Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
...его траектории.
От движения всех других точек Вселенной удержив
аются их положения на их траекториях. Каждой возмож321
ной остановке подвижного тела Т в точках деления T\1,
T\2, Т\3... ставят в соответствие возможную остановку всех
других подвижных тел в тех точках, через которые они
проходят. И когда говорят, что движение или любое другое
изменение заняло время t, то под этим понимают, что
t обозначает число соответствий этого рода. Таким образом,
считают одновременности, не занимаясь течением,
идущим от одних одновременностей к другим. Доказательством
этого служит то, что я могу, по моему желанию,
заставить изменяться скорость движения Вселенной по
отношению к сознанию, остающемуся независимым от
нее: сознание могло бы заметить перемену по чувству
вполне качественного характера, которое у него от этого
возникло; но раз движение тела Т приобщается к этой
перемене, мне нечего менять ни в моих уравнениях, ни
в числах, там фигурирующих.
Пойдем далее. Предположим, что эта скорость движения
становится бесконечной. Представим себе, как мы
говорили на первых страницах этой книги, что траектория
подвижного тела Т дана разом, что вся история матери
альной Вселенной, прошедшая, настоящая и будущая,
мгновенно явилась в пространстве. Те же математические
соответствия будут существовать между моментами мировой
истории, развернутой, так сказать, в виде веера, как
будут существовать и деления T\1, T\2, Т\3... на линии, котор
ая получит название, согласно определению, "течения
времени". Для науки не произойдет никаких изменений.
Но если науке нечего изменять в том, что она нам говорил
а, хотя бы время развернулось в пространстве и последов
ательность обратилась в рядоположенность, то это значит,
что в том, что она нам говорила, она не считалась ни
со специфическим характером последовательности, ни
с тем, что есть текущего во времени. Она не имеет никакого
знака для обозначения того, что поражает наше сознание
в последовательности и в длительности. Она не прилаг
ается к тому, что есть в становлении подвижного: так
мосты, переброшенные через реку, не следуют за водой,
текущей под их арками.
Однако последовательность существует, я сознаю ее,
это факт. Когда физический процесс протекает перед моими
глазами, он не зависит ни от моего восприятия, ни от
моей склонности ускорить или замедлить его. Для физика
важно число единиц длительности, которые занимает проII
А. Бергсон
322 Механицизм и концептуализм
цесс: физик не заботится о самих единицах, поэтому последов
ательные состояния мира и могли быть разом развернуты
в пространстве, не изменяя его науки и позволяя
ему продолжать говорить о времени. Но для нас, сознательных
существ, важны сами единицы, ибо мы не считаем
концов интервалов, мы чувствуем и переживаем сами
интервалы. И у нас существует сознание об этих интервал
ах как интервалах определенных. Я снова возвращаюсь
к моему стакану подслащенной воды^ почему я должен
ожидать, чтобы сахар растаял? Если для физика длительность
явления относительна и сводится к известному числу
единиц времени, причем сами единицы могут быть
чем угодно, то для моего сознания эта длительность есть
абсолютное, ибо она совпадает с известной степенью моего
нетерпения, нетерпения строго определенного. Откуда
является эта определенность? Что обязывает меня ожид
ать, и ожидать в течение известного промежутка психологической
длительности, которая предписана мне и по
отношению к которой я бессилен? Если последовательность,
поскольку она отличается от простой рядоположенности,
не имеет реальной действенности, если время не
представляет собой известного рода силы, то почему Вселенн
ая развертывает свои последовательные состояния с
такой скоростью, которая для моего сознания есть, в подлинном
смысле слова, абсолют? Почему именно с этой,
определенной скоростью, а не с какой-нибудь другой?
Почему не с бесконечной скоростью? Другими словами,
почему не дано все разом, как на ленте кинематографа?
