему ужасу, он не нашел ни такого бара, ни такого ресторана. Цивилизация обошла Санта Исабель стороной.
— Так, — пробормотал 00005, — мне придется туговато.
Но он быстро утешился, поскольку знал, что в Фернандо По должны водиться прелестные шоколадки, а он всегда охотился за такими женщинами, как за Священным Граалем. К тому же собственная версия событий на Фернандо По у него уже сложилась. Он не сомневался, что за всем этим переворотом стоит БАЛБЕС (Блоухар довские агенты: либералы, бандиты, еретики и содомиты) — международный заговор преступников и шпионов, возглавляемый печально знаменитым и таинственным Эриком Блоухардом по кличке «Рыжий».
Агент 00005 никогда не слыхал об иллюминатах.
В сущности, несмотря на гладко зачесанные назад темные волосы, пронзительный взгляд, жестокое и вместе с тем привлекательное лицо, подтянутое спортивное тело, способность проникать во многих женщин и выбрасывать из окон многих мужчин при выполнении заданий 00005 вовсе не был идеальным агентом спецслужб. Он рос, читая романы Яна Флеминга, и однажды, когда ему исполнился двадцать один год, посмотрел в зеркало и подумал: если уж он так похож на главного героя Флеминга, то почему бы не начать кампанию внедрения в шпионские игры? Проблуждав четырнадцать лет в бюрократическом лабиринте, он наконец попал в одну из спецслужб, но она, к сожалению, больше напоминала ту убогую контору, в которой подвизался Гарри Палмер, чем настоящую Бондиану. Тем не менее 00005 всеми силами старался оживить обстановку, и, наверное, потому, что Бог любит дураков, он всегда оставался жив при выполнении тех все более странных заданий, которые ему поручались. Поначалу все его задания были странными, потому что никто не воспринимал его всерьез. Вся деятельность 00005 сводилась к сбору странных слухов, правдивость которых «на всякий случай» следовало проверять. Однако со временем выявилось, что особая форма шизофрении, которой страдал агент 00005, прекрасно помогает в решении некоторых реальных проблем, точно так же как более замкнутый шизоид идеально подходит на роль «крота», поскольку легко забывает свое так называемое истинное "я". Естественно, никто и никогда не воспринимал БАЛБЕС всерьез, и одержимость агента 00005 этой организацией была постоянной темой для шуток в его отделе.
— Как это ни чудесно, —сказала Мэри Лу, — но мне было страшно.
— Почему? — спросил Саймон.
— Из за этих галлюцинаций. Мне казалось, я схожу с ума. Саймон зажег еще один косяк и передал его Мэри.
— Почему ты даже сейчас считаешь, что это были просто галлюцинации?
ROCK ROCK ROCK TILL BROAD DAYLIGHT...
— Если это была реальность, — убежденно заявила Мэри, — значит, все остальное в моей жизни было галлюцинацией.
Саймон усмехнулся.
— Наконец то, — спокойно произнес он, — ты попала в точку.
Трип второй, или ХОКМА
Теперь немного метафизики. Анэристический принцип — это принцип ПОРЯДКА, эристический принцип — принцип БЕСПОРЯДКА. С виду Вселенная кажется (невеждам) упорядоченной; это АНЭРИСТИЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ. В сущности, любой порядок «здесь» накладывается на изначальный хаос — в том же смысле, в каком имя человека скрывает под собой его истинное "я". Реализовывать этот принцип на практике — задача ученых, и некоторым из них это великолепно удается. Но пристальное изучение показывает, что порядок растворяется в беспорядке, и это — ЭРИСТИЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ.