Чем более я углубляюсь в этот вопрос, тем более мне кажется,
что если будущее осуждено следовать за настоящим,
а не может быть дано вместе с ним, то это потому,
что в настоящий момент оно не вполне определено, и что
если время, наполненное этой последовательностью, есть
нечто иное, чем число, если оно имеет для сознания,
которое в него помещается, абсолютную ценность и абсолютную
реальность, то это значит, что оно создается постоянно
- конечно, не в той или иной искусственно изолиров
анной системе, как стакан сладкой воды, но в конкретном
целом, с которым эта система составляет единое,
в целом непредвидимого и нового. Эта длительность может
не быть делом самой материи, но длительностью Жиз'
см. с. 46.
Современная наука 323
ни, которая идет против течения материи: от этого оба
движения не будут менее солидарны между собой. Длительность
Вселенной должна поэтому составлять единое
целое со свободой творчества, которое может иметь
в ней место.
Когда ребенок забавляется составлением картинки,
складывая кубики, он достигает в этом все большей быстроты
по мере того, как он более упражняется. Составление
было даже мгновенным, ребенок нашел его готовым, когда
он открыл коробку по выходе из магазина. Операция эта
не требует, таким образом, определенного времени, и даже,
теоретически, она не требует никакого времени. И
это потому, что дан ее результат, что картинка уже создан
а и что для ее получения достаточно работы восстановления
и перестановки, работы, которая может идти все быстрее
и быстрее, даже бесконечно быстро, стать, наконец,
мгновенной. Но для художника, который рисует картину,
извлекая ее из глубины своей души, время не будет чемто
второстепенным. Оно не будет таким интервалом, который
можно было бы удлинить или укоротить, не изменяя
его содержания. Длительность работы является здесь сост
авной частью самой работы. Сжать ее или расширить
означало бы изменить разом и психологическую эволюцию,
которая ее наполняет, и изобретение, являющееся
пределом этой эволюции. Время изобретения составляет
здесь единое с самим изобретением. Это есть развитие
мысли, меняющейся по мере своего осуществления. Словом,
это жизненный процесс, - такой же, как созревание
идеи.
Художник находится перед полотном, краски положены
на палитру, модель позирует; мы все это видим, мы
зйаем и приемы художника: можем ли мы предвидеть,
что получится на полотне? Мы владеем элементами проблемы;
мы знаем отвлеченно, как проблема будет решена,
ибо портрет, конечно же, будет походить на модель, а
также и на художника; но конкретное решение приносит
с собой то непредвидимое ничто, которое составляет все
в произведении художника. Это ничто и занимает время.
При полном отсутствии материи оно творит самого себя,
как форму. Прорастание и цветение этой формы совершается
в течение несократимой длительности, от них неотделимой.
То же самое относится и к произведениям природы.
То, что кажется.в них новым, исходит от внутреннего
II*
324 Механицизм и концептуализм
напора, представляющего собой развитие или последовательность,
напора, дарующего последовательности или
заимствующего от нее собственную силу, - во всяком
случае делающего последовательность, или непрерывность
взаимопроникновения во времени, несводимой к
простой мгновенной рядоположенности в пространстве.
Вот почему мысль о том, чтобы читать в настоящем состоянии
материальной Вселенной будущее живых форм и
развертывать разом их будущую историю, должна заключ
ать в себе подлинную нелепость. Но эту нелепость трудно
обнаружить, потому что наша память имеет привычку
располагать в идеальном пространстве части, воспринимаемые
ею одна за другою, потому что она всегда.представляет
себе прошлую последовательность в форме рядоположенности.
И она может это делать именно потому, что
прошлое принадлежит к уже изобретенному, мертвому,
а не к творчеству и жизни. И так как будущая последовательность
должна в конце концов сделаться последовательностью
прошедшею, мы и убеждаем себя, что к будущей
длительности можно также относиться как к длительности
прошедшей, что теперь уже она поддается развертыв
анию, что будущее тут, что оно навито, что оно
уже нарисовано на полотне. Без сомнения, это иллюзия,
но иллюзия естественная, неискоренимая, которая продлится
наравне с человеческим разумом!
Или время есть изобретение, или оно ничто. Но со
временем-изобретением физика, подчиненная в ее теперешней
форме кинематографическому методу, не может
считаться. Она ограничивается тем, что сосчитывает одновременности
междусобытиями, составляющими это время,
и положения подвижного тела Т на его траектории.