Малаклипс Младший , X. С . X., «Principia Discordia»
А космический корабль «Земля», этот восхитительный и кровавый цирк, вот уже четыре миллиарда лет все двигался по орбите вокруг Солнца; его конструкция, впрочем, оказалась столь совершенной, что никто из пассажиров вообще не ощущал движения. Те, кто находились на темной стороне корабля, в основном спали и путешествовали в мирах свободы и фантазии; те же, кто оказался на освещенной стороне, выполняли задачи, поставленные перед ними лидерами, или праздно ожидали, когда поступит очередной приказ сверху. Доктор Чарльз Мочениго в Лас Вегасе пробудился от очередного ночного кошмара и отправился в туалет мыть руки. Он думал о том, что вечером ему предстоит свидание с Шерри Бренди, и, слава Богу, не догадывался, что это его последнее свидание с женщиной. Все еще пытаясь успокоиться, он подошел к окну и взглянул на звезды. Будучи специалистом, чьи интересы ограничивались только предметом его исследований, он считал, что смотрит на звезды снизу вверх, а не видит их вокруг себя. Р. Бакминстер Фуллер, один из немногих землян, осознающих, что они живут на космическом корабле, был в это время на борту самолета, выполнявшего дневной рейс Нью Дели Гонконг Гонолулу Лос Анджелес. Он посмотрел на циферблаты всех трех своих наручных часов. Одни часы показывали местное время (17:30), вторые — время в Гонолулу, конечной цели его путешествия (2:30 следующего утра), а третьи — время на его родине в Карбондейле, штат Иллинойс (3:30 предыдущего утра). В Париже в полуденном людском водовороте ватаги юнцов распространяли буклеты, в которых восторженно описывался всемирный рок фестиваль и праздник космической любви, который пройдет на побережье озера Тотенкопф близ Ингольштадта в конце месяца. В английском Сандерленде молодой психиатр прервал свой обед и бросился в палату хронических больных, где из уст пациента, который десять лет молчал, раздавалось странное бормотание: "Это начнется в Вальпургиеву ночь. Именно тогда Он обретет максимальную силу. И тогда то вы Его увидите. При первом ударе часов в полночь". В центре Атлантического океана дельфин Говард, плывший с друзьями под лучами утреннего солнца, столкнулся с акулами и вступил в смертельную борьбу. В Нью Йорке, где занимался рассвет, Сол Гуд ман тер уставшие глаза и просматривал записку о Карле Великом и Судах Просветленных. А Ребекка Гудман тем временем читала о ревнивых жрецах Бел Мардука, которые предали Вавилон вторгнувшейся армии Кира, потому что их молодой царь Валтасар стал отправлять культ любви богини Иштар. В Чикаго Саймон Мун, лежа рядом с Мэри Лу Сервикс, слушал пение пробудившихся птиц и дожидался первых рассветных лучей. Его ум был активен — он размышлял о пирамидах, богах дождя, сексуальной йоге и пятимерной геометрии, но больше всего он думал о предстоящем рок фестивале в Инголынтадте и о том, сбудется ли все, что предсказал Хагбард Челине.
В двух кварталах к северу (в пространстве) и более сорока лет назад (во времени) мать Саймона, покидая Уоббли Холл 14, — а надо сказать, что Саймон был анархистом во втором поколении, — слышит пистолетные выстрелы и подходит к толпе, собравшейся перед кинотеатром «Биограф», где лежит истекающий кровью человек. На следующее утро, 23 июля 1934 года, Билли Фрешетт, находясь в тюрьме округа Кук, узнает эту новость от надзирательницы.
В этой Стране Белых Мужчин я занимаю самое низкое и зависимое положение, потому что у меня не белый цвет кожи и потому что я не мужчина. Я олицетворяю все недостойное и презренное, потому что я цветная женщина из индейского племени и близка к природе, а всему этому нет места в технологическом мире белых мужчин. Я — дерево, которое срубают, чтобы построить фабрику, отравляющую воздух. Я — река, в которую сбрасывают сточные воды. Я тело, презираемоесознанием.Янижедна,грязьподвашиминогами. И при этом из всех женщин мира Джон Диллинджер выбрал в невесты именно меня. Он утонул во мне, упал в мою бездну. Я была его супругой, но не в том смысле, в каком понимают супружество ваши умники, церкви и правительства, нет, мы сочетались истинным браком. Как дерево повенчано с землей, гора с небом, а солнце с луной. Я держала его голову на моей груди, ерошила его волосы, словно это была сладкая свежая трава, и называла его Джонни. Он был не просто мужчина. Он был безумец, но не обычный безумец, которым становится мужчина, покинувший родное племя и вынужденный жить среди враждебно настроенных чужаков, которые его оскорбляют и презирают. Он был не из тех безумцев, какими бывают все остальные белые мужчины, которым неведомо, что такое племя. Он был безумен так, как может быть безумен бог. И теперь мне говорят, что он мертв. — Ну так что, — спросила под конец надзирательница, — ты ничего не хочешь сказать? Разве вы, индейцы, не люди? — Ее гадливо посверкивавшие глазки напоминают глаза гремучей змеи. Она хочет увидеть, как я заплачу. Она стоит и ждет, наблюдая за мной из за решетки. — Неужели у тебя вообще нет никаких чувств? Ты что же, просто животное? — Я молчу. У меня каменное выражение лица. Ни один бледнолицый никогда не увидит слез индейца из племени меномин. У кинотеатра «Биограф» Молли Мун с отвращением отворачивается, чтобы не видеть, как охотники за сувенирами обмакивают свои носовые платки в кровь Диллинджера. Я отхожу от надзирательницы и смотрю через зарешеченное оконце на звезды, расстояние между которыми почему то сегодня больше обычного. Небо выглядит огромным и пустым. Во мне есть такое же пространство, огромное и пустое, которое больше никогда не заполнится. Наверное, так же чувствует себя земля, когда из нее вырывают дерево с корнями. Наверное, земля сдерживает этот крик боли, как сдерживаю его сейчас и я. Но она поняла ритуальное значение носовых платков, пропитанных кровью; понял это и Саймон.
Саймон получил то еще образование. Понимаешь, если твои родители анархисты, то чикагская школа сделает все, чтобы отшибить тебе мозги напрочь. Представьте меня школьником в 1956 году, в классе, на одной стене которого висит портрет Эйзенхауэра с лицом Моби Дика, на другой — портрет Никсона с усмешкой капитана Ахаба, а между ними, на фоне обязательной звездно полосатой тряпки, стоит Мисс Дорис Дэй15 (или ее старшая сестра?) и велит ученикам отнести домой буклеты, разъясняющие их родителям, почему им обязательно следует голосовать.
— Мои родители не голосуют, — говорю я.
— Эта брошюра как раз им и объяснит, почему нужно голосовать, — отвечает она с поистине неподражаемой, лучистой, солнечной и по канзасски сентиментальной улыбкой Дорис Дэй. Учебный год только начался, и она еще не слышала обо мне отзывов учителей, которые преподавали в моем классе в прошлом году.
— Я уверен, что ничего не получится, — отвечаю я как можно вежливее. — По их мнению, нет никакой разницы, кто займет Белый дом: Эйзенхауэр или Стивенсон. Они считают, что все равно командовать будет Уолл стрит.
Туча закрыла солнце. Сразу потемнело. Ее не готовили к такому повороту там, где штампуют все эти копии Дорис Дэй. Поставлена под сомнение мудрость Отцов. Она открывает и закрывает рот, потом снова открывает и закрывает, и наконец, делает такой глубокий вдох, что у всех мальчиков в классе (все мы в пике полового созревания) при виде ее взмывшей и опавшей груди наступает эрекция. Все молят Бога (за исключением меня, поскольку я, конечно же, атеист), чтобы их не вызвали и им не пришлось встать.
— Только подумайте, в какой замечательной стране мы живем, — наконец выдохнула она. — Даже люди с такими убеждениями могут высказывать их вслух, не опасаясь попасть в тюрьму.
— Чушь собачья, — говорю я. — Мой папа столько раз садился в тюрьму и выходил из нее, что там уже пора поставить турникет специально для него. И мама моя тоже. Да вы сами попробуйте выйти в этот город с подрывными листовками — и посмотрите, что получится.