Она отделяет эти события от целого, являющего в каждое
мгновение новую форму и сообщающего им кое-что из
своего нового. Она рассматривает их отвлеченно, беря
такими, какими они были бы вне всего живого, то есть
во времени, развернутом в пространстве. Она удерживает
только события или системы событий, которые можно
изолировать, не заставляя их претерпевать слишком глубокого
искажения, потому что только такие события и
явления допускают приложение ее метода. Наша физика
начинается с того дня, когда сумели выделить подобные
системы. Итак, если современная физика отличается
от древней тем, что она рассматривает любой момент
Современная наука 325
времени, то она целиком покоится на замене времениизобретения
временем-длиною.
Поэтому кажется, что параллельно этой физике должен
бы был образоваться другой род познания, который
удерживал бы то, что упускала физика. Самим течением
длительности наука, связанная - в том виде, в каком
она была, - с кинематографическим методом, не хотела
и не могла овладеть. Нужно освободиться от этого метода.
Нужно потребовать от разума отказаться от самых дорогих
ему привычек. Усилием симпатии нужно перенестись
внутрь становления. Тогда не пришлось бы спрашивать
себя, где будет подвижное тело, какую конфигурацию
примет система, через какое состояние пройдет изменчивость
в любой момент: моменты времени, являющиеся
всего лишь остановками нашего внимания, были бы уничтожены;
это было бы попыткой следовать за истечением
времени, за самим потоком реального. Первый род позн
ания имеет преимущество давать нам возможность
предвидеть будущее и делать нас в известной мере господ
ами событий; но зато он удерживает от движущейся
реальности только предполагаемые неподвижности, то
есть снимки с реальности, получаемые нашим разумом:
он скорее символизирует реальное и переводит его в человеческий
план, выражает его. Другое познание, если оно
возможно, будет практически бесполезно, оно не распростр
анит нашего владения на природу, оно будет даже идти
против некоторых естественных стремлений интеллекта;
''яо если бы оно преуспело, оно охватило бы в последнем
объятии самое реальность. Этим не только дополнили бы
интеллект и его познание материи, приучая его помещаться
в движущемся: путем развития другой способности,
'Дополняющей первую, открыли бы перед собой видение
Другой половины реального. Ибо достаточно оказаться
перед истинной длительностью, чтобы заметить, что она
'означает творчество и что если то, что разрушается,
длится, то это может быть только в силу солидарности
его с тем, что создается. Так выявилась бы необходимость
'непрерывного роста Вселенной, я хочу сказать, роста жизни
реального. Тогда мы увидели бы в новом аспекте ту
жизнь, что встречаем на поверхности нашей планеты,
жизнь, идущую в том же направлении, что и жизнь Вселенной,
являющуюся противоположностью материальности.
Словом, к интеллекту присоединили бы интуицию.
326 Механицизм и концептуализм
Чем больше будут об этом размышлять, тем больше
будут убеждаться в том, что именно эта метафизическая
концепция и подсказывается современной наукой.
В самом деле, для древних время теоретически может
не приниматься во внимание, так как длительность вещи
показывает только упадок ее сущности: этой-то неподвижной
сущностью и занимается наука. Так как изменчивость
есть только устремленность Формы к своей собственной
реализации, то реализация - это все, что нам
важно знать. Конечно, эта реализация никогда не бывает
полной: именно это и выражает античная философия,
говоря, что мы не воспринимаем форму без материи. Но
если мы рассматриваем меняющийся предмет в известный
существенный момент, в момент его апогея, то мы можем
сказать, что он касается своей умопостигаемой формы.
Наша наука и овладевает этой идеальной и, так сказать,
предельной умопостигаемой формой. И, владея, таким
образом, золотой монетой, она полностью владеет и разменной
мелочью, которая и есть изменчивость. Эта последняя
меньше бытия. Познание, которое избрало бы
изменчивость своим предметом, если бы такое познание
было возможно, было бы менее, чем наука.