Естественно, после школы меня встречает банда патриотов из расчета семеро против одного. Они выбивают из меня дерьмо и заставляют целовать их красно бело синий тотем. Дома не лучше. Мама — убежденная анархо пацифистка, ну там, Лев Толстой и все такое, и она вытягивает из меня признание, что я не отвечал ударом на удар. Мой папа — настоящий уоббли, радикал, и ему хотелось бы, чтобы хотя бы один из патриотов получил от меня сдачи. Сначала они полчаса дружно ругают меня, а следующие два часа ссорятся уже друг с другом. Бакунин сказал так, а Кропоткин сказал эдак, а Ганди сказал еще что то, а Мартин Лютер Кинг — спаситель Америки, да твой Мартин Лютер Кинг — проклятый идиот, который продает народу утопический опиум, и все в таком духе. Сходите в Уоббли Холл или в книжный магазин «Солидарность», и вы услышите там все тот же вечный и не затихающий спор на повышенных тонах и в самых крепких выражениях.
Поэтому вряд ли вас удивит, что я начал слоняться по Уолл стрит, покуривать травку и очень быстро стал самым молодым и активным представителем так называемого поколения битников. Это не улучшило мои отношения со школьным руководством, но по крайней мере внесло некоторое разнообразие в весь этот ура патриотизм и анархизм. Но вот мне уже стукнуло семнадцать лет, Кеннеди убит, страна начинает трещать по швам, и мы больше не битники, мы теперь хиппи, и главное, что надо сделать, — это отправиться на Миссисипи. Вы когда нибудь были на Миссисипи? Знаете, что говорил доктор Джонсон о Шотландии? «Лучше всего говорить, что Бог создал ее с какой то целью, но ведь то же самое можно сказать и об Аде». Вычеркиваем Миссисипи; в нашем повествовании об этом больше ни слова. Следующая остановка — Антиохский колледж в старом добром Йеллоу Спрингс (штат Огайо), где по причинам, о которых вы скоро догадаетесь, я специализировался по математике. На прилегающей к колледжу территории бурно разрасталась конопля, и этот уголок дикой природы тянул нас, словно магнитом, к знаниям. Можно было выйти туда ночью, нарвать травки на неделю с женских конопляных растений, спать под звездами с женщиной — настоящей женщиной, а не растением, — затем проснуться поутру с птицами, кроликами и всей этой утраченной Америкой Томаса Вулфа: камень, лист, ненайденная дверь и все такое, а потом отправиться на лекцию, чувствуя легкость и желание учиться. Однажды я проснулся, когда по моему лицу бежал паук, и подумал: «Вот, по моему лицу бежит паук», — и бережно стряхнул его: «Ведь это и его мир». Хотя в городе я бы его убил. То есть я хочу сказать, что антиохская жизнь была сплошным кайфом, но она ничуть не подготовила меня к возвращению в Чикаго и к Химической Войне. Нет, до 1968 года я еще не нюхал газа «мейс», но зато умел читать знамения. Пусть они говорят вам, братья и сестры, что это загрязнение окружающей среды. Это самая настоящая Химическая Война. Они истребят нас всех ради лишнего доллара.
Однажды вечером, сильно накурившись, я отправился домой, чтобы посмотреть, как на мое состояние отреагируют мама с папой. Все было по прежнему, но как то иначе. У нее изо рта все так же выскакивал Толстой, у него — Бакунин. И вдруг все стало каким то странным и призрачным, словно ожил кафкианский мир: двое давным давно мертвых и похороненных русских спорят друг с другом через двух чикагских радикалов ирландцев. Надо сказать, что в это самое время происходило сюрреалистическое пробуждение молодых переднедольномозговых анархистов, я читал некоторые их опусы, и они меня пробирали.
— Вы оба не правы, — сказал я. — Любовь не приносит свободы, и Сила не приносит свободы. Свободу дает Воображение. Я произносил, где надо, заглавные буквы, и был под таким кайфом, что они тоже врубились и услышали эти буквы. Они оба открыли рот, и я почувствовал себя Уильямом Блейком, объяснявшим Тому Пейну, что к чему. Рыцарь Магии взмахнул моим жезлом и рассеял тени Майи.
Первым пришел в себя папа.
— Воображение, — сказал он, сморщив большое багровое лицо в усмешке, которая всегда выводила из себя копов, когда они его арестовывали. — Вот что получается, когда хороших мальчиков из рабочего класса отправляют учиться в колледжи для богатых тунеядцев. Они начинают путать книги и фразы с реальностью. Когда ты был в той тюрьме в Миссисипи, ты в...