Но для науки, ставящей все мгновения времени на одну
ступень, не допускающей ни существенного момента, ни
кульминационного пункта, ни апогея, изменчивость уже
не является ущемлением сущности, а длительность - разжижением
вечности. Течение времени становится здесь
самой реальностью, и предметом изучения являются вещи,
которые протекают. Правда, с текущей реальности
только снимаются мгновенные отпечатки. Но именно потому-то
научное познание должно вызвать другое познание,
которое его дополнило бы. В то время как античная
концепция научного познания в конце концов из времени
делала понижение, из длительности - уменьшение Формы,
данной в вечности, - следуя до конца за новой концепцией,
можно было бы, наоборот, во времени увидеть
последовательный рост абсолютного и в эволюции вещей
- непрерывное изобретение новых форм.
Правда, это значило бы порвать с метафизикой древних.
Последние видели только один способ, ведущий к
завершенному знанию. Их наука состояла в раздробленной
и фрагментарной метафизике, а метафизика - в сконцентриров
анной и систематической науке: самое большее,
Декарт 327
это были две разновидности одного и того же рода. Напротив,
согласно гипотезе, которую принимаем мы, наука
и метафизика являются двумя противоположными, хотя
и дополняющими друг друга, способами познания, из которых
первый удерживает только мгновения, то есть то,
что не обладает длительностью, второй распространяется
на самое длительность. Вполне естественно, что мыслители
колебались между столь новой концепцией метафизики
и концепцией традиционной. Был весьма большой собл
азн на основе новой науки вновь начать то, что было
испробовано на науке древней: предположить тотчас же,
что наше научное познание природы закончено, полностью
унифицировать его и дать этому образованию, как
это уже делали греки, название метафизики. Так рядом
с новым путем, который могла проложить философия,
оставался открытым старый путь. Это был тот самый
путь, по которому шла физика. Итак как физика удержив
ала от времени только то, что могло быть разом дано в
пространстве, то метафизика, принявшая то же направление,
должна была по необходимости поступать так, как
будто бы время ничего не созидало и не разрушало, как
будто бы длительность не обладала действенностью. Подчиненн
ая кинематографическому методу, подобно современной
физике и древней метафизике, она пришла к заключению,
допускаемому предположительно с самого
начала и неотделимому от метода, а именно, что все дано.
Нам кажется бесспорным, что поначалу метафизика
колебалась между обоими путями. Это заметно на примере
картезианства. С одной стороны, Декарт утверждает универс
альный механицизм: с этой точки зрения, движение
относительно', и поскольку время имеет как раз столько
же реальности, как движение, то прошлое, настоящее и
будущее должны быть даны в вечности. Но с другой стороны
(почему философ и не дошел до этих крайних выводов),
Декарт верит в свободную волю человека. Он налагает
на детерминизм физических явлений индетерминизм человеческих
действий и, следовательно, на время-длину
он налагает длительность с ее изобретательностью, творчеством,
истинной последовательностью. Эту длительность
он заставил опираться на Бога, который безостановочно
возобновляет творческий путь и, будучи, таким образом,
Декарт. Начала, II, 29.
328 Механицизм, и концептуализм.
касательной по отношению ко времени и становлению,
поддерживает их, сообщая им по необходимости кое-что
из своей абсолютной реальности. Когда Декарт становится
на эту вторую точку зрения, он говорит о движении,
даже о движении пространственном, как об абсолютном*.
Он шел, таким образом, поочередно то по одному, то
по другому пути, решив ни по одному из них не идти до
конца. Первый должен был привести его к отрицанию
свободной воли у человека и истинного акта воли у Бога.
Это значило упразднить всякую действенную длительность,
уподобить Вселенную данной вещи, которую сверхчеловеческий
интеллект мог бы охватить разом в мгновении
или в вечности. Второй путь, наоборот, приводил ко
всем следствиям, которые включает в себя интуиция истинной
длительности. Творчество уже не казалось только
продолжающимся (continuee), но и непрерывным, (continue).
Вселенная, рассматриваемая в целом, действительно
эволюционировала. Будущее не могло более определяться
в зависимости от настоящего; самое большее, можно было
сказать, что если оно было реализовано, то его можно
было отыскать в том, что ему предшествовало, как звуки
нового языка могут быть выражены буквами древнего
алфавита; при этом расширяют значение букв и придают
им, путем обратного действия, способность выражать такие
звуки, какие не могла бы подсказать ни одна комбинация
звуков прежнего языка. Словом, механистическое
объяснение могло остаться универсальным в том смысле,
что его можно было распространить на столько систем,
сколько пожелалось их выделить из непрерывности Вселенной;
но механицизм становился тогда скорее методом,
чем доктриной. Он выражал, что наука должна действов
ать кинематографическим способом, что роль ее - повторять
ритм истечения вещей, а не входить в них. Таковы
были две противоположные одна другой метафизические
концепции, которые предстали перед философией.
Был выбран первый путь. Причина этого выбора заключ
ается, несомненно, в стремлении разума действовать по
кинематографическому методу, столь естественному для
нашего интеллекта и так хорошо приспособленному к
требованиям нашей науки, что нужно дважды увериться
в его спекулятивном бессилии, чтобы отказаться от него
* Там же, II, 36 Ь и след.
Спиноза и Лейбниц 329
в метафизике. Но влияние древней философии здесь не
было бесследным. Греки, эти великие художники, навсегд
а упрочившие себе славу, создали тип сверхчувственной
истины, как и чувственной красоты, очарованию которых
трудно не поддаться. Лишь только хотят создавать из
метафизики систематизированную науку, сейчас же соск
альзывают на путь, ведущий к Платону и Аристотелю.
А достаточно войти в зону притяжения, где совершают
свой путь греческие философы, чтобы пойти по их орбите.
Так образовались доктрины Лейбница и Спинозы. Мы
не отвергаем заключающихся в них сокровищ оригинальности.
Каждый из этих мыслителей внес сюда свою душу,
богатую творческими силами и приобретениями современного
гения. У того и у другого - у Спинозы в особенности
- замечается напор интуиции, который ломает
систему. Но если устранить из обеих доктрин то, что дает
им жизнь и одухотворяет их, удерживая только их остов,
то перед глазами окажется тот же образ, который
Получается, если смотреть на платонизм и аристотелизм
через призму картезианского механицизма: систематизация
новой физики, построенная по образцу древней метафизики.
Чем могла быть на деле унификация физики? Вдохновляющ
ая эту науку идея заключалась в том, чтобы изолиров
ать в недрах Вселенной такие системы материальных
точек, чтобы можно было высчитывать положение
каждой из этих точек в любой момент при условии, что
известно их положение в данный момент. Но поскольку
определяемые таким образом системы были единственными,
которыми новая наука могла оперировать, и поскольку
нельзя было сказать a priori, удовлетворяет или не
удовлетворяет какая-нибудь система требуемому условию,
то было полезно всегда и повсюду поступать так, как
будто бы данное условие было реализовано. Существовало
методологическое правило, ясно указанное и настолько
очевидное, что не было даже необходимости его формулиров
ать. В самом деле, простой здравый смысл нам говорит,
что если мы владеем действительным орудием исследования
и не знаем границ его применения, то мы должны
поступать так, как будто эта применяемость была безгр
анична: всегда будет время поставить ей предел. Но
для философа должно было быть большим соблазном олицетворить
эту надежду, или, вернее, это стремление новой
330 Механицизм и концептуализм
науки и обратить общее методологическое правило в основной
закон вещей. Для этого нужно было перенестись
к пределу, предположить физику законченной и охватыв
ающей всю совокупность чувственного мира. Вселенная
становилась системой точек, положение которых в каждый
момент было строго определено относительно предшествующего
момента и теоретически допускало вычисление
для какого угодно момента. Словом, это приводило к
универсальному механицизму. Но недостаточно было просто
сформулировать этот механицизм; нужно было обоснов
ать его, то есть доказать его необходимость, оправдать
его. И так как существенным утверждением механицизма
является утверждение математической солидарности
между собой всех точек и всех моментов Вселенной, то
основание механицизма должно находиться в единстве
принципа, в котором слилось бы все, что есть рядоположенного
в пространстве и последовательного во времени.
Тогда совокупность реального предполагается данной разом.
Взаимоотношения рядоположенных в пространстве
видимостей зависят от неделимости истинного бытия. И
строгий детерминизм последовательных во времени явлений
выражает только, что бытие, как целое, дано в
вечности.
Новая философия должна была поэтому сделаться возобновлением,
или, вернее, перемещением древней философии.
Последняя брала каждое из понятий, в которых
концентрируется становление или которыми обозначается
высшая его точка, предполагала, что все они известны,
и соединяла их в одно понятие, форму форм, идею идей,
каким, например, был Бог у Аристотеля. Первая берет
каждый из законов, устанавливающих отношения одного
становления к другим и являющихся постоянным субстр
атом явлений; она предполагает, что все они известны,
и соединяет.их в единство, которое также должно служить
их полному выражению, но которое, как Бог Аристотеля,
и по тем же причинам должно оставаться неизменно заключенным
в самом себе.
Правда, этот возврат к античной философии совершался
не без значительных трудностей. Когда такие философы,
как Платон, Аристотель или Плотин, соединяют все
понятия своей науки в одно, они охватывают таким путем
совокупность реального, ибо понятия представляют сами
вещи и заключают в себе по крайней мере столько же поСпиноз
а и Лейбниц 331
ложительного содержания, как и вещи. Но закон вообще
выражает только отношение, и физические законы, в
частности, выражают только количественные отношения
между конкретными вещами: так что если современный
философ оперирует законами новой науки, как античная
философия оперировала понятиями науки древней, если
он сводит в одну точку все заключения физики, считающейся
универсальной наукой, - он оставляет в стороне
то, что есть конкретного в явлениях: воспринятые качеств
а, сами восприятия. Его синтез, как представляется,
должен обнимать только часть реальности. На деле первым
результатом реальной науки было разделение реального
на две половины - количество и качество, из которых
одна была отнесена на счет тела, другая - на счет
души. Древние не воздвигали подобных барьеров ни между
качеством и количеством, ни между душой и телом.
Для них математические понятия были такими же понятиями,
как и любые другие, они были родственны другим
понятиям и вполне естественно входили в иерархию идей.
Ни тело не определялось тогда геометрической протяженностью,
ни душа - сознанием. Если уи^П Аристотеля,
энтелехия живого тела, менее духовна, чем наша "душа",
то это потому, что его стюца, уже пропитанное идеей, менее
телесно, чем наше "тело". Разрыв между двумя член
ами не был еще, таким образом, окончательным. Но он
сделался таковым, и с того времени метафизика, нацеленн
ая на абстрактное единство, должна была или примириться
с тем, чтобы охватывать своим синтезом только
половину реального, или, наоборот, воспользоваться абсолютной
взаимной необратимостью обеих половин, чтобы
на одну из них смотреть как на перевод другой. Различно
звучащие фразы скажут различные вещи, если они прин
адлежат одному и тому же языку, то есть имеют между
собой известное звуковое родство. Напротив, если они
принадлежат двум различным языкам, то именно в силу
радикального звукового различия они смогут выразить
одно и то же. То же самое относится к качеству и количеству,
к душе и телу. Именно потому, что между двумя член
ами была порвана всякая связь, философы вынуждены
были установить между ними строгий параллелизм, о
котором древние и не помышляли, и считать их переводом
друг друга, а не обращением одного в другой, словом,
субстратом их дуализма сделать основное тождество. Син332
Механицизм, и концептуализм
тез, до которого поднялись, сделался поэтому способным
обнять все. Божественный механизм заставил соответствов
ать одно другому - явления мысли явлениям протяженности,
качества - количествам, души - телам.
Этот-то параллелизм мы находим и у Лейбница, и у
Спинозы, правда, в разных формах, по причине неодинакового
значения, придаваемого ими протяженности. У
Спинозы оба ч
...Закладка в соц.сетях